Восемьсот лет и после

Когда-то Се Лянь считался лучшим мечником на родине по праву, которое дается врожденным талантом и тысячами часов тренировок. Теперь от его родины ничего не осталось, кроме затонувшего под книжной пылью на страницах названия. Он и правда стал лучшим, потому что его не с кем сравнить. На Небесах во время одного из спаррингов он слышал присвистывание Пэй Мина, бога войны Севера: «Ты видел сейчас эту технику? Дайте парню время, сможет на равных драться с самим Императором». Против Императора он продержался одну палочку благовоний — больше, чем могли многие, меньше, чем кто-то мог бы. В любом случае, он больше не берет в руки клинок. Зато холод другого металла всегда с ним, и это прикосновение к коже почти что дружеское. Одни проклятые кандалы на шее, другие — на лодыжке; овеществленная память о том, кем Се Лянь чуть не стал, что сделал и кому позволил пострадать вместо себя. Это не попытка искупления. Сама мысль об искуплении для него кощунственна. Но когда Се Лянь просит изгнать его с Небес во второй раз, он наконец ощущает, как делает что-то правильно. Столетиями он забинтовывает кандалы белой шелковой лентой, чтобы привлекать к ним меньше внимания. Это срабатывает наполовину: никто не узнает в сборщике мусора бога, никто не принимает его за беглого раба, но порой люди косятся как на калеку или неудачливого самоубийцу. Не то чтобы последнее не было правдой. Кандалы спрятаны, и все же их вес, давление, то, как они врезаются в кожу… В этом есть выражение вины и боли, ставших продолжением его самого. Се Лянь не знает, проще от этого или наоборот. Снимите их, и он потеряет часть себя — вот что он знает наверняка.