Бес

«Машенька моя совсем хороша стала! Шерсть её, совсем как шёлк: блестит, переливается. И смышлёная она больно для кошки. Машенька смотрит на меня всегда проницательно, как будто понимает всё, что я делаю и говорю. Порой, после музицирования запрыгнет мне на колени и начнёт ладони мои облизывать, а потом мяукает так жалобно и о скрипку ластится. Первое время я всё никак не могла взять в толк: чего же кошечка моя хочет? А потом я решила поиграть ей на скрипке и, Вы не поверите, Ваше Высочество, она подпевать стала (по-кошачьи, конечно)! А иногда бывает оставлю я книгу на столе, отлучусь ненадолго, возвращаюсь — Машенька уже лапками силится страницу перевернуть. Право слово, я никогда не встречала таких умных зверей! Что же я ещё хотела рассказать… Ах, точно! Помните, я писала Вам о моей соседке, что Машеньку утопить хотела? Как узнала она, что кошка теперь со мной живёт, сразу заявилась ко мне. Не успела она к порогу моего дома подойди, как поскользнулась и упала прямо в грязь! Машенька так задорно мяукнула, и взгляд у неё был настолько насмешливый, что я едва не подумала, точно в ней живёт настоящий человек. Ваше Высочество, я жду не дождусь встречи с Вами. Хочу познакомить Вас с Машенькой. Я уверена, она Вам понравится. Пожалуйста, напишите мне, как Вы поживаете, как Ваше здоровье и как дела у Вашего шута Николая. Я буду очень ждать, Ваша Варвара » На том, под шумом проливного, медленно утихающего дождя, завершилось последнее письмо. Фёдор смотрел на него пристально, пытаясь объединить мысли. Воротник накрахмаленной рубашки неприятно щекотал шею, испещренную следами первой совместной ночи. Под глазами залегли привычные тёмные месяца. Он трёт острый подбородок и задумчиво стучит пальцами по столу. Макает перо в чернила и начинает строчить ответ. Врёт, преуменьшает всё плохое и обещает тотчас выслать денег. И денег он совсем не жалеет. Варвара приятная собеседница. Видно, Иван не только превосходный гувернёр, но и просто прекрасный, внимательный и ответственный отец: он изрядно потрудился над её воспитанием и образованием. Достоевский наскоро начеркал ответ. Торопится. Внизу его ждёт Николай уже как десять минут. Фёдор задвигает стул и накидывает на себя камзол, спешит.

***

Кони заржали, взмахнув гривами. Карета, пошатываясь из стороны в сторону, останавливается у старой церкви под тихое «тпру», слышащееся снаружи. Этой церкви, по меньшей мере, чуть больше двухсот лет. Она хорошо знакома с династией Достоевских. В ней крестили деда Фёдора, отца Фёдора и самого Фёдора. Чваканье грязи под копытами неугомонных кобыл, переминающихся с ноги на ногу, заставляет Федора брезгливо сморщиться: он уже представил, по какой грязи ему придется идти. Небо было пасмурное и точно гнетущее, нависающее, как что-то неизбежное. Солнце с утра поглощено кустистыми облаками. Воздух пах тревожностью. Засаленные лица крестьян мелькали то там, то тут. Старухи горбились и кряхтели, поднимали глаза и сплёвывали. Те, кто взглядом касался Достоевского, тотчас отвешивали поклоны. — Что с лицом, Федор? — непринужденно спросил Николай. Его привычная улыбка развеивала серость погоды, но видно было, что радость его была напускной. — Там грязь… фу, — Достоевский поджал губы. Снова пачкаться. Благо, на сей раз не в крови. Всё же он правильно сделал, что остановил выбор на непарадной одежде. Он был рад, что Николай последовал его примеру, вместо шутовского костюма выбрав чёрную крылатку с цилиндром того же цвета. — Ах, я уж и забыл, что передо мною особа голубых кровей… Не думал, что Вы настолько брезгливы, — он хихикнул, открывая невысокую дверку. Смешно, особенно после того, что произошло ночью. Брезгает грязью, а ночью касался плоти другого мужчины. — Могу понести Вас на руках, если вы соблаговолите. Только вот, что подумает общественность? — Николай подмигнул и тихонько ткнул молодого царя в бок. — Я не брезгливый, — вылезая с кареты, Фёдор рукой оперся о крепкое плечо Гоголя, спускаясь с неудобных, слишком далеко друг от друга расположенных и узких ступенек, — мне ненавистно ощущение неплотной почвы. Не более. — он предпочёл не реагировать на шуточки Николая. Не сейчас, не возле церкви. За спиной кучер повёз кобыл к коновязям, вонзённым в землю вряд. На коновязях были вырезаны узоры и рисунки животных, часто фигурирующих в сказках. Звон тяжёлых колоколов вызвал минутное молчание люда. Толпа подле церкви, завидев правителя, расступилась, образовывая проход к зданию. При виде Михаила, всеми любимого царя, люди ликовали, радовались, но сейчас мир словно всем своим естеством молил Фёдора оставить так и не занятый им престол: словно ему не рады. Ступая по грязи, напоминающей своей текстурой липкое тесто, он смотрел на высокие врата Божьего дома. Достоевский не рассматривал прихожан, не заглядывал им в глаза, только шёл и сосредоточенно смотрел вперёд, слыша позади шаги более тяжелые и редкие, нежели у Фёдора. Они прекратились, когда взгляд Достоевского уже упирался в ручку ворот. Он обернулся. — Не пойдёшь? — шёпотом спросил Фёдор, краем глаза замечая эмоцию толпы. Нечасто удаётся увидеть царского сына без гувернёра, но зато с личным шутом. Конечно, не все знали о том, кто есть Николай, какую он занимает должность на самом деле. Что уж говорить о его сущности… — Нет. Я подожду Вас снаружи, — Гоголю пришлось слегка наклониться, чтобы Достоевский его услышал. Гоголь не человек, а само порождение зла. По крайней мере, так считается в мире. Безусловно, Николай силён, но нахождение в святых местах уж точно комфорта ему не приносит. Он не может прикасаться к стенам храма. Вернее, может, но это чревато ожогами. Кивнув, Фёдор, приложив некоторую силу, отворил врата и прошёл внутрь. Шаги отдаются эхом, сопровождаясь грохотом позади себя: врата захлопнулись. Высокий потолок, или как его ещё называют, небеса, украшен фресками, сюжетами из Священных писаний, которые Достоевского заставляли учить в детстве. Небольшие окна под потолком освещают здание изнутри проходящим внутрь светом. Немного жутко. Пахнет ладаном и горячим воском, затхлостью. По Фёдору всякий раз бегут мурашки, когда он входит в храм. Здесь нельзя думать о плохом, и Достоевский старается не думать. Ему нужно покаяться. Мысленно рассказать о всех грехах безмолвным иконам. Из кармана он достаёт связку церковных свечей. Сначала он подходит к кануну перед Распятием. Ставит за упокой Ивана, отца, Агаты и того жалкого преступника. Достоевский просит прощение у всех и молится за их отошедшие души, хотя ото смерти отца не прошло положенных сорока дней. Юноша резко оборачивается, чувствуя чьё-то присутствие, будто кто-то знакомый дышит ему прямо в затылок и неразборчиво шепчет на ухо. Там никого нет. Фёдор выдохнул. Неуверенно, он поступью отошёл от Распятия и направился в правую часть храма, чтобы поставить свечу за здравие. Тем временем на улицу выкатился тучный священник, упитанный и с бородой, едва достающей землю. Рядом с ним мельтешит мальчишка-диакон в чёрном подряснике. Пузатый священник в одной руке держит кропило, а в другой — крест. Мальчишка, вытянув руки, несёт сосуд со святой водой. Прихожане незамедлительно потянулись к ним, обступая. Николай остался на месте. Он знал о таком ритуале, но почему именно сегодня? Неужто праздник? Гоголь нахмурился и постарался закутаться в крылатку, наблюдая за эпицентром. Нечленораздельные звуки служителя церкви забавляли и резали уши. Священник читал молитву и разбрызгивал воду. Прихожане крестились. Гоголь отошёл чуть подальше, продолжая пренебрежительно наблюдать. Чем дольше он наблюдал, тем хуже ему становилось. Глаза стало жечь. Находившийся внутри церкви Фёдор успел поставить свечу и теперь дочитывал молитву. После, сложив пальцы, перекрестился. Он хотел перекреститься, как положено, то есть три раза. Но внезапно икона, у которой он поставил встречи, вся точно ожила. Достоевский было подумал, что ему почудилось и собрался креститься во второй раз, как вдруг на иконе появились багряные капли. Фёдор испугался и не поверил глазам. Он отшатнулся, поняв, что это вовсе не его фантазия. Быстрым шагом он направился вон из церкви. Может, это гнев Бога за его грехи? Даже Бог решил покинуть Фёдора? С такими мыслями он выскочил наружу, где прямо в углу двери притаился недовольный Николай. Фёдор далеко не сразу заметил проводящийся ритуал. — Как Вы, Ваше Величество? Выглядите встревоженным, — Гоголь широким шагом оказался возле юноши, вглядываясь в его лицо. Глаза у Николая были красноватые, будто плакал. — Забудь, Николай. Лучше скажи, что с тобой, — Достоевский отмахнулся и уставился на шута. Тот и впрямь выглядел не очень хорошо. — Не беспокойтесь. Вы ведь знаете, что я не человек, — последнее слово Гоголь почти прошептал, озираясь на толпу. — Тебе нехорошо? — Достоевский робко дотронулся по руки Николая. Вся его строгость почти улетучилась. Он сделал, что должен был, теперь пора домой. — Немного, — поджал губы и вздохнув, ответил Гоголь. — Тогда, нам пора возвращаться, — Фёдор тоже хотел вернуться назад во дворец. Вместе с Николаем он торопливо направился прочь. Они шли вдоль растянувшейся до самого выхода толпы, которая, казалось, их не замечала и была бесконечной. Внутри толпы шагал священник, читал молитву и продолжал кропить. Гоголю становилось всё хуже и хуже. В какой-то момент он почувствовал жгучую боль на щеке и вскрикнул. Крик был вызван болью вкупе с удивлением. Крупные капли святой воды расплескались по бесовской щеке. Кожа плавилась и шипела. Николай поспешил рукавом стереть их, далеко не сразу заметив, что мир вокруг погрузился в тишину. Он окинул взглядом толпу и понял, что все уставились на него. Послышался обеспокоенный шёпот. Мальчишка-диакон спрятался за спину священника, взгляд которого прожигал дыру в лице Николая: на его щеке расцвело красное пятно, по форме напоминающее цветок. Вдруг земля едва ли не ушла из-под ног Гоголя, когда Фёдор резко дёрнул его за руку в сторону кареты выводя из толпы. Садились в неё и уезжали прочь от церкви они в гробовой тишине, сопровождаемые испуганными взглядами. Небо сплошь заволокли дымчатые тучи. Собирался дождь. По приказу Фёдора, кучер хлыстом подгонял лошадей. Карету потрясывало. Бархатные занавески скрывали внутренне убранство от посторонних глаз. Светила одна масляная лампада, поставленная на дубовую полку у окна. Гоголь сидит, откинувшись на позолоченную спинку сиденья, ладонь прижимает к кипящей ране на щеке и отрешённо смотрит в узкую щель между занавесками. Второй рукой слегка прижимает цилиндр. Слушает стук несущихся по сырой земле копыт. Фёдор сидит напротив и не отводит глаз от шута. Выглядит обеспокоенным. — Николай, — Фёдор наконец неловко начинает — это из-за святой воды так? Гоголь не отвечает сразу. Он вздыхает устало и нехотя, кажется, стыдясь, переводит взгляд на царя. Кивает, угукая. — Это было очень больно? — выражение лица юноши становится сочувствующим и боязливым. У молчаливого Николая падает взгляд — Фёдор расценивает это как положительный ответ, несмотря на то, что шут сейчас покачал головой в отрицании. — Покажи мне, — настойчиво просит Достоевский. — Нет, — Гоголь наконец подал голос. Он отвернулся обратно к окну, ещё сильнее прижимая ладонь к ране. — Покажи, я сказал, — Фёдор становится нетерпеливым, когда шут снова стал качать головой. — Гоголь! — прикрикнул юноша и сделал рывок вперёд, желая потянуть беса за руку, которой он прикрывает щёку. Вместо желаемого результата Достоевский падает на сиденье шута, а запястье его крепко держит Гоголь, другой рукой по-прежнему пряча кожу щеки. — Фёдор, перестань, — шут произнёс твёрдо и настойчиво, сдавливая узкое запястье анемичного царя. В глазах Достоевского показался проблеск страха. Тогда мужчина отпустил юношу и совсем поник. — Прости, не хочу, чтобы ты это видел. Человеческому глазу такое не очень приятно. — После того, что было ночью… после того, как я убил трёх человек, ты думаешь, что я не смогу смотреть на твою рану? — Достоевский обиженно выгнул бровь. Гоголь нахмурился, задумавшись. — Покажи. — Я предупреждаю, это неприятное зрелище, — Николай вздохнул и покорно убрал ладонь от щеки. Фёдор удивлённо приоткрыл рот. Место, куда попала святая вода, было обнажено практически до мяса. Казалось, если слегка нажать на центр раны, можно порвать щёку и увидеть сверкающие зубы. — Не беспокойся. Хоть у бесов и не такая быстрая регенерация, как у демонов, это должно затянуться к утру. Святые предметы обычно наносят нам гораздо больше вреда, чем простое оружие, — Николай постарался успокоить царя, видя его замешательство. — Мне не нужно было звать тебя с собой, — Фёдор закусил губу, почувствовав, как его укололо чувство вины. Он дотронулся до щеки беса и стал осторожно обводить контур святого рисунка. — Лучше подумай, чем это обернется для тебя и для государства, — Николай положил ладонь на запястье юноши. — О чём ты? — Фёдор замер. — Как думаешь, о чём подумали люди, видя, как моя щека плавится под святой водой? — Николай нервно усмехнулся. Он слегка сжал запястье Достоевского и поднёс к губам, оставляя поцелуй. Фёдор смутился. — Чёрт!.. — Сам ты чёрт, — хихикнул Гоголь, слабо улыбнувшись. В голове крутились неутешительные мысли, а перед глазами проигрывались сценарии всевозможных исходов… и в каждом из них Федора убивали. Иначе ведь никак, коль царь помешался с нечистыми силами. Пока Федор нервно кусал на руках ногти и кожу пальцев у них, Николай продумывал план, как сохранить жизнь любимому человеку, в случае непредвиденных обстоятельств, коим сейчас самое время быть. С громким стуком угловатый кулак Федора сталкивается с дверью кареты, а после резко «отпрыгивает», пока Достоевский тихо шипит от боли. Вздохнув, Николай садиться на одно сидение с ним, взяв ушибленную руку в свои. — Не изводи себя так. Никто не мог знать, что все так обернется. Твоей вины тут нет, Фёдор. Ты же понимаешь это? — не услышав отклика, бес рукой поднимает лицо брюнета на себя, — Федь… Светлые брови Николая подскакивают от удивления, когда он видит потерянные слезящиеся глаза. Искусанные сухие губы дрожат, жадно и часто хватая воздух. Царевич давится от подавленных всхлипов, моргая быстро-быстро, словно это поможет вернуть слезы туда, где им положено быть. Федор в панике. На его с виду хрупких плечах лежит непосильная ноша, а за этими же плечами — горький опыт, коего и врагу не пожелаешь. Достоевский — грешник поневоле. Божий одуванчик, попавший в когтистые лапы детища преисподней. Пусть Николай и не желал для него такой участи, он чувствует, как вина пожирает его нутро. И чего он вообще к этому человечишке прицепился? Присосался, подобно пиявке, — за уши не оттянешь. Да, Федор не похож на остальных. Его постоянные борьба против себя и противоречивость вызывают дикий, неподдельный интерес. В целом, он весь состоит из противоречий, нескончаемых вопросов и внутренних конфликтов. Удивительно, как столь тонкая, уязвимая оболочка способна таить в себе такую силу? Николай не может найти ответ на этот вопрос. И на заданный ранее Федором «зачем я тебе?» он также не знает, что ответить. А теперь он сам задает себе вопрос о том, почему из всех людей на планете он испортил жизнь именно ему? — Федя, — ласково позвал бес, нежным поглаживанием большого пальца стирая слезу с бледной щеки, — все наладится, вот увидишь. Я знаю, что это звучит крайне наивно и глупо, но прошу тебя: доверься мне в последний раз, хорошо? «Доверься мне в последний раз». В этих словах подкорки царского мозга ощутили подвох, но кто слушает те подкорки? Точно не Федор. Поджав губы, он рассеянно кивает. — Я не могу не довериться тебе, Коля.

***

Мужчин дворец встретил рыданиями служанок и беспокойным топотом. Здание было живым, как никогда. Николай, державшийся позади Фёдора, нервно натягивал ворот крылатки, пытаясь укрыть щёку. Лишние вопросы ни к чему. Федор на секунду растерялся. Он не понимал, от чего вся эта суматоха, пока к нему не подошел лекарь, который ранее пытался поставить на ноги Михаила. — Царь скончался, — вполголоса констатировал седоватый старик. В его глазах виднелась неподдельная скорбь. Вряд ли люди скорбели по Михаилу: они больше переживали за то, что новоиспеченный государь не справится с управлением страной. И это они еще не знают о том, что случилось у церкви… За время безутешных раздумий в карете Федор уже успел позабыть о том, что своими руками лишил отца жизни. Подумать только… сколько смертей по его вине: конюх, Агата, Иван, отец. Неужели кто-то пополнит сей список? Фёдор не хотел об этом думать. Не хотел, отказывался, убегал от этих мыслей. Но что-то скрытое от его глаз, что-то очень тревожащее и будто бы живое, гадкое и склизкое, как червь, обитающее в груди, усмехаясь, подсказывало, что то, что было раньше, не сравнится с тем, что поджидает его в ближайшем будущем. «Доверься мне в последний раз» эхом проносится в голове Достоевского. Он на долю секунды косится на шута. Неужто, не озвученный план Николая заключается в… — Смерть стала освобождением для него, — с ноткой печали произнес Гоголь, сняв с головы чёрный цилиндр, — хворь слишком его измотала. Лекарь кивнул, грустно улыбнувшись. — Надеюсь, его Высочество скоро оправится от сего происшествия… хотя Ему сейчас тяжелее всех, отца ведь потерял… — трёт затылок старик, явно конфузясь. Федор растерянно посмотрел на старика, вдруг поняв, что ему надо как-то отреагировать. Настало то время, что он стоит лицом к лицу с ответственностью. Когда он не сможет обратиться за помощью к преданному гувернеру или к отцу, в крайнем случае. Его эмоции, слова, поступки, жесты — всё сейчас имеет значение. Настало время неопределённости. Оступился — и против тебя уже готовят заговор и точат вилы. Но Фёдор не мог выдавить из себя даже крошечной слезинки. Прямо сейчас он не чувствует ничего. Смерть отца стала фактом, но отчего-то руки покрываются холодом. Разве так реагируют люди на смерть близких? Вряд ли… что же делать? Губы приоткрылись под грядущим потоком речи, но его не случилось. С уст Федора слетел тихий выдох, после чего его ноги подкосились. Он не чувствовал, как руки Гоголя подхватили его едва ли не у самой земли; он не слышал, как обеспокоенно заворчал лекарь; не слышал паники изнеженных служанок. Ничего. Смесь тьмы и тиши, густая и влажная, липкая. В голове ни единой мысли. Николай вошел в открытую лекарем дверь, ведущую в покои Федора. Все это время он смотрел лишь на осунувшееся лицо, что в момент потеряло все краски, которые и так были бледны. Положив Достоевского на кровати, шут снял с него головной убор и верхнее одеяние, сапоги, чтоб не испачкать покрывало, пока лекарь нецензурными воплями «просил» хоть кого-то принести холодную воду и тряпку для компресса. Николай сидел на полу пред царским ложе. Его уши улавливали тихий шум повозки и ржание лошадей где-то далеко. Эти звуки отвлекали от наблюдения. Он видел едва заметную дрожь черных густых ресниц и резко вздымающуюся грудь. Почему Федор вдруг потерял сознание? Он притворяется или переволновался? Гоголя одолевало беспокойство и любопытство. Он воровато оглянулся назад, убедившись, что священник, видимо, сам пошел за тряпкой и водой, после чего он невесомо обхватил руку царевича, большим пальцем проскальзывая между указательным и средним пальцами Федора, что было бы не самым удобным положением для его руки. Когда ничего не произошло, Николай не на шутку запереживал, но вдруг Достоевский переместил указательный палец так, чтоб он был рядом со средним. «Неженка» усмехнулся про себя Гоголь, облегченно выдохнув. Не царь, а актерище, ей богу. — Хитрец, — едва слышно прошептал Федор, посмотрев на шута из-под полуопущенных век. — Кто еще из нас хитрец, Ваше Высочество, — сказал Гоголь с едва слышной усмешкой, убрав темную челку с глаз, — ты как? — Паршиво, но жить буду. Что нам делать, Коля? Николай задумался, смотря в глаза Федора. Шум копыт колес от повозки был все ближе. — Плыть по течению и смотреть, что будет дальше. Для начала нужно временно уехать и обосноваться где-то до твоей коронации. А если спрашивать будут, куда направились, скажем, мол, приглашение от уважаемого князя! Инкогнито князя! Оденешься в меха да бриллианты, чтобы подыграть нашей пьесе. Желательно бы место нам подыскать, которое мало кому известно... Есть варианты? — Да. — Хорошо... Едва Гоголь договорил, как вдруг пронзительный женский крик оглушил округу, заставив Николая зажмуриться. Это совсем рядом... Кто кричит? Почему? Видно, что-то серьёзное. Умалишённые так не вопят. Федор приподнялся на локтях, пытаясь увидеть происходящее через окно, но единственное, что он увидел, это серое хмурое небо. — От чего люди кричат? — спросил царевич у Николая, слушая нарастающий гам. — Не знаю. — метнулся шут в окну, наваливаясь на подоконник. Пусто. Только человечек бежит, спотыкаясь, в куда-то, куда из окон уже не видать. — Сейчас пойду посмотрю. Не двигайся только. Поднявшись на ноги, Николай быстрым шагом ушел прочь из покоев, едва ли не сбив шебутного лекаря. По мере того, как ступень за ступенью исчезала позади, Гоголь мог разобрать все больше слов, звучащих с улицы, но их было слишком мало, чтобы собрать хотя бы одно путное предложение. Вспоминает о больной щеке и снова деформирует крылатку, чтобы скрыть рану. Наконец он выходит из дворца и бежит к источнику шума.

***

Известие о кончине государя было моментальным. Скорбело всё: дворяне, разливающиеся в праздности, опустили бокалы; крестьяне, распевающие частушки на полях, стихли; погода забыла о пребывании весны и омрачилась хмурыми тучами; серые лица мещан сменили оттенок на более траурный. Никто не плакал, кроме неба и чувствительных женщин дворца. За скорым ненастьем людских душ последовали указы созванного собрания, являющимся временным правительством, пока на престол не коронуется наследник. Тотчас усилилась контроль над страной и её охрана. Сей момент по улицам столицы замаршировали караулы. За чертой столицы, в лесистой и горной местности, стали исполнять свой долг патрули. Пока наверху сидит собрание, а не царь, бежавшие из тюрем разбойники могут почувствовать власть и выбраться из лесов, в которых они скрываются. Начать пить, разорять и грабить селян, убивать, в конце концов. Кроме преступников столицу нужно охранять от "ненароком заблудившихся" иностранцев. Это дело-то дело простое, если вооружён до зубов и идёшь с бравой дружиной. Разбойников бояться нельзя — из оружий у них краденые ножи да заточенные камни. Непростое дело, когда приходится ступать в логово Дьявола. Проклятое Озеро отпугивает даже служилых. Лес — натуральный забор, хорошо продуманный и сооружённый. Если не выколешь глаза, то однозначно либо утонишь в корнях, либо заблудишься навсегда. Смерть смердит. Потому военные шли не одни.

***

Толпа из кричащих, плачущих людей была необъятной и беспросветной. Расталкивать ее пинками в ребра Николаю не очень-то хотелось, не по-людски это как-то. — Что тут случилось? Почему столько криков? — поинтересовался Гоголь у людей, стоящих на краю толпы. — С Проклятого Леса тела вывезли, — ответил ему мужчина средних лет с жидкой бородкой. Этого человека Николай пару раз видел торгующим подгнившими яблоками. — Пф, каждый день туда идут всякие простофили да помирают. Так что ж, теперь всех оплакивать? Мужчина с плохо скрытым пренебрежением посмотрел на шута. — Тебе-то легко говорить. Ты перед царевичем с бубном поплясал, и у тебя уже все есть. А простые люди уже на материальные блага не надеются, хотя бы на похвалу, — мужчина приподнялся на носочках, заглядывая в глубь толпы настолько, насколько мог, — да и эти ребята не шли туда, сам посмотри. Николай напрягся. Не шли? Тогда почему их тела были найдены в лесу? Тело окатило мерзким холодом. Неужели... Все же он расталкивает толпу, надеясь, что догадки не оправдаются, но черт... как же он сглупил, спрятав все трупы далеко от середины леса. Женщины рыдали над телами сыновей и мужей, уже наполовину разложившихся. Тела стражников, ранее грузных и крупных, теперь были сухими и тонкими, но черты лица все таки оставались узнаваемыми. Вся улица была погружена в безобразный запах гнилой плоти и в атмосферу полной безнадеги и уныния. Когда толпа расступилась, Николай краем глаза заметил доселе незнакомого его глазу человека, стоявшего над телом не менее обезображенным, но серебристые длинные волосы без сомнений дали понять, чей это труп. Парень, глазевший на покойного гувернёра, или просто Ивана, вдруг встретился со взглядом Гоголя. Глаза ярко-зеленые, пронзительные, пугающе светлые на контрасте с темными густыми бровями с ресницами и бледной кожей. Слишком примечательная внешность, Николай бы точно его запомнил. Да и одет он не так, как большая масса остальных людей. В чёрной рясе, с крестом на груди, со скуфьей на узкой голове, он совсем не походил на священника. Николай это почувствовал сразу. Бесы чувствуют святость. Среднестатистическому бесу она будет противна. Но Николаю становится противно от того, что этот господин, вырядившийся священнослужителем, святостью и не пахнет. Гоголь споткнулся, когда встретился взглядом с господином, напрягся и замер. Дела ой как плохи. А этот в рясе пялится так, будто Николай сам эти трупы упрятал. Что являлось абсолютной правдой. Догадался?! Да нет, бред. Полный бред. Гоголь пытается успокоиться, твердя, что сам себя накручивает. — Немедленно прекратить рыданья! Унести покойников! — громогласным басом перебил толпу бес, протолкнувшись вперёд. Толпа стихла моментально. Лишь женщины перебивались всхлипами, пряча лица в ладонях. Кто-то зашептался. Николая знали все. Наверное. — А кто вы, позвольте поинтересоваться, такой, чтобы давать распоряжения? — единственный, кто не ощутил и доли страха, был тот склонившийся над трупом священник. Теперь он выпрямился, и Николай заимел возможность рассмотреть его во всей красе. Недобрый. Точно недобрый. — Верный слуга его Величества, его личный шут! — выпячивая грудь, гордо произнёс шут. — Стало быть, теперь шуты заведуют делами священников? — на реплике "священника" Гоголь запнулся. Что-то в лице мужчины не давало ему покоя. В первую очередь, глаза. А во вторую — этого Николай и не понял. Быть может, ухмылка? В этот момент разбушевалось небо. Зарокотал гром. То, что прежде можно было назвать полноценным дождём — морось — стало полноценным ливнем. Когда всё успело перемениться — никто не понял. Мужики поснимали шляпы, а женщины стали кутаться в шали да платки. "Священник" всё стоял, прямо и деловито, как купец, но точно не служитель церкви. — Фёдор Михайлович отдыхает. Отсюда там, — он оборачивается и кивает на неприступные стены дворца, — всё слышно. Я лишь хочу, чтобы прекратился гомон. — Со сменой погоды изменился тон Гоголя. Теперь он говорил спокойно. Просил. Не дожидаясь ответа, он резко отвернулся и засеменил прочь, обратно к Фёдору. А незнакомец всё стоял, довольно улыбался да поглаживал редкую бороду.