Любовь бывает разной

      Как же давно это произошло. Пришлось попрощаться, время берёт своё. Уходит тот огонёк, кремень больше не даёт искру. Но если в зажигалке ещё есть топливо, то и кремень можно сменить. Внутри Ромки топлива было хоть отбавляй, даже спустя столько времени. Жить на одной территории тяжело. Негде спрятаться, укрыться от этих ощущений. Они всё ещё здоровались, не бросались недовольными взорами. Лишь добродушные улыбки, рукопожатие в знак уважения.       Сегодня ровно год. Ровно год назад фраза «Я тебя люблю» перестала звучать из уст Антона и Ромы в отношении друг друга. Разговор не был приятным в плане своего содержания, но и не был полон злобы, обид и огорчений. Иногда, держать гораздо труднее, чем отпустить. Так они и решили в тот день, когда всё дошло до своего, казалось бы, конца. Вернуться в прошлое нельзя, также как и вернуть былые отношения. Лёгкие, безмятежные, конфетно-букетный период. Проблемы всегда решаемы, но не тогда, когда совсем нет сил их решать. Каждому хочется, чтобы отношения давались легко и всё всегда было хорошо. Хотя как это "хорошо"? Хорошо им было вместе, бок о бок, во время душевных разговоров, воспоминаний, построений планов на жизнь. Но так не может быть всегда.       Приходилось многое замалчивать, терпеть, но каждому терпению приходит конец. Рома часто думал о том, что всё идёт к концу, а Петров эту мысль лишь озвучил вслух.       — Мы оба устали, просто ты боишься сказать это. Но ссоры изо дня в день выматывают меня. Я не могу так, пойми. Мы оба не меняемся, не пытаемся что-либо исправить, а сейчас обещать друг другу, что всё будет хорошо, как мы это делали раньше, я смысла совсем не вижу. Зачем обманывать себя? — сказал тогда Антон.       Парни сидели у реки, непривычно далеко друг от друга. Пятифан печально смотрел на не менее грустный взгляд Петрова, который излучали глаза сквозь очки. Вечерняя темнота прятала большую часть эмоций и даже слёзы, которые блестели на глазах Ромы. Они так просились побежать дальше, но он мужественно продолжал их держать в узде.       — Может, ты и прав, — на выходе ответил Пятифан. — Нам, возможно, будет легче проскучать друг за другом, чем страдать рядом, — Рома поднялся, отряхнулся от налипшей на штаны травы. — Но знай, что любить я тебя меньше не стал. И вряд-ли когда-нибудь стану. Просто будь счастлив. Не останавливайся и уверенно иди к тому, чего хочешь ты. Теперь ты можешь не оборачиваться на моё мнение, на мои желания, а всё делать для себя. Раскрой свои крылья так, чтобы их видели все. И также не забывай, что если я буду тебе нужен, то двери всегда открыты.       Антон улыбнулся. Он поднялся следом и похлопал Пятифана по плечу. По телу прошла дрожь, стало невыносимо больно. Но слёзы Рома вновь сдержал, выдавая лёгкую улыбку.       Петров стремительно отдалялся. Пятифанов боролся с желанием сейчас же догнать его, раскаяться во всех смертных грехах, вновь обнять. Но это будет минутная слабость обоих. Потом всё вернётся на круги своя. Проще переждать, просто переждать.       Пережидал Рома уже год. За это время он привык жить сам. Без прогулок, без нежного общения, прикосновений. Даже привык мириться с лёгкой, неконтролируемой дрожью от каждого рукопожатия при встрече. Тяжело было сдержаться и просто отпустить руку, а не начать её нежно поглаживать. Сердце сжималось, голова кружилась и всё это от пары взглядов и рукопожатия. Через пару минут отпускало, но в моменте всё это ощущалось вечностью.       Пятифан внутренне очень радовался, что злополучная годовщина подходила к концу. Часы вот-вот должны были отстучать двенадцать. Родителей не было дома, оба на очередных гулянках. Было немного завидно, что даже у них есть общие развлечения, которые поддерживают брак. Пусть с точки зрения морали развлечения эти не были нормальными, но факт оставался фактом – Пятифановы старшие были всё ещё вместе и даже в порыве алкогольного опьянения могли обняться, поцеловать друг друга. Они не были обремены проблемами в браке, не утруждали себя углублениями в эти заботы. Всё было так легко. От этого и возникала зависть. Двое запущенных алкашей держались вместе уже лет тридцать, а здравомыслящие, искренне любящие ребята не смогли преодолеть рубеж даже в два года. Странно всё это.       Погода была прохладной. Весенний ветер качал ветви, тихо постанывая в хилой оконной раме. Рома бесцеремонно курил прямо в доме. Жилище было погружено во тьму, даже тусклая лампочка не утруждалась освещать стол на кухне. Пятифан глядел в окно, рассматривая каждое хаотичное движение деревьев. Луна разбавляла небосвод тусклым светом, периодически прячась за редкими облаками. Возможно, самому земному спутнику было тоскливо от сегодняшнего дня и он пытался отвести взор за облаками. Рома чувствовал нечто подобное. Хотелось спрятаться за какой-то оградой, прикрыть разбушевавшуюся внутри тоску и горечь воспоминаний. Не вспоминалось плохое, лишь хорошее. За весь этот протяжный год Пятифан не смог зациклиться на какой-то плохой ситуации, чтобы ставить её в пример, как бы восклицая: «Вот видишь! Не было всё так хорошо, как ты воображаешь». Но в воспоминаниях всё и правда было хорошо, убедиться в обратном никак не выходило.       В дверь послышался негромкий стук. За шумным дыханием ветра Рома не сразу его услышал. Думал, что это ветки об окно бьются. Но всё оказалось иначе, когда стук неоднократно повторился. Пятифан устало поднялся со стула и направился разузнать, кто же его беспокоит в столь позднее время. Пропустив банальную фразу «Кто там?», Рома отворил дверь. До чего же велико было его удивление, недопонимание и даже прорвалась радость, когда он увидел Антона. Петров устало облокачивался на дверной косяк и покачивался не хуже веток деревьев. Рома не сразу, но крайне быстро, понял, что Антон нетрезв.       — Я уж думал не пустишь. Как никак, даже не друзья больше, — усмехнулся Антон.       Пятифан нахмурился от неприятной колкости, но отвечать на неё не стал.       — Что-то случилось? — спросил Рома, изучая поведение Петрова.       Антон отпрянул от своей опоры и, покачиваясь из стороны в сторону, широко развёл руками.       — А я, может, соскучился! Во как.       В груди Ромы что-то сжалось. Шанс сейчас побыть рядом с пьяным возлюбленными, который наутро об этом пожалеет, был вполне привлекателен. Но не будет ли это самая большая ошибка в его жизни? Этого никто не знает. Наплевав на все голоса разума, Рома приоткрыл дверь шире и жестом пригласил войти.       Антон прошёл в прихожую и, казалось, немного отрезвел. Он перестал так сильно шататься, но с лица не сходила глуповатая, пьяная улыбка.       — Тебе чаю, может? — спросил Рома, продолжая изучать Петрова.       — Можно и чаю. Только без сахара, некрепкий.       — Я помню, — слегка закатывая глаза, ответил Пятифан.       «Неужели он думает, что я, блять, уже всё о нём забыл? — мысленно воскликнул Рома. — Я забыть его привычек не смогу даже после своей смерти».       Антон прошёл за стол, небрежно роняя себя на стул и потирая лицо ладонями. Происходила попытка отрезветь, но она была безуспешной. Простыми касаниями это состояние не снять. Возможно, Ромкины руки могли бы отрезвить? Или только сильнее опьянить?       Рома, поставив перед гостем кружку, сел напротив и принялся разглядывать любимые черты лица. Всё оставалось неизменным. Петров был таким хрупким, аккуратным, до одури манящим грубоватого Ромку. Можно громогласно сказать, что он идеален. Не объективно, не для кого-то, только для Пятифана. Плевать, в общем-то, было на тех, с кем мнение об Антоне могло разниться. Даже неприятно было думать, что кто-то другой может глядеть на Петрова с такими же мыслями. Изучать его любящим взглядом, хотеть прильнуть к этим губам, касаясь так осторожно, насколько это только возможно. Вдруг, это уже делает кто-то другой? Рома ведь не может знать обо всём. Но Антон бы не пришёл именно к нему, если бы горизонт устилал новый человек.       — Как дела хоть у тебя? Расскажи что-нибудь, а то молчим, как дураки, — начал Петров, отпивая чай.       — Ничего особенного. Как Бяша уехал на учёбу, так дома и сижу, — пожал плечами Рома. — А ты как?       — Точно также ничего примечательного. Сегодня, вот, расслабиться решил, но норму перевыполнил, — Антон снял очки и стал массировать глаза указательным и большим пальцем. — Ты извини, мне не стоило приходить. Лишний раз давлю на тебя своей бухой миной, — Петров хотел подняться, но Рома резким, но не грубым движением взял его за предплечье.       — Стой, лучше останься, — Пятифан быстро пожалел, что сформулировал мысль именно так. — Тебя родители порвут, если ты так домой явишься.       Казалось бы, хороший аргумент, который отметал вариант того, что Ромке самому безмерно хочется, чтобы Антон остался и побыл рядом хоть немного.       — А ты разве не против? — осторожно спросил Петров, усаживаясь обратно.       — Вспомни, что я тебе говорил. Мои двери для тебя всегда открыты, — улыбнулся Рома, неосознанно поглаживая большим пальцем руку собеседника.       Антон улыбнулся и устремил взор в Ромкины глаза. Горели они как и прежде, в них читалась искренность, любовь и эмпатия. Сейчас на душе стало тяжело уже обоим. Нахлынули воспоминания о том самом разговоре у реки. Сопровождалось это сожалением о принятом тогда решении. Но исправить прошлое нельзя. Или же нет?       Петров уложил поверх руки Ромы свою, осторожно проводя пальцами по грубоватой коже. По телу Пятифана прошлась волна мурашек. Давно забытая нежность осторожных касаний разводила огонь внутри. Простой костёр перерастал в настоящий лесной пожар. Всеохватный, убивающий всё живое на своём пути. В этом пожаре они стояли вдвоём, будучи его зачинщиками. Он не обжигал, не делал больно, лишь согревал.       — Ты, может, сейчас пошлёшь меня, но… Я часто думал о том, что случилось. Волей неволей как-то задумывался, что, может, зря мы всё это затеяли? — неуверенно произнёс Антон.       — Думаешь, я не жалел о том, что так легко дал тебе уйти? — перекрестив свои пальцы с Петровым, усмехнулся Ромка. Не было в этой эмоции насмешки, лишь некое сожаление, скрытое за улыбкой. — Я же до сих пор люблю тебя.       Антон продолжал улыбаться, но молчал. Неловкая тишина, влюблённые взгляды, как раньше. Рома улыбнулся, притянул руку Петрова к себе и прильнул губами к тыльной стороне его ладони, оставляя мелкий ожог губами. После Пятифан прижался щекой к месту поцелуя. От удовольствия он прикрыл глаза. Сейчас Рома напоминал кота, который нежится к хозяину. Антон провёл свободной рукой по волосам парня. Атмосфера складывалась такая лёгкая, безмятежная, будто никакого расставания никогда и не было. Они всегда были вместе, никогда не расходились и не пытались забыть друг друга. Чувства никогда не угасали, всё как и прежде.       Рома прервал эти касания своим подъёмом из-за стола. Он подсел к Антону рядом и осторожно прижал его к себе. Петров прильнул к теплой груди Пятифана, ощущая сильный стук сердца. Дыхание обоих было учащённым. Говорить ничего совсем не хотелось, лишь осторожно касаться друг друга, впитывать запах, согреваться в прохладный вечер. Лунный свет сквозь окна обнимал обоих. В тусклых лучах оба выглядели в разы красивее, подчёркивалось то, что ранее замечено не было. Возможно, Рома просто перенял лёгкое опьянение Антона, но сейчас это не было так важно.       Петров перевёл внимательный взгляд на Ромкино лицо. Губы ощущались магнитами с разными полюсами, которые притягивались друг к другу неосознанно. Сердце остановилось в предвкушении. Рома неспеша потянулся к сладостным губам. Осторожное касание. Влажные губы Антона, которые он всё время облизывал на нервной почве, контрастировали с подсохшей корочкой на губах Ромы. Петров всегда ругал Пятифана за пагубную привычку грызть губы, что даже помогло. Но после расставания Рома забросил все попытки избавиться от этого и перманентно ходил с тёмными ранами. Конечно, сейчас Антону меньше всего хотелось обращать на это внимание. Желание вновь ощутить забытое чувство нежного поцелуя было доминирующим.       Поцелуй был робким. Касания были еле ощутимыми. Рома заметно боялся навязчивости, не хотел наступать резко, стараясь ощутить одобрения телом Антона. Петров же хотел излить накопившееся за долгое время возбуждение в один поцелуй. Алкоголь бил по гормонам, подначивая воплотить фантазии, которые виделись последний год во сне. Рука Антона крепким хватом упала на шею Пятифана, втягивая в более жадный, страстный поцелуй.       По спине Ромки прошёлся холодок, но в местах, где он соприкасался с Антоном, всё пылало ярким огнём. Рома чувствовал подступающее возбуждение. Поцелуй возвращал его в прошлое, пробуждал подавленные чувства, которые он хотел излить. Вновь ощутить ту нежность, что была между ними раньше. Вспомнить любимое утончённое тело, его тихие вздохи от каждого движения, как некрепкие руки оставляют ожоги по всему телу. Вспомнить, как они горели друг другом. Топливом для последующих действий, которые Пятифан хотел воплотить, не было простое возбуждение. Это инстинкт, который есть у каждого живого существа. Дело здесь было в чём-то ином. Он пылал вовсе не желанием удовлетворить физическую потребность, а чувствами к Антону, вызвавшими такую реакцию.       Петров медленно разорвал поцелуй и повернулся к Роме, сидя теперь ровно друг напротив друга. Антон прильнул к шее Пятифана, оставляя на ней укусы и поцелуи. Рома поддался немного вперёд, тяжело выдыхая после очередного ощущения островатых клыков на себе. Петров сжимал руки на ноге Ромки после каждого его вздоха, ощущая как кровь подступает к паху.       Пятифан почувствовал, как учащается сердцебиение, а пах предательски болезненно пульсирует. Слегка неловко ухватившись за руки, парни отправились в комнату. Рома запер дверь на щеколду, ограничивая себя и желанного возлюбленного от внешнего мира. Лишь бы только не упустить этот миг.       Антон повалил Ромку на кровать, после чего навис сверху. Пятифан осознавал, что того застенчивого и неловкого в интиме Петрова больше нет. Он давно исчез либо же проснулись все потаённые желания спустя столько времени. Антон схватился за воротник Ромкиной футболки, после чего прильнул к его губам крепким поцелуем.       Спустя пару минут Петров немного расслабился и перестал опираться на колени. Таким образом оба оказались «ширинка к ширинке». Рома не сдержался и тяжело выдохнул, сжимая рубашку на спине Антона. Петров уловил реакцию возлюбленного, после чего пару раз совершил толчки бёдрами, создавая трение через тонкую ткань. Антон принял сидячее положение, подтягивая за собой Ромку за воротник. Далее его руки скользнули к подолу футболки, освобождая торс Пятифана. Петров провёл рукой по напряжённому прессу. Кожа была такой горячей, что удивительным казалось отсутствие пара.       Рома стал осторожно расстёгивать пуговицы рубашки. Разъехавшаяся в стороны ткань давала Ромке возможность вспомнить утрамбовавшиеся в памяти пейзажи. Нежная кожа, практически без волос. Лишь недлинная линия тянулась от пупка, после скрывалась за ремнём на штанах. Пятифан скользнул под рубашку, проводя ладонью до его спины, после чего прильнул губами к шее, постепенно опускаясь к ключицам. Антон зарылся руками в Ромкины волосы, сжимая их после каждого поцелуя.       Душа и тело хотели продолжения, но спешить было вовсе без надобности. Желания метались от крайности к крайности: спешить как можно быстрее или же растягивать каждое мгновение на часы. Антон, вторая рука которого почти срослась с Ромкиным прессом, опустил её ниже, нежно проводя пальцами по паховой зоне. Следующие пару мгновений для Пятифана были туманны, он совсем не замечал как разворачиваются события. Но чувствовал, как другая рука Антона, оставляя горячие касания на спине при спуске от волос, застывает на резинке штанов, а после опускает её вместе с нижним бельём. Рома опёрся на руки за спиной, давая Петрову волю действий.       Антон действовал решительно, немного спешил, но сдерживать себя он совсем не хотел. Он знал, что Ромка любитель прелюдий, но не заострял внимания. Обхватывая горячий орган руками, Антон прослеживал как и какой мускул вздрагивает на лице Пятифана. Он анализировал, вспоминал чувствительные точки так, будто когда-то их забывал.       Рома закусил губу, сдерживая стоны. Пятифан знал, что сейчас с ним его Антон. Антон, который знает каждый сантиметр тела, замечает всё, вплоть до мелочей. Ни с кем больше так не будет, потому что никто не сможет запомнить всё в таких деталях.       Движения Антона стали более ощутимыми. Рука становилась твёрже, разгоняя кровь внутри. Рома негромко постанывал, но больше без стеснения. Он взглянул на Антона, улавливая его горящие глаза. На очки опускался локон, который был осторожно убран за ухо. Рома прильнул к губам Петрова. Осторожно, медленно. Поцелуй прерывался негромкими, краткими стонами. Голову кружило каждое последующее касание.       Рома осторожно взялся за запястье Антона, прерывая его движения. Хотелось продолжения, насладиться всем и сразу. Но неспеша. Петров уловил намёки партнёра и стал сбрасывать штаны. Пятифан затаил дыхание.       Антон крепко обхватил Ромкины плечи и стал осторожно опускаться ниже. Рома был осторожен как никогда, только бы не испортить заветное мгновение. От самого паха до макушки прошёлся импульс тока, вылившийся в синхронный стон. Стадо холодных мурашек прошли путь по всему телу. Антон закусил нижнюю губу и опустился ещё ниже. Напряжение пропало с его лица, глаза закатились, а руки чуть ослабили хватку. Рома прильнул лёгким поцелуем за мочку Антона. Чувствительная точка была зацеплена весьма метко, ведь движения Петрова стали чуть смелее и навязчивей.       Рома чувствовал, что долго не продержится, но каждое мгновение записывал в память, как в блокнот. Чувствовались недлинные ногти Антона, проходящие путь от лопаток до поясницы после каждого движения. Хотелось прокричать: «Оставь на мне как можно больше шрамов! Только бы было что-то кроме воспоминаний!».       Совершив несмелый толчок уже со своей стороны, Рома ощутил, как подступает судорога, сопровождаемая ощущением полного физического удовлетворения. Казалось, что излилась из него не только семенная жидкость, но и любая мысль из головы. Рома опустил взор, заметив всё ещё крепко эрегированный орган Антона. Ему не хватало всего пару мгновений, что Пятифан хорошо понимал, потому ещё несколько раз поддался вверх. Петров закинул голову назад и громко простонал. После Рома почувствовал на себе тёплую жидкость, которая неспеша опускалась по кубикам пресса.       Антон, тяжело дыша, глянул на покрытое испариной Ромкино лицо и улыбнулся. С лица Пятифана улыбка не сходила ни на мгновение, обнажая ярко выраженные клыки. Петров оставил на щеке Пятифана поцелуй и поднялся. Оба молчали, говорить было совсем нечего, но одновременно хотелось так много сказать.       Рома достал из-под кровати стопку салфеток и стал вытирать заляпанные участки кожи. Антон вслух усмехнулся, прервав поиск нижнего белья.       — Боюсь спросить зачем ты салфетки под кроватью прячешь, — натягивая найденный элемент одежды, произнёс Антон.       — Ну так-с, Тош, одинокая жизнь она такая, — откровенно признался Ромка и залился смехом.       Петров подхватил смешок, после чего лёг рядом с Пятифаном, сбрасывая рубашку. Рома упал на спину, принимая Антона в объятия. Сердце всё ещё колотилось, но без боли и тоски, лишь от переполняемой радости. Петров уложил голову Ромке на грудь, обвивая его талию рукой.       Не спали парни ещё долго, погружаясь в воспоминания о былых отношениях. Много приятного удалось вспомнить, хотя со стороны Ромки оно никогда и не забывалось. О плохом никто и не думал, эти темы даже не поднимались. Пятифан думал о том, что теперь есть шанс начать всё с самого начала, заново прожить проблемы, научиться их решать иначе. Вспомнить как же было хорошо вместе и снова ощущать это изо дня в день. Думая о совместном будущем, Рома сразу и не услышал как Антон засопел.       Утро несмело проникало в комнату. Лучи солнца стелились по стенам, цепляя кое-где надорванные обои. Пятифан открыл глаза, улыбаясь. Но, повернув голову туда, где должен был лежать Антон, обнаружил пустоту. Лишь непривычно смятая постель доказывала, что он тут всё-таки был. Рома тут же взбодрился и осмотрел комнату. Брошенных ночью вещей не было, штаны не валялись на ковре, рубашка не ютилась где-то в ногах, а в доме царила тишина. Пятифан набросил футболку и поднялся с кровати. Но, осмотрев дом, осознал, что никого нет. Ботинок Петрова не было. Был лишь его запах, который стелился по дому, подобно сигаретному дыму. Рома иронично усмехнулся, ощущая как сердце пронзает острой иглой.       Приподняв футболку перед зеркалом, Пятифан осмотрел неравномерные царапины. На шее были еле заметные покрасневшие следы от укусов. За пазухой крылась горечь.       — Шрамы ты и вправду оставил, — констатировал Рома, — …только не те.       Пятифан крепко сжал волосы, сдерживая отчаянный вздох.       — Я знал, что так будет, — отрезал Рома, отходя от зеркала.