Побочный эффект

      Долорес легла на постель — балдахин самостоятельно огородил ее от внешнего мира. Только в своей комнате она могла отдохнуть от какофонии звуков, и то не так хорошо, как хотелось бы. Пусть волшебная комната славилась красотой самых разных плетенных ковров, звуки снаружи все равно проникали в эту тихую гавань. Но всяко лучше, чем находиться вне.       Девушка привыкла к приобретенной гиперакузии еще в первую неделю после того, как магическая свеча преподнесла ей дар. Она любила слушать людей с того самого момента, как появилась на свет, еще до того, как научилась понимать и воспроизводить человеческую речь. Ей всегда были интересны разговоры как взрослых, так и сверстников. Каждое слово вызывало трепет. Шум ветра, капли дождя, бьющегося о крышу, взмах крыльев бабочки — смесь звуков приводила в восторг, Долорес казалось, что она живет в мире бесконечной музыки природы и окружения. Она была счастлива.       Но вот беда — секреты она совсем не умела хранить. Если до пяти лет она могла разболтать его кому-то одному без страшных последствий, после пяти Долорес ну никак не могла совладать с этим. Тайное в доме семьи Мадригаль очень скоро становилось явным.       Так она бессознательно отыгрывалась на даренной способности, которую к двадцати уже начинала считать проклятием. Количество информации, ежесекундно поступающей через слуховой анализатор, так сильно переполняло ее, что не оставалось другого выхода, как эхом отзываться наружу через речевой аппарат. С возрастом она научилась еле слышно бормотать себе под нос только что услышанные слова — так она прогоняла звуки из головы. Старалась она это делать лишь тогда, когда оставалась одна — другим ее бормотание наверняка доставляло бы кучу проблем. Не хотелось, чтобы родственница, словно параноик, не замолкая трещала подле и приносила дискомфорт.       Однако после того, как перемирие Мирабель с главой семьи привело к возвращению утраченного, Долорес стала замечать, что больше не способна переносить такое количество звуков. Те драгоценные дни без вечного гула в голове принесли столько удовлетворения и спокойствия, сколько она никогда не испытывала за двадцать один год. Долорес была счастлива ощущать мир так, как его ощущают люди с нормальной восприимчивостью к звукам. И очень расстроилась, когда волшебство снова коснулось ее.       А сколько постыдных ситуаций она слышала чуть ли не каждый день! К примеру, ее братец — Камило — имел привычку мастурбировать средь бела дня. Как она могла винить его? Заперся в своей комнате и довольствуется. Но хлюпающие звуки и хриплое дыхание Долорес могла слышать из любой точки общины. Она избегала его общества в такие моменты. Заливалась краской потому, что услышала то, чего не должна была. Ей удалось свыкнуться с этим только сквозь года.       А когда родители так же уединялись, чтобы заняться любовью? О, спасибо, что это происходило ночью. Долорес могла вставить беруши, лежа в постели, и почти ничего не слышать.       До момента, пока дядя Бруно не был принят назад в семью, Долорес хотела избить его сковородой до смерти — постоянное скитание в стенах и на кухне посреди ночи приводило в бешенство.       О, сколько же тайн она похоронила в себе, пожалуй, даже больше, чем разбалтывала. Она так крепилась не сказать знакомой из селения тот факт, что ее муж, в браке с которым у них трое детей, бегает к любовнице в перерывы на работе в поле. Имеет ее вон за тем широким деревом.       И сейчас, в попытках заснуть, она расслышала стоны Изабеллы — сестрица завела привычку приводить любовников через распахнутое окно в ее комнату. Долорес заткнула уши и наконец заснула.       Следующий день обещал быть тяжелым — семья готовила Каситу к празднованию годовщины Агустина и Джульетты. Сразу после завтрака началась нескончаемая суета. Само собой, Долорес участвовала в приготовлениях. Она носилась с флажками вверх-вниз, украшала лестницы и балконы. И тут неожиданно перед глазами замелькали цветные зигзаги. Сначала узор появился слева, после справа, и они слились в одну мерцающую гусеницу, уползающую вдаль. Импровизированная гусеница мешала работе — из-за выпавших полей зрения Долорес видела только периферию.       Девушка знала, что у нее в запасе меньше минуты. Неожиданно ранее не услышанный запах выпечки вызвал тошноту. Слуховая кора активизировалась, и слушать окружение стало невозможно. Сотни голосов и шорохов зазвенело в ушах. Голова закружилась, и Долорес облокотилась на перила, выронив из рук лиловые флажки. Очень кстати рядом оказался брат, сильными руками подхватывая девушку и усаживая на ступени. — Эй, снова мигрень? — голос Камило звучал невероятно ясно, заглушая остальные звуки, хотя он сказал это почти шепотом. — Замолчи! — взвизгнула Долорес, и эхом разлетелся ее крик внутри головы. — Блять!       Она сжала голову так, как будто пыталась разломать височные кости, лишь бы всё прекратилось. Вдруг накатила головная боль такой силы, что девушка ощущала пульсацию напряженных сосудов — они бились внутри твердой мозговой оболочки так яростно, словно пытались вырваться из черепной коробки. Боль разлилась с левого виска на темя, с темя на другой висок, пока шлемом не атаковала каждую артерию. Звуки стали еще громче, еще четче, они безжалостно колотили в барабанные перепонки. — Я… меня…       Камило вовремя отпрянул — несчастную сестру вырвало недавним завтраком. На какое-то мгновение полегчало, но новая волна пульсации угрожающе опоясала черепной свод. Долорес хотела орать, орать так, как никогда в жизни, чтобы разорвать к чертям собачим голосовые связки. Наученная, что это лишь осложнит состояние, она молча сидела и подрагивала, периодически еле слышно мыча. «Иза… сюда… да!», «Расслабься», «Дорогой… разместить… подай…», «Мх-м, ах!.. Еще!», «Я… поймал… за ужином!», — доносились обрывки диалогов. — Заткните рты, — рыкнула Долорес так злобно и непривычно, что Камило вздрогнул. — Слова… я ненавижу…       Ее снова вырвало, на этот раз аккурат на пончо брата. Она извинится позже, и даже застирает чертово пончо, но сейчас все, чего она хочет, это конец бесконечного оркестра. — Доли? Милая, все в порядке?       Голос матери прогремел над ней, словно гром. Долорес взревела, а Камило зашипел с пальцем у губ, и сделал это очень зря — шипение резануло по перепонкам так мощно, что Долорес грубо отпихнула его от себя. Он едва не покатился с лестницы.       Резко похолодало — это Пеппа своим волнением нагнала снежной метели. Она вовремя решила отойти подальше, чтобы неожиданная перемена температуры не усугубила положение.       Измученная Долорес еле-еле смогла подняться и не без помощи брата добраться до спасительной комнаты. Она переступила порог, с грохотом закрыла дверь — зря — и поспешила к прикроватной тумбочке, где покоились беруши. Собственные шаги по ворсинчатому ковру усиливали головную боль. Трение сухих пальцев о дерево тумбы в поисках берушей вызвали рвотный позыв, который она героически сдержала. А шорох их в ушном проходе спровоцировал такой спазм артерий, что Долорес едва не потеряла сознание. Шумы всё еще раздавались одновременно в голове и снаружи, однако чуть более глухо. А головная боль никуда не испарилась.       Приступы мигрени стали беспокоить ее чуть ли не ежедневно. Сначала мигренозный очаг в головном мозге сформировался в левой височной доле. Аура перед приступом была столь незначительна, что Долорес вовсе не замечала мелькание пятен, а приступ длился не более пары минут. Однако очаги распространялись, и с каждым месяцем приступы все чаще и чаще посещали ее, а аура стала настолько огромной, что дальше носа Долорес ничего не могла разглядеть, кроме рябящей гусеницы. Ей не помогали ни лечебные отвары, ни спасительная выпечка тетушки Джульетты. Абсолютное отсутствие звуковых и световых раздражителей не влияло на время нахождения в этом отвратительном состоянии. Даже собственные мысли калечили ее. Все, что оставалось Долорес — это запереться в комнате и мучиться от тошнотворных болей ближайшие десять-двенадцать часов, а после еще столько же приходить в себя.       В моменты приступа она стала думать, что проткнет себе уши длинной иглой, раз и навсегда закончив этот концерт. Как же будет блаженно слышать зловещее ничего.       Когда ее наконец отпустило, она обессиленно пробормотала: — Это гребанное проклятие… я ненавижу его.