Новое наказание развратного пажа Бартоломью

Ты, дорогой читатель, возможно, помнишь развратного пажа Бартоломью, которого искусно наказал его старый господин барон за неуважение к кухонным девицам, созвав на ужин своих друзей. Так вот, послушай, какое новое наказание придумал для него господин совсем недавно, раз любишь такие поучительные истории! В один жаркий летний день, когда барон решил погулять с теми же своими друзьями по прекрасному саду, он вызвал Бартоломью, чтобы тот обмахивал их славное сборище большим веером. Солнце в тот безоблачный денёк пекло что надо, не жалело никого, и мальчик ухитрялся обдувать ветерком больше себя, чем хозяина и почтенных гостей, постоянно ссылаясь на то, что это веер, наверное, кривой, когда замечал их раздражение, а он, мол, старается, как может. Барон лишь усмехался и, когда они дошли до тенька дуба, решил раскрыть карты, зачем он на самом деле вызвал в сад этого бездельника. — Итак, Бартоломью, я собирался поговорить с тобой начистоту, — мягко начал барон, — Твой… Учитель права жалуется, что ты плохо слушаешь его уроки и вообще можешь иногда не появляться в его кабинете в назначенное время. Засим я подготовил для тебя одну проверку. Сейчас ты разденешься до нижней блузки и пробежишь десять кругов вокруг вон того здания. После этого я возьму свой любимый серебряный кубок и подставлю к твоему животу, и если ты так вспотеешь, что в него стечет капелька пота, то мне придется наказать тебя за леность — такой договор я с тобой заключаю. Глаза Бартоломью округлились от удивления, а личико побледнело. — Но, мессир, я ненавижу бегать! И какое вообще отношение это имеет к моим урокам права?! Я лучше знаю, что мне пристало учить! — Мне стыдно смотреть в глаза твоему уважаемому отцу! Он отдал тебя сюда, чтобы я обучил тебя всем наукам, а ты только и знай, что подвязки и туфельки клянчишь, да навар с супа снимаешь — повадился-таки к кухарке вместо уроков! — На этих словах барон дал пажу подзатыльник, не очень сильный, но так, чтобы тот присмирел, — А ну, раздевайся, мальчик, не то я просто выпишу тебе наконец десятку плетей и растирание ссадин солью за все твои прогулы! Поверь, твоя нежная спина, не знавшая в моем славном имении никакой поклажи, этого не хочет. — Эх, ну и молодежь пошла! — Решил вставить свое слово один из друзей барона, которого все, за исключением юнца, выслушали с большим вниманием и уважением, — Я ведь тоже когда-то был в пажах у одного рыцаря, и тот мне спуску не давал! В твоём возрасте, мальчик, я уже умел владеть мечом, разводить костер из цельного дуба и переплывать реку в доспехах, а на уроки ходил в монастырь за десять верст, пересекая дремучий лес, в котором жил злой великан! Бартоломью что-то пробубнил себе под нос о том, что старики совсем из ума выжили, разделся, бросая на господина строптивые взгляды (а скажу я вам, что для людей умных и искусных такие взгляды от нахальных юнцов бывают только в радость), и, вздохнув, медленно поплелся к углу каменной постройки. Он считал это испытание глупым и унизительным, но был уверен в своей победе и даже представить не мог, что ждёт его дальше. Бартоломью в жизни так много не бегал и понятия не имел, какого это, когда пот каплями течет по телу. Барон крикнул ему бежать и мальчик послушно пустился. Ах, как прекрасно поначалу развевались его мягкие, подобные жидкому золоту волосы и чистая камиса, чуть не оголявшая исподнее! Но жара и его телесная слабость делали свое дело, и вскоре он, к своему стыду, начал потеть. Уже на третьем кругу этого Ада пот вовсю струился по лбу пажа и стекал ко рту, где тот слизывал его языком в надежде хоть чем-то увлажнить горло; насколько мокрым и растрепанным он добегал десятый — думайте сами. В это время барону и его друзьям-сластенам девушки вынесли легкие холодные вина из погребка, свежие фрукты и немного свиного жирка с ягодами и медом, потому что этот десерт был сытным — этим они и подкрепляли свои тела (и чресла), ведя дружескую беседу и поглядывая на горемычного пажа. Обежав постройку в последний раз, мальчик, чуть не задыхаясь, из последних сил устремился к барону и чуть было не упал от усталости на траву, но гости подхватили его под мокрые подмышки и так подвели к господину. Барон пальцами убрал с лица Бартоломью слипшиеся от пота волосы и слегка подул ему на лоб, чтобы привести в чувство. Паж поднял глаза, обиженно уставился на барона, пытаясь отдышаться, и тут же вырвался из рук гостей, встав перед ним более или менее ровно, потому что ещё заботился о своем достоинстве. — Ты видел, мессир, я… Пробежал… Все пробежал… — Так он пролепетал и был, по сути, прав! — Видел! Но твоё испытание ещё не окончено, — Усмехнулся наш выдумщик-барон. Тут один из стариков задрал влажную камису Бартоломью, открыв взору лёгкие брэ и трясущийся животик, который паж попытался унять, но от этого только больше сбил дыхание. Барон подставил к животу этого пострела свой дорогой серебряный кубок с рубинами, оттянул пальцем его впалый беленький пупочек, и тут же три прозрачные капельки стекли по стенкам кубка. Господин выпрямился и показал Бартоломью его пот, красовавшийся на дне питейной посудины. — Целых три капельки, Бартоломью. Паж пошатнулся от этих слов, возвел к небу глаза и горестно простонал. Барон немного подождал, не скажет ли чего ему Бартоломью, кивнул в сторону каменного сарая, и четверо его самых крепких мужиков вынесли огромный черный котел, о котором никто кроме него понятия не имел, и дождался, когда те выставят его на солнышко. Когда чернь удалилась, господа с интересом его обступили и увидели, что котел полон какого-то белого порошка, похожего на гашеную известь. — Итак, мальчик, настало время для твоего наказания, — Обратился барон к Бартоломью, — Оно будет заключаться в том, что ты снимешь блузу и встанешь над этим котлом, опершись пальцами ног и рук на его края. — Отличное наказание, мессир, ничего не скажешь, особенно после того, как я вымотался! — Продолжал ерепениться дерзкий паж, сбрасывая на траву камису, превратившуюся в мокрую тряпку после его беготни, и демонстрируя гостям свои прелестные, блестящие от пота груди и подмышки, — И сколько мне так по твоей милости стоять? — Я отсчитаю пять минут и тогда сниму тебя. Поверь, бездельник, это будут очень долгие пять минут, но, отпустив котел, ты лишь усугубишь свое положение. Барон помог Бартоломью взобраться на котел, как то полагалось, и, убедившись, что тот хорошо обхватил края его горловины, отошёл в сторону. Ёмкость была большой и у пажа не было возможности как-то поменять положение тела, а летнее солнце донимало его — он напрягал все свои силы, а пот заливал длинные ресницы и капал на белую известку с его лица. Не в силах больше терпеть жару и напряжения мышц плечей и живота, Бартоломью уже меньше чем через пару минут расслабил тело и под гогот стариков наконец упал в известь. Порошок поднялся белым облаком и сразу облепил его мокрое от пота тело, личико и волосы. Он, чуть не плача, медленно поднялся, когда гости поутихли, но вызвал этим только новый взрыв хохота. Барон помог окончательно опозоренному Бартоломью вылезти и спуститься на траву, обхватив руками за талию — трудно словами описать, какое это было глупое зрелище — лучше самому увидеть. Он был итак почти весь изгваздан мелкой белой известкой, но хозяину этого показалось недостаточным, он снова подошел к котлу, чтобы набрать полные руки извести, высыпать ему на голову и растрясти по волосам. Затем он размазал известь по его спине и задней части ножек. Бартоломью всю дорогу корчил такие рожи, будто бы его били, и весь сжимался, но барону удалось запустить руки с известкой ему под мышки, заставив мальчика поднять руки. Господин неспешно погладил их сухими ладонями, отчего прилипшая было известь скаталась в комочки и отвалилась. — Матерь Божья, как же ты вспотел, негодник!.. — Причитал барон, с задором продолжая свое дело к удовольствию друзей. Юноша почувствовал, как твердеет его член, когда барон набрал ещё известки и похлопал руками по его подмышкам, чтобы облепить их этим белым порошком. Бартоломью захныкал от стыда, подумав, как его возбуждает, когда ему трогают подмышки. Это показалось ему таким нелепым и унизительным, ведь у других юношей его возраста уже были девчонки, и те даже, наверное, наслаждались их прелестями, а их члены вставали от поцелуев нежных девичьих губ — рассказать кому-то, что его дружок встает от прикосновений к такой нелепой части тела — какое позорище! Затем барон пригласил уже захмелевших и сытых друзей помочь ему, и вместе они вконец измазали пажа известкой, так, что она оказалась даже между его мягкими ягодицами — как же он извивался от щекотки, когда с него стянули уже стеснявшие член брэ и запустили туда руки! — О, Боже, мессир! Я не могу больше стоять, мои ноги подкашиваются от усталости! — Впервые после совершения справедливого наказания юноша подал срывающийся от смущения голос. — А по-моему, от стыда, мой милый мальчик… И стоять ты скорее не хочешь, чем не можешь. Что же, ложись на травку, если тебе угодно! Они отошли в тень дуба и опустились на траву. Паж жадно испил поданного ему прохладного вина, пристроил свою все ещё прелестную головку между ног барона и неуверенно положил руки за голову, смущенно ожидая продолжения (в первую очередь потому, что остальным кряхтящим старикам было не так просто к нему опуститься), и не ошибся — окружившие его гости сразу принялись за его нежные сосочки, подмышки, живот и уши, помня, до чего его можно довести такими ласками и щекоткой. Сначала они были достаточно осторожны, но с каждой секундой все более расходились, видя, как сладко это принимает юноша. Наш прелестник думал о том, что эти господа, которым он прислуживает, надолго запомнят вкус его пота, белое от известки лицо, и что его оказалось так легко укротить — ведь он теперь поддавался всем их нескромным касаниям, позволял щекотать и лизать себя, и, сгорая от стыда, одновременно возбуждался от этих мыслей еще сильнее! — Давай же, Бартоломью, покажи нашим гостям, как ты облизываешь свои потные подмышки, не будь таким капризным мальчиком. Они очень хотят посмотреть, как ты поможешь им, — сказал барон своему пажу, играя с его грязными волосами. Один из друзей барона тут же обхватил и повернул плечико юноши так, что скользкая от пота и слюны подмышечка Бартоломью, которой мог позавидовать на небесах сам святой Себастьян, оказалась прямо у его рта, и тот мог с легкостью вылизать каждую складочку. Вскоре мальчик не сдержался и даже начал иногда целовать свою подмышку. Старики чуть не рассмеялись от того, какой он стал безрассудный и несдержанный, но смекли, что это могло бы так сильно его смутить, что он перестанет играть в их игры, поэтому сдержали смех. Так они ещё какое-то время понежили и пощекотали его своими языками и пальцами, иногда целуя в податливые, дрожащие губы, которые теперь были так близко, пока барон не заметил, что в сад вышел помолиться старый кардинал, обучавший его самый прекрасный цветочек латинской грамматике и богословию. Священник уже утратил способность изливать семя, но барон знал, что его друг все также обожает чувственные наслаждения, поэтому решил пригласить присоединиться. Слуга Господа охотно подошёл к их собранию, спрятав коралловые четки в карман сутаны. — Ты ведь знаешь, друг, я не столь искусен и изобретателен по части удовольствий, как вы! — Кардинал смиренно прикрыл глаза и осенил себя крестным знаменьем, — Познание Божьей истины научило меня довольствоваться простотой и находить в ней красоту — мне больше по нраву зад. — Мы одобряем твой благочестивый ответ, отец. Делай с этим негодным потным проказником, что пожелаешь, только не повреди отверстие! — О, поверь, как бы я этого не хотел после того, как он перепутал святых апостолов Петра и Павла — мои силы уже не те… Кардинал опустился коленями на траву, обхватил ноги отупевшего от возбуждения Бартоломью и забросил их за голову мальчика. Таким образом его беззащитный, раскрытый зад оказался напротив лица священника, а пальчики ног, с которыми его господин надумал поиграть, касались травы у головы и были полностью во власти барона и его друзей. До того были прекрасными и нежными его пяточки, что сами ангелы не побрезговали бы приложить на них свои головы и вздремнуть. Впрочем, сейчас они были грязноватыми от бега по саду, поэтому лизать их барон не стал. Щекоча мягкие ножки своего пажа, которые крепко удерживали гости, барон проявил все свое искусство. Он умело чередовал поглаживания всей ладонью и простую щекотку, то нападал на его пальчики, то, едва касаясь одним ногтем, выписывал посередине какие-то еврейские письмена. Задорный старик даже вытащил гусиное перышко из своего берета и принялся водить им по пяточкам мальчика, то медленно, то ускоряясь в тех местах, где ему было наиболее щекотно, но не так, чтобы тот брыкался или попробовал куда-то откатиться. Когда барон замечал, что Бартоломью совсем сходит с ума от щекотки, то ласково проводил всем перышком по икрам или боковой части ступни, давая мальчику отдышаться и наслаждаясь его дрожащими постанываниями. В это время кардинал ласково вылизывал и целовал его не троганный таким образом ранее зад и яички. Это сладкое отверстие было столь узким, гладким и нежным, что щекотать его своим языком было старому кардиналу сплошным удовольствием — будто утыкаться лицом в белые розовые бутоны в саду подруги-аббатисы! Не забывал он и шумно вдыхать запах пота между его ляжек, так, что Бартоломью это слышал и чувствовал легкий ветерок, отчего приходил в ещё большее исступление от удовольствия и стыда. Гости так возбудились от этого зрелища, что принялись по очереди изливать семя на пажа, вытащив из-под одежд свои причиндалы. Они не старались попасть в его рот, хотя тот почти не закрывался от непроизвольного смеха — их семя брызгало и на бледные ляжки, и на внутреннюю часть коленок Бартоломью, и на его личико. Член мальчика тоже уже пришел в такое возбуждение от всех этих ласк, что тот вовсю стонал, лепетал какой-то бред и извивался, как от боли. Бартоломью открыл ротик и попытался язычком достать до головки своего члена, чтобы скорее прекратить эту муку, но только лишний раз позабавил барона и его гостей своими кривляниями — этот изнеженный мальчик, в общем, не отличался гибкостью, да и член его не был уж очень большим. Добрый кардинал, однако, сжалился, вспомнив удовольствия своей молодости, когда и он мог кончать, и своей костистой рукой помог Бартоломью до последней капли излиться прямо на его и без того чумазое заплаканное личико. После этого все потихоньку отдышались и поднялись с травы. Дрожащими руками паж кое-как оделся и был отправлен в замок. Наготу он прикрыл, но вид его от этого стал ещё более нелепым, ведь и его личико, и потные волосы были сплошь измазаны известкой и семенем — это так не сочеталось с его миленьким ярким нарядом, что старики не сдержали хохота. Через некоторое время Бартоломью встретился со своим учителем права — молодым юристом, и решил извиниться, также поведав о своем наказании в надежде на его сочувствие. А юрист этот был не в лучших отношениях и с бароном, и с кардиналом, что бы вы знали. Он называл себя «новым человеком», был против церковных судов, пышности мессы, насилия и даже не ел дичи, хотя брюшко каким-то образом отрастил славное. Барон поэтому думал, что этот стряпчий ворует яблоки из его сада и обжирается ими как не в себя, и держал его при себе, только потому что право тот знал отменно. Но это не суть. — Бестолковый юнец! — Воскликнул юрист, когда паж кончил свой честный подробный рассказ, и схватился за голову. Бартоломью похлопал своими милыми глазками, смотря на юриста. Конечно, то была сущая правда, но не того мальчик ожидал от учителя, заведя рассказ о своих злоключениях. — Смотри же — твой господин нарушил свой договор! Если бы ты прилежно учил мои уроки, то мог бы сказать барону, что целых три стекших в кубок капельки не есть одна, которая была условием наложения на тебя наказания, и уберёг бы себя от такого позора силой закона — это и было твоим испытанием! Тут и Бартоломью бы схватился за голову, если бы совсем не обмер от стыда. — Ушлый фарисей… — Проворчал из своего роскошного кресла кардинал, который отдыхал после дегустации новых вин в том же зале, — Скажи еще, что три ипостаси не есть один Бог, который есть условие твоего наказания на том свете за такие речи! Юрист лишь покосился на ловкого кардинала, встал и пошел по своим судейским делам. Кто из них был прав — это ты реши сам, милый читатель, как безошибочно подскажет тебе твоя совесть. И не думай, прекрасная девица или юноша, кто это читает, будто мягкость сегодняшних нравов говорит о том, что ты не заслуживаешь подобных наказаний за свои прогулы и невыученные уроки! А что до пажа Бартоломью, то он больше не пропускал занятий ни того, ни другого.