Бес

Солнце садилось, разливаясь алой речкой над горизонтом, заглядывая своим светом в окна. Дом Варвары был скромно украшен вазами с полевыми цветами, повсюду красовались ажурные шали и мягкие ковры. Пусть в помещении и было слегка прохладно, от его внешнего вида противоречиво веяло теплом и уютом. Хохоча в приложенную ко рту руку, Федор наблюдал, как рыжая пушистая кошка Машка гоняла Николая из комнаты в комнату с неистовым шипением, пока тот, едва сдерживая ругательства, ронял по пути то цилиндр, то накидку. — Дьявольское отродье! — рявкнул Гоголь, забежав за Федора и схватив его за плечи, прикрываясь им словно живым щитом, — Ваша Светлость, спасите своего верного слугу от смерти мучительной, будьте так любезны. — Моя Светлость не спасает трýсов, которые не могут поладить с обыкновенной кошкой, — отвечает Достоевский, смахнув пальцем проступившую во внешнем уголке слезинку, сорвавшуюся от затяжного смеха, пока рыжий клубок жерсти на ножках тихо рычал, исподлобья смотря на Николая, прятавшегося за царевичем. — Она не обычная, — вполголоса ответил шут, не покидая относительно безопасную зону и поглядывая на взбудораженную и взлозмаченную кошку из-за царевого плеча, — от нее ведьмой пахнет. Федор обернулся, вопросительно поглядев на своего путника. Не успев и рта раскрыть, он был перебит щебетом Варвары, что вносила крупную тарелку с различными яствами. — Уж простите, Ваше Величество, ничем более вас пригостить возможности не имею. С гулким стуком тарелка опускается на накрытый миловидной скатертью стол. — Все в порядке, мы не объедать тебя пришли, — Федор взял с тарелки небольшую сушку и надкусил, громко ею хрустя, — может тебе помочь с чем-то? Авось что-то тяжелое перенести надобно? Девица задумалась, неосознанно накручивая на палец край роскошного, расшитого златыми нитями платка — подарок Достоевского. — Разве что самовар на этот стол. — Да, конечно. Веди. Варвара засеменила в другую комнату. Федор же, зажав между зубов и придерживая губами остаток сушки, направился за Гончаровой, как вдруг его назад за ткань кофтана оттянули Николаевы руки, а сам он прошмыгнул вслед за Варварой. Достоевский далеко не сразу опомнился, но как пришло озарение происходящего, он почувствовал, как стремительно алеет лицо от возмущения. Да, конечно, Николай в разы сильнее Федора, но это же не повод отбирать у него возможность почувствать себя мужчиной и помочь своей названной падчерице. Пыл остывает также быстро, как и возникает, когда слух Достоевского из другой комнаты улавливает ласковые, успокаивающие сюсюканья девушки с кошкой. Гоголь прошел в комнату и водрузил самовар на стол, Варвара вскоре тоже показалась, удерживая три чашки в одной руке, а в другой — Машку. Николай встречается глазами с тяжелым взглядом Федора и неловко улыбается, поджимая губы, дескать, не серчай. С царевича он переводит взгляд на проем в другую комнату и замечает висящую на стене карту. — Варюшка, а для чего вам это, — указывает пальцем, — на стене-то надобно? Варвара следит взглядом за перстом Николая, а потом слегка улыбается, поставив чашки на стол. — У меня кошка Машенька ученая — как впервые карту увидела, так не отходила от нее ни на шаг часами, рассматривала. Вот я и решила повесить на видное место. — Карту рассматривала? Кошка? — скептически глядит на девушку Федор, переспрашивая. Хотел было еще что-то спросить, но Николай вихрем прошел мимо, направляясь в ту самую комнату. — Могу снять карту? — спросил Гоголь и, не дожидаясь ответа, стянул ее с гвоздей, вынося на кухню и растилая ее по полу. Варвара лишь робко кивнула, смотря на действия царевого шута, а потом и на самого царевича. — Что он делает? — спросила она своего условного опекуна, словно Николая тут нет. — Самому знать бы… — Федор опустился на корточки напротив Гоголя, смотря на карту, — что-то ищешь? — Нет не ищу, но возможно что-то ищет Машка. Достоевский с непониманием смотрит на мужчину, а потом на кошку, ютящуюся передними лапами на плече Варвары. Николай уже приподнялся, протянув руки к кошке. — Можно ее на минутку? Девица кивнула, сняв с плеча комок рыжей шерсти, отчаянно цепляющийся за широкую бретель сарафана, и передала в красные бархатистые руки. Кошка встрепенулась, зарычала, шерсть встала дыбом. Гоголь недовольно поморщился, глядя на нее. — Ну и морда отвратительна- Ай! — едва ли не выронил животину с рук, когда ее острые когти впились в кожу над первой пястной костью, — Федор, забери ее! Даже не пытаясь сдерживать хохот, Достоевский взял Машку в руки, тоже морщась, но не от выражения морды, а от летящей вокруг шерсти. — И что делать с ней? — Поставь рядом с картой, — Николай оценивал ущерб от когтей в виде затяжки на перчатке, на руку даже не посмотрел — все равно сама заживет, — посмотрим куда она нас приведет. «Она не обычная: от нее ведьмой пахнет» — так сказал Гоголь, когда прятался за спиной Федора. Ведьмы по сути являются людьми, так что она действительно может им как-то помочь… но что такого она может показать на карте? Решив не ломать голову над этим, Достоевский аккуратно опустил кошку на край карты. Та принюхалась, ступила мягкими подушечками на бумагу, кружа по линиям и пунктирам подобно пушистому облаку. Топчется на одном месте, мурлыкает всего один раз. Николай садится на корточки, смотрит на линию у ее лап. — Ну что там? — спрашивает Варвара, заглядывая через широкое бесовское плечо и накручивая край платка на палец. — Что-то между темным лесом и озером, — ответил Николай, запоминая изображение, — наверное, берег. Можно одолжить у вас карту? — Да, конечно, — не задумываясь отвечает девушка, не спорит, — а еще…мы кажется забыли про чай… — Точно! Чай, — невесомо, чисто символически пинает кошку под зад шутовским ботинком, сгоняя ее с карты и скручивая бумагу в рулон, — совсем отвлеклись. Федор не задавал вопросов — знал, что позже Гоголь сам все расскажет. А пока они просто попьют чай с Варварой. Стоит отдохнуть, пока есть такая возможность, ведь подготовка к коронации наверняка заберет все силы…

***

— Если я царь, то почему я не могу отменить коронацию? Все ведь должны меня слушаться, разве нет? — возмущался Федор, рассматривая увесистую державу в руке, — вся эта суета меня раздражает, да и ни к чему она… Все эти вопросы были ни к чему. Достоевский знал, понимал и осознавал своё положение. Без пяти минут он царь. И хотя власть, казалось бы, считалась частью его титула, Фёдор был далеко не властелином своей судьбы. Родиться с золотой ложкой во рту было явно не его желанием. Ах, интересно, каково было бы родиться крепостным крестьянином? С одной стороны, пашешь с первого луча солнца до самого его захода на помещичьих угодьях, платишь оброк и из кожи вон лезешь, дабы прокормить семью из десяти человек. С другой же, живёшь себе бездумно, потому что думать некогда, а когда и выдастся свободная минута, думать о горестях сил не хватит. Да и знаний. Нет уж. крепостным быть не хочется. А вот помещиком родиться было бы славно. Сколько бы Достоевский не предавался этим «бы», его происхождение и, следственно, нынешнее положение сейчас остается неизменным. Но это не значит, что душенька Фёдора была спокойна нынешним положением дел. Иногда полезно кому-то высказываться. Поэтому риторические вопросы нудного характера продолжали ласкать и до того изнеженный слух Николая. Николай смотрит на царевича, подходит к нему из другого конца богато убранного зала, подготовленного к будущей церемонии. Шаг Гоголя легкий и бесшумный, несмотря на тяжесть его тела и твердость подошв его обуви. Он становится плечом к плечу к Федору, взяв из его рук «яблоко». — Традиции, Феденька, традиции, — произнёс он с кислой миной, как будто передразнивая того, кто когда-то это произнёс. «Яблоко» завертелось в его руках, перекатываясь из ладони в другую. Всё это сопровождалось меланхоличным взглядом Николая. — Не отвертишься, — подытожил шут. — К черту эти традиции! Они лишь отнимают время, они глупы! — эмоционально высказывает свое недовольство Достоевский. Услышь это его Отец или добрый Иван, Фёдор бы сейчас отхватил по самое не хочу. Царство им небесное. — столько суеты и нервов… неужели просто нельзя тихо-скромно сделать это все? Можно ведь, тогда почему я должен терпеть то, что мне в край осточертело за всю мою жизнь?! — было неприятно осознавать, что через это могла проходить вся его династия. Наверняка, его отец был только рад взойти на престол. Конфликт поколений. Переводя взгляд с державы вновь на Федора, Гоголь слегка улыбнулся. Каким бы человечным не был Николай, события им воспринимались, хоть и слегка, но легче. Всё-таки, не первый век живёт. — А я тебе не осточертел? — заулыбался он по своему, обыденно. В планах сейчас было утешить почти-царя. Если не утешить, то хотя бы отвлечь. И у Николая это всегда хорошо получилось. — А ты… а ты мне остобесел, — вот это каламбурец! Бес тихо хихикает, отложив державу на бархатную красную подушечку. Встав за спиной царевича он обнимает его за плечи, блаженно прикрывая глаза. Щекой своей бесовской, почти зажившей, касается его человеческой, идеально бледной и без подростковых изъянов. Делает отсчёт, за какое время дыхание Фёдора успокоится. Гоголь умеет чувствовать, когда люди нервничают. И это отнюдь не бесовской навык, а самый-самый человеческий. — Чего-сь ты так разнежничал? — без возмущения вопрошал Федор, посмотрев на Николая краем глаза, — неужто утешить пытаешься? — и сам положил длинные ладони на мускулистые плечи мужчины, которые даже под тканью рубашки казались горячими. — Хочу сдержать твой гнев праведный, ото греха уберечь, чтоб в порыве злости не зарезал никого, — шутит Николай, но сам не смеётся, а лишь мирно улыбается, чуть прищура глаза. — Порождение греха пытается меня от него отгородить? Как благородно, — Достоевский закатил глаза и позволил себе улыбнуться краем губ. Гоголь беззлобно фыркнул, отстранившись от Федора. — Кто б мог подумать, что ты не любишь соблюдать традиции. — Раньше любил, — буркнул царевич, расхаживая по корональному залу, — традиций стоит придерживаться тогда, когда нет других забот. А у нас с тобою их тьма тьмущая. Федор задумчиво замолчал. Тьма… она ведь совсем рядом, стоит за ним, следит за каждым движением золотыми очами. Николай и есть порождение глубочайшей тьмы, от коей не найти спасения. Становится дурно от осознания того, что лишь такое создание помогает Федору держаться на плаву. С другой же стороны Достоевский уверен, что все проблемы берут свое начало как раз таки из их первой встречи, которая легла на плечи царевича незримым проклятием. Зачем он надобен Николаю? Федор давно перестал ждать ответ на этот вопрос. Он чувствует, что правда ему не понравится, потому уже не хочет знать ее, ведь ничего не сможет с ею сделать. Ну не может же такого быть, чтобы беса в напарники ему Бог послал, как наказание! А может, это и не он, Фёдор, надобен Николаю, а Николай надобен ему. Достоевский не назвал бы себя фаталистом, но такая мысль кое-как, но утешала его. В чём бы не заключался этот дьявольский или божий заговор (теперь это имеет вес меньше всего) — с этим ничего не поделать. Лучше просто покорно сдаться и позволить проклятой сущности пить из него жизненные соки, пропитывая липкой тьмой и ужасом. — А если серьёзно, Фёдор, надо бы нам тебя как можно скорее на престол усадить, — как кот, приластился к плечу юноши Гоголь. Вдохнул его запах и блаженно прикрыл глаза, приобнял. — Не трави душу — и так плохо, — Фёдор брезгливо поморщился. Едва он захотел дёрнутся, чтобы отстраниться, как тут же Николай ему помешал, притягивая ближе и почти фиксируя. — Знаю я, знаю, что надо. Но неужели нельзя хотя бы на чуть-чуть остановиться? Сделать перерыв, а? От этого всего. — Разве что на пару часиков, пока спать будешь, — невесело пошутил шут, утыкаясь лбом в плечо парня. — Ты уязвим, и не только ты, к слову. Страна уязвима сейчас, как никогда прежде. — Не нужны мне твои лекции, только не сейчас, — снова попытался отдёрнуть руку Фёдор. — Да-да, я понимаю, но позволь напомнить, — тон Николая как будто стал острее. — Века три назад, если мне память не изменяет, случился казус, что трон на некоторое время остался пустым. Твой прапрапрапра- в общем, твой дед не успел короноваться к кончине отца. И помнишь, что произошло? Народ, заражённый идеями революции, поднял вилы и пошёл ко дворцу. А твой дед в это вре- — Умолкни. Достаточно, я понял, — Фёдор поник. Он опустился на софу. К тому моменту Николай успел от него отлипнуть. — Ну-ну, — хмыкнул Гоголь, вздергивая брови. Шут приземлился рядом. На какое-то время, отчёта которому не велось, повисло молчание. Не сказать, что оно было очень неловкое, но и приятных ощущений тоже не вызывало. Фёдор думал о своём, прикусывая нижнюю губу, а Гоголь молчанием проявлял солидарность. Атмосфера накалялась и действительно незаметно стала перетекать в неловкую. Николая успел заскучать. О сидел, упершись локтями в колени, поддерживая подбородок ладонью, и наматывал на палец светлый локон, меланхолично разглядывая узоры на ковре. Достоевский так и размышлял, не меняя положения тела. Но вот внезапно он вскочил, чем отвлёк Николая от преступающей дрёмы. Фёдор подлетел к окну и напряжённо опёрся об подоконник. Шумно вздохнул и впутал ладонь в волосы, оголяя лоб. — Чёрт, я же совсем ни к чему не готов! — он спрятал лицо в ладонях и сгорбился. — Бес, — тактично поправил его нечистый, уже поднимаясь с софы и тихо подходя сзади, кладя ладонь тому на спину. Достоевский хотел было бросить колкость, но вовремя сдержался и проигнорировал. — На мне впервые лежит настолько большая ответственность… Ещё в свой прошлый День рождения идея царствования казалась мне далёкой и…не знаю…не такой пугающей? У меня был отец, был Иван, была…поддержка. Хотя и без большого желания, я мог жениться на красивой девушке, как и следует сыну монарха. А сейчас что? Сейчас я чувствую, как утопаю в проблемах, как одно моё неверное решение может привести к краху всего. Всё было хорошо, пока- — Фёдор резко осёкся, вспомнив, с кем разговаривает. Рука на спине вдруг зашевелилась — напрягшиеся персты в символично кроваво-красных перчатках заставили ткань тонкого камзола натянуться в одном месте и превратиться в сплошное сборище мелких складочек в другом. Он все понял. — Коль… — голос царевича дрогнул, когда тепло вдруг исчезло с лопаток, оставив после себя неприятные мурашки, — я не хотел сказать ничего плохого… — Федор повернулся к Николаю, вглядываясь в его лицо в попытках понять его эмоции и реакцию, но именно сейчас, именно в такой напряженный момент его лицо не выражает ничего, словно посмертная маска. — Я все испортил, да? — тихо вопрошал бес, смотря в пол. В его голосе не было раскаянья, только внезапно нагрянувшее осознание. Хотя, он понимает, что изначально знал о последствиях вмешательства в мир людской. Чем все это закончится ему всегда было известно. Но… Николай даже не подозревал, что человеческое дитя, да и вообще любое другое живое существо, сможет заставить его отдалиться от своей праздной жизни, начать думать о ком-то кроме себя и стать человечным настолько, насколько таковым может быть сам человек, рожденный человеком, выросший им и умерший. Из всех существ ему вдруг приглянулось нечто, вышедшее из рода отвратных и алчных, но в то же время слабых существ — людей. Взгляд скользит по тревожному лицу Федора — он думает над ответом, беспокоится. Не о себе, не о своем пока что несущественном завтра, — о нем. О его чувствах. Его, инфернального создания, что существует ради совершения греха. Может… род людской еще сможет исправиться и действительно каждый его представитель будет заслуживать называться таким емким словом как «человек». — Я не знаю, что тебе ответить на это, — хрипло ответил Федор, сжимая обкусанными пальцами подол камзола, — может, не появись ты в моей жизни, были бы живы батюшка, Иван, Агата… — царевич, не в силах стоять на одном месте под пристальным взглядом, пошел неспешным шагом вдоль комнаты, — быть может, ты — посланное богом испытание, с которым я не справился… Он останавливается напротив лежащей на подушечке державы, берет ее в ладонь, словно взвешивает груз, взвалившийся на его обманчиво хрупкие плечи. — Даже если это так, я не жалею о встрече с тобой, — произнес Федор уже в разы тише, чтоб услышать его могло только бесовское ухо. В комнате словно стало светлее и легче дышать. Послышались легкие шаги позади, а после снова тишина, но присутствие за спиной ощущалось. — Повтори это снова, — на выдохе произнесенная Гоголем фраза долетела до ушей царевича подобно аромату яблоневых цветений: ненавязщиво и щадяще. — Я рад, что ты появился в моей жизни, даже если из-за тебя она пошла наперекосяк.

День коронации

Не было празднества. Не было торжественных поездок по городу в сопровождении пышной процесси и под рукоплескания и песни люда. Улицы никто не украшал, что уж говорить о ярмарках и громко представлениях. Не было ничего, кроме пасмурного неба над головой, когда они шли к храму. Федору казалось, что ноги едва ли его держат от истощения — духовный наставник назначил отвратительнейший семидневный пост, который кроме молитв с покаяниями да паломничества включал в себя и испытание продержаться на воде с хлебом. Федор и так ел мало, а после такой голодовки чувствовал себя ходячим трупом. На плечах висят золотистые бармы с ликами святых, пока Достоевский читал молитву «символ веры» — все в лучших традициях, детально до тошноты. Хотя Николаю сейчас явно не лучше, в соборе-то. —…Чаю воскресения мертвых, и жизни будущаго века. Аминь, — произносит Федор, наконец вдохнув, поскольку молитву читал на одном дыхании, чтоб не запнуться. В зале полная тишина, звенящая в ушах и мозге. Федор жмурит и резко распахивает веки, перед глазами все плывет. Как же хочется закрыть глаза и просто упасть, лежать плашмей на холодном полу. На макушку приземляется остроконечный головной убор из злата с меховой опушкой. Насколько Федору помнилось, сия шапка украшена растительным орнаментом и драгоценными камнями с крестом чуть больше вершка и жемчужной подвеской. Словно издали Достоевский слышит голоса, фразы, не долетающие до подкорки сознания. Его уставший взгляд встречается со слезящимися желтыми глазами Николая. «Ну и видок», — подумалось Федору, — «небось сам не лучше выгляжу», — правая длань обвивается вокруг скипетра, левая — хватает державу. Патриарх что-то бормочет, но Федор не пытается разобрать. Больной собакой он запомнится боярам, архиереям, священникам и слугам в день своего венчания на царство… угнетает: не хочется выглядеть перед ними столь уязвимым. На слуг плевать — и не таким его видели. Со стороны семьи стоял только Николай, который точно не станет осуждать. Хоть кто-то не станет. Жалко, быть может, со стороны выглядит это: ни отца, ни матери, ни других близкий: братьев иль сестёр — только шут, высокий и нелепый, особенно сейчас, хотя и стоял, одетый в бархатный камзол, под которым скрывалась льняная рубаха. Переминался с ноги на ногу, глаза жмурил и беспорядочно моргал. Такой теперь называется семья Фёдора. Нонсенс. Пусть смеются, что кроме шута никого нет, пусть шепчутся и смакуют на языке слово "фаворит", и пусть они будут правы. Потому и правда никого больше нет, потому что и правда фаворит. Во всех смыслах, какие только могут прийти на ум. Иногда не остаётся ничего путного, кроме как довериться и просто отдаться. Положиться на веру, что и сделал Достоевский. Нечисть — штука, может, и хитрая, но вовсе не продажная. В некотором роде, верная. Если вцепится во что-то, то просто так не отпустит. Фёдор, пропуская эти мысли, всё больше убеждался в том, что Гоголя в контексте нечисти рассматривать не может. Он Николай. Не человек. Не нечисть. Просто Николай, для которого одно пребывание здесь — пытка. Чихнувший патриарх вывел из дум. И, видно, наслал головную боль, к которой подключилась тошнота, присевшая где-то в районе кадыка, от запаха ладана, сим были пропитаны расписные стены. Что там дальше по списку? Миропомазание, причастие, раздача милостыни и пир…или сначала пир, а потом милостыня? Ах, ещё присяга. В голове не удерживается ни одной мысли, кроме… «Скорее бы это все кончилось.» Вдруг послышался нарушающий хор певчих шум, который с каждым мигом все нарастал. Мужской бас, разъяренный скрежет старушечьих голосов. Топот, грохот, эхо... Да неужели мятеж?! Стрельнула в голову мысль — и тело немедленно отреагировало: слух навострился, сонные глаза распахнули и резко прищурились, высматривая неладное. Мороз с плеч побежал по спине; сердце забилось, как зверь дикий в клетке. Напрягся Фёдор, но виду силился не подавать, авось показалось. Сам додумал, что мятеж. Совсем нервный в последнее время. С такой паранойей и кота уличного подозревать в шпионаже начнёшь. Уже хотел было выдохнуть и внимание перевести на мероприятие, как где-то что-то загрохотало и отчего-то стало жарко. Он обернулся на звук почти рефлекторно. По тяжелой шёлковой шторе стремительно расползалось пламя, окрашивая настенные фрески черным цветом. Огонь перепрыгивал с предмета на предмет, захватывал стены. Фёдора бросило в пот — от жара и от страха, неясно отчего в большей степени. Пряди взмокли, а одежда уже липла к телу. Даже сейчас всё не слава богу! Что же делать, что же делать?! Он озирался по сторонам, лица людей превратились в мираж — он их не замечал. Гоголь...где Гоголь?! Мысль о верном слуге обогнала мысль о том, что в помещении есть окно. Огонь оголил шторы. Снаружи тоже полыхало. Нет, танцевало. Язычки пламени, маленькие такие и острые, подпрыгивали вверх, меняли длину и подбрасывали искры. Пожар! Почему не тушат?! Федор торопливо бросил скипетр с державой на подставку для царских регалий. Скипетр не удержался и с гулом грохнулся на пол, покатился к стене. Достоевскому было плевать. Шапка полетела туда же — не до бутафории сейчас. Жарко, чёрт!.. Пелена под глазами — то ли от паники, то ли от того, что задыхается дымом — с его-то анемией то должно было случится ещё пару минут назад. Присутствующие паникуют, толпятся к выходу. Мужчины поснимали шапки, закрывая ими лица. Почему никто не спасает царя?.. Фёдор смотрел на них растерянно, глаза бегали по их головам. Его от них стало отделять разрастающееся пламя, словно прочерчивая черту. Достоевский оступился и попятился назад. хотя дальше некуда — всё пылает. как вдруг один из слуг делает шаг вперёд, выбиваясь их толпы. Неужели этот его спасти хочет? Только крохотная улыбка хотела образоваться на лице Фёдора, как его гримаса тут же исказилась ужасом. Слуга этот резко крутанулся вправо. Сапог его совершенно точно и сбил ближайшую лампаду ко всем чертям собачьим. Пламя со свечей перескакивает на роскошный ковер, быстро его съедая и почти за долю секунды подбираясь к ногам Федора. Достоевский лишился дара речи. Неужели это будет его конец? Страдал он столько для того, чтобы умереть сейчас? Из-за своих же людей? Мозг, прежде работавший как бешенный, словно отключился. В голове мыслей нет. Он смотрит, как огонь его окружает, смотрит на лица поданных. Спасения не ищет. — Что же вы, братцы, совсем не видите кого пускаете на трон? — звонко заговорил, как сейчас разглядел Фёдор, совсем ещё юноша, одетый по-дворянски, — царевич с нечистью связался, а вы его венчаете! Хор уже не пел, воцарилось молчание, нарушаемое лишь треском разрастающегося пламени. На лицах, слившихся в одно, разрасталась улыбка. Ждали, что царь ответит. Вдруг послышались голоса из толпы: сначала шёпот, а потом насмешки, а-ля "царь язык проглотил!". Грохотал смех, боевой клич, призывающий сжечь царя прямо здесь, в храме. Эхо отдавалось от стен и било в уши. Здесь уже не было слуг, были только предатели. — Я…я не… — пытался выдавить из себя оправдания, но безуспешно — дым обволакивает легкие, заставляя кашлять и утирать слезящиеся глаза. Дух из Федора резко выбивает чужая рука, схватившая его поперек живота. Это был Гоголь, явно смекнувший к чему все идет. Николай потащил царевича к запасному выходу, но языки пламени лизнули край его ботинок, когда он открыл эту дверь. А через главный вход нельзя — там их просто разорвут в клочья. Крепче прижав к себе паникующего Федора, Николай накрыл его своим плащом и рванул в огонь, вызволив себя и царевича из плена бунтующих.       А действительно ли вызволив?