kitty issues

      Коты-оборотни или, как их называют почти по всей Азии — нэкомата, бывают двух видов: домашние и, соответственно, дикие. С домашними всё очень просто — они зачастую породистые, а также легко перенимают повадки той породы котов, к которой природа их решила причислить. Самый яркий пример — это Тэхён, огромный мейн-кун, который обладает полным набором верного друга: спокойный, рассудительный, преданный, очень привязчивый. Не без шила в заднице, да, но при этом нежный и ласковый. Чонгуку, так сказать, повезло.       Угадайте, кому не повезло ни хрена. И кто на почве этого своего невезения теперь об этом виде людей знает всё.       — Если хоть ещё один грёбанный раз ты не опустишь стульчак за собой, я куплю тебе лоток с наполнителем, — это то, что произносит Юнги, и его голос звучит очень глухо из-за того, что в данный момент хозяин квартиры изволит водить зубной щёткой во рту. У него болит многострадальное тело, на котором, кажется живых мест вовсе нет, но грешно будет жаловаться: сегодня этот придурок превзошёл сам себя.       Ныть можно будет потом, когда он закономерно уйдёт, потому что Хосок уходит всегда: он и ночевать не любитель, и то, что Мин поутру открыл глаза и увидел чужой рюкзак в углу своей спальни, уже своего рода победа. Наверное. Стоит надеяться, потому что за все четыре года их траха Чон остаётся только вторично, а первый раз — так и вообще спал на диване в гостиной после того, как выбивал из Юнги оргазм за оргазмом в его же кровати до первых лучей.       Глядишь, к третьему разу они и обниматься начнут, а не будут жаться по разным концам двуспалки, как два бедных родственника. А к четвёртому, может, они перейдут от игры в «горячо-холодно» к чему-то весомому.       Вряд ли, потому что что бы между ними ни происходило всё это время, Юнги привык брать за веру тот факт, что оно тупиковое. Но помечтать можно ведь, верно?       — Тогда буду ссать на коврик при входе, — пожимает плечами Хосок, выглядя абсолютно спокойно: ни тени привычной всем клоунады, ни намёка на рутинный абсурд. Слишком сосредоточен на чём-то в своём телефоне — сидит, сильно нахмурившись. Может быть, что-то случилось, однако он едва ли скажет конкретно: в конце концов, он всё ещё принадлежит к категории уличных, и на характере это отражается достаточно сильно.       — Я тебе тогда на ебало нассу, — добродушно обещает Юнги.       — Я не фанат золотого дождя, — раздаётся немедленное.       — Ты услышал меня по поводу толчка, Чон?       — Да услышал, услышал! — и, встав, Хосок трёт шею в каком-то неловком движении, чтобы окинуть взглядом владельца квартиры и протянуть неуверенно: — Ну, я погнал?       И так всегда, потому что Чон всё ещё остаётся собой: приходит погладиться только тогда, когда ему вздумается, уходит тогда, когда взбредёт в голову, и тщательно оберегает границы. Хрен пойми, от чего, потому что Юнги не нарушил их ни единого раза. Но сегодня Хосок всё же остался спать с ним в постели, а сейчас рискнул и спросил. Вопрос, конечно, такой себе: подразумевает под собой утверждение, однако та интонация, с которой близкий друг задал его, всё-таки побуждает Юнги, вздохнув, показать указательный палец с безмолвной просьбой слегка подождать, и, прополоскав зубы, вернуться обратно в гостиную.       Хосок, кажется, не шевелился все эти тридцать секунд чужого отсутствия — знак всё же хороший. Медленно, верно, но, может быть, Мин сможет прикормить это чучело и заставить его себе доверять ровно настолько, чтобы не сваливать по пробуждении. Да?       — Может, хотя бы в душ сходишь и... всё же позавтракаешь? — роняет, плечами пожав и, чтобы руки занять, берёт со спинки дивана полотенце Хосока, которое дал ему вечером, и которое начинает сразу же складывать. А интонации — насыщенно-равнодушные, мол, да, конечно, ты можешь идти, тебя здесь не держит никто, в чём проблема? Сердце в груди бьётся дурацкое, ритмом настукивает своё очень отчаянное: останься, прошу, не уходи. Порой Юнги сам себя раздражает.       — А можно?       Нельзя ликовать, нельзя даже взглядом показывать, какая стрела искренней радости пронзила грудь прямо сейчас — тогда Хосок точно сбежит. Они пять лет знакомы, Юнги был свидетелем всех тех разов, когда девчонки и парни искренне радовались его интересу — тогда кота будто ветром сдувало немедленно. Он не хочет стать одним из этих ребят.       Коты-оборотни или, как их называют почти по всей Азии — нэкомата, бывают двух видов: домашние и, соответственно, дикие. С домашними всё очень просто — они зачастую породистые, а также легко перенимают повадки той породы котов, к которой природа их решила причислить. Дикие — свободолюбивы, сложны и боятся эмоциональной привязанности: зачастую они могут вернуться туда, где их кормят, но дать коснуться себя без разрешения никогда не позволят.       Хосок порой — полный придурок, но свалить, мелькнув пятками, умеет так быстро, что даже не успеешь вдох сделать. И Юнги очень часто страдает от этого, впадая в личностный кризис: угораздило же. Вокруг было столько клёвых вариантов, ему в школе предлагало встречаться так много девчонок, а он каким-то образом втянулся в эту трясину, и уже четыре года страдает от этого, порой ощущая, как быстро время летит, а он словно намеренно лишает себя душевного счастья. Спокойствия. Радостей. Меняя их на ожидание, пока созреет один конкретный кошак, рядом с которым нельзя пока нежным быть — поймёт, мелькнёт хвост за поворотом, и поминай, как звали вообще.       Юнги не хотел всего этого долгое время. А когда вдруг захотел, то подумал: это ведь всего на пару разов, верно ведь? Просто секс, просто процесс, просто утоление тактильного голода. А потом попробовал — и опять расхотел, потому что их первый раз был таковым для обоих, а потому был очень болезненным и травматичным.       А потом Хосок вернулся к нему и, за руки взяв, обещал: второй раз всё будет иначе, просто дай мне шанс, ладно? Но только на эту ночь, потому что мы с тобой не встречаемся, а просто страдаем по дружбе всяким дерьмом. В шестнадцать Юнги и не хотел с ним встречаться: они не испытывали друг к другу какой-то определённой взаимной симпатии, а Мин в тот период не ощущал романтических чувств к кому-либо в принципе, и даже задумывался — а не аромантик ли часом.       Он не знает, почему четыре года назад ответил Хосоку согласием. Не знает, почему тот вообще приходил — как и не знает, как же так получилось, что Чон всё-таки справился, показав себя куда лучше в постели, чем в их первый раз. А ещё он не знает, как же так вышло, что спустя две недели после того, как случился их второй раз, наступил момент третьего.       Как вышло так, что у них теперь есть, с кем пару раз в месяц можно спустить напряжение — загадка. Но что волнует побольше, так это одно понимание, пронзившее одного Мин Юнги лет в девятнадцать, когда их трах стал обыденностью.       Хосок вышел из душа, в чём мать родила и забрав волосы в хвост, и, щеголяя татухами, начал искать свои вещи, дабы одеться и, согласно традициям, свалить к чёртовой матери, чтобы снова быть тут через четырнадцать дней. А Юнги, глядя на этого парня в жёлтом свете от люстры, вдруг понял: красивый. Боже, какой он красивый, и, чёрт, это было началом конца, потому что все следующие пару недель Мин постоянно думал о том, что хотел бы промотать серость рутины и снова...       Коснуться. Поцеловать. Почувствовать его член в себе или взять его в рот. Провести время только вдвоём. Глупо шутить в процессе — их секс перестал быть вспышкой страсти или проявлением тактильного голода ещё год назад, став рутиной тех самых женатиков, что за секунду до эякуляции могут начать обсуждать похолодание. Правда, всему есть предел. Один раз этот придурок, пока брал его в позе догги, наклонился к самому уху Юнги и шепнул: «Как закончишь, поможешь с судоку?». И чуть было не лишился яиц за такое, честное слово.       Хосок, Чонгук и Юнги вместе учились в средней и старшей школах, поступили в один универ и проводят друг с другом всё своё время, но, как бы хреново то ни звучало, Юнги в девятнадцать порой очень отчаянно жаждет, чтобы Чонгук уже нашёл себе парня и проводил время с ним. Чонгук — это вообще отдельная тема, потому что он для Юнги самый близкий человек на планете Земля, а язык рассказать уже не поворачивается.       Хочется — но тормозит каждый раз, лишь снова стебёт Хосока в ответ на его плоские шутки и подтрунивает над третьим из них касательно постоянной зубрёжки предметов.       В девятнадцать Чон ему признаётся. Не в чувствах, а кое в чём, что куда сокровеннее — и даёт потрогать чёрные кошачьи уши и хвост. Он не пушистый, сам шутит о себе как об облезлом помоечнике, и за такое Юнги неожиданно хочет его больно ударить.       И бьёт, но только словесно:       — Не смей так говорить о себе.       — Потому что так говорить можешь лишь ты или что? — скривив тонкие губы в ухмылке, интересуется кот.       — Потому что ты очень красивый. И уши у тебя очень красивые. И хвост клёвый, — в каком-то запале чеканит Мин, а потом, спохватившись, смотрит в чужие глаза. У Хосока-кота они от природы карего цвета, и ему нет нужды носить линзы — только когда он выпускает наружу свою животную суть, зрачок вертикальным становится. И прямо сейчас Чон упирается взглядом в него, слегка краснея острыми скулами, после чего смущённо откашливается и роняет короткое:       — Я домой.       — Четыре утра, метро закрыто. Может, останешься на ночь?       — Поеду в такси.       — Окей.       И так всегда. И лишь почти в двадцать один Чон Хосок сидит на его кухне не в качестве третьего участника пьянки, а в качестве парня, с которым владелец квартиры в очередной раз провёл клёвую ночь. Юнги не может понять, что по этому поводу чувствует: может быть, потому что не осознал до конца, а может, всё дело в том, что он ещё полгода назад поставил на возможном развитии их отношений большой жирный крест, а сейчас вновь парадоксально надеется.       Иногда Юнги сам себя раздражает, да. Потому что его как человека, который привык полагаться на здравый смысл всегда, весьма раздражает сила собственного сердечного ритма, что неизменно можно сложить в роковое: «А может?».       «Он же остался на ночь сегодня. А может?»       «Он же остался спать с тобой вместе. А может?»       «Он согласился позавтракать. А может, всё-таки?»       К чёрту.       — Я не знал, что ты умеешь готовить, — произносит Хосок, глядя на большую яичницу с беконом, сыром и помидорами, тарелку с которой поставили прямо перед его носом.       — А как я выживаю, по-твоему?       — Доставку заказываешь?       — Я бы тогда разорился.       — В любом случае ты не похож на того, кто реально умеет готовить, — заявляет Хосок.       — Я сейчас эту тарелку тебе одену на голову, чёрт ебучий. Ешь уже, — фыркает Мин, приоткрывая окно и закуривая. Сам он есть не шибко хочет, потому что тугой узел волнения от вида картинки, что открывается взгляду, заполоняет собой пищевод.       Чон Хосок, впервые за четыре чёртовых года разделивший с ним спальное место, сидит на его кухне в большой чёрной футболке и шортах, и всё-таки завтракает. Без каламбуров, истерик и шутливых драк, а просто довольно урчит от того, что ему нравится то, что он ест прямо сейчас. Его тёмные волосы немного влажные после того, как он принял утренний душ, и он явно доволен всем тем, что происходит.       Хосок рад — Юнги рад. Как бы ни было позорно то признавать.       — О чём думаешь? — вдруг подаёт голос Чон, поднимая от тарелки глаза.       — А что такое?       — Улыбаешься, глядя в окно, — поясняет, неловко плечами пожав. — Вот мне интересно и стало.       — О тебе, — внезапно признаётся Юнги.       — Обо мне? Так вот же он я. Что обо мне думать?       — Думать разное можно, — глаз нервно дёргается.       — И вернёмся к истокам, — говорит Чон, играясь с палочками, которые держит в руке, — о чём думаешь?       — О том, что... я рад, что ты всё-таки здесь, — осторожно произносит Юнги. — И что согласился позавтракать.       Хосок улыбается. Самыми кончиками, но как-то особенно, нежно, по-доброму, и сохраняет молчание с пару секунд перед тем, как негромко заметить:       — Если я тебя не стесняю, то могу оставаться почаще.       Сердце Юнги пропускает удар.       — А как же твой концепт жизни?       — Какой из?       — «Я кот, который гуляет сам по себе» и всякое такое дерьмо, — уточняет Юнги, выдыхая дым в форточку. — Это когда ты никому не даёшь себя приручить, фырчишь на любую попытку сближения и продолжаешь играть роль идиота, который ничего не видит и не понимает. Я видел Ким Саю, которая пару дней назад призналась тебе, она сильно плакала, потому что ты её очень грубо отшил. И я видел Хан Миун в прошлом месяце, которая рыдала белугой по той же причине.       — Так и?       — Ты не даёшься в руки легко, а теперь говоришь, что можешь оставаться почаще, — напоминает Юнги. — Это звучит, как абсурд.       — Так я отшил их не потому, что весь из себя свободолюбивый дворовый кот, — пожимает плечами Хосок, глядя ему прямо в глаза.       В горле сохнет.              — А почему же?       — Потому что меня уже приручил кто-то другой, — просто говорит ему Чон.       А в глазах — неожиданно режет.       Не зря ставил крест, получается.       — И кто же? — стараясь держать ровный тон, интересуется Мин.       — Да есть один долбоёб, — сообщает Хосок с острой улыбкой. — Я с ним уже года четыре как сплю, и уже пару лет как надеюсь, что он когда-нибудь всё же попросит меня остаться на завтрак. А он всё грубит мне, удаляет из чатов, когда я пою ему в голосовых сообщениях, и не понимает, что я стараюсь вывести его на эмоции, чтобы понять: ему вообще на меня наплевать или я всё-таки чего-то не догоняю? Сегодня он предложил мне остаться, — продолжает, снова плечами пожав, — и я ощущаю себя самым счастливым парнем на свете. Было бы клёво провести с ним весь этот день и остаться ещё на ночёвку, а завтра приехать вместе на пары, держа его за руку. Представляешь, как бы Чонгук тогда охуел?       А у Юнги пропадает дар речи. А глаза всё-таки жжёт — теперь от облегчения и какой-то тихой, всепоглощающей радости.       — Я чего-то не догоняю, Юнги? — наконец, задаёт Чон вопрос прямо. — Или для тебя это всё ещё секс, и не более?       — Останешься ещё на пару ночей? — вместо ответа предлагает Юнги, ощущая, как дрожат губы.       — Хоть на три, — и в голосе своего собеседника слышит и облегчение масштабных размеров, и тихую радость. — А за руку в универе тебя можно будет держать?       — Нужно, я полагаю, — отвечает Юнги.       И вновь к окну отворачивается, не скрывая широкой улыбки и со вкусом затягиваясь.       Зная, что там, за столом, доедает яичницу довольный бродячий котяра, которого он спустя столько лет приручил.

mika — relax, take it easy