bloodxmoney

Знакомо чувство, когда кажется, что из-под ног земля уходит? По-другому это ощущение и не описать, правда. Всё становится таким незначительным, жалким, таким… микроскопическим, что ли? В такой момент ты не слышишь никого и ничего — только биение своего сердца. Его стук так давит на уши, ты сходишь с ума. В тебе явно что-то ломается. Знаешь, это когда посреди шумной вечеринки тебе приходит сообщение, которое ты боялся увидеть больше всего. Ты не видишь и не слышишь, всё теряет красочность. Воздуха мало. Идёшь в сторону выхода, злосчастную ручку дёргаешь, а она не открывает дверь к свободе, говоря: мол, «ещё не время, ты недостаточно страдал». Так и останешься ты один. И вроде всем вокруг весело, и тебе должно быть тоже, но ты чувствуешь пустоту — на тебя всем плевать. Ведь если так рассуждать, мы и прожигаем свои дни именно таким образом: боремся непонятно за что, одни, совсем одни. Как бы ни думал человек о своём величии, он не превзошёл природу. Разве что он стал разумным, но этот разум не принёс того, ради чего земля наградила нас этим. Согласись, мы очень ничтожны по сравнению с этим шаром. Мы ничтожны по сравнению с этими горами, бескрайними лесами, мощными реками. О чём идёт речь, когда человек ничтожен перед самим собой? Все куда-то бегут, время течёт как песок сквозь пальцы. От одних мы слышим, что мы должны делать, а от других — что не должны. Гонимся за мнимым, придуманным смыслом. Открой глаза: твой смысл не ярче звёзд, не глубже океанов, не выше заснеженных горных вершин. Ты — точка во вселенной. Но знаешь, кого я слушал всю свою жизнь? Я слушал женщину. Мама. Главный человек в каждой жизни, первая страница, первая любовь. Мне кажется, вот он, дар — возможность создать новую жизнь. Это и делает смысл. Только вспомни эти глаза, этот голос, ласковые прикосновения. Вспомни, ради чего ты здесь. Помнишь, как я говорил, что на тебя всем всё равно? А вот ей — нет. Она будет делать всё для тебя, потому что ты её ребёнок, а ей не плевать на тебя. А помнишь, как ссорился с ней? Да, она тоже не всегда права. Самое больное, что я мог услышать: «Прости меня, сынок, я самая хреновая мать». И стыдно становилось до чертиков. Так и хотелось взять её за руки, упасть на колени и плакать, будто тебе снова пять лет. А она всё поймёт, простит. Мам, ты, конечно, не самый лучший воспитатель, но ты знай, что я рядом, папа рядом. Знаю, как тебе иногда тяжело, и я не идеальный сын, и папа не принц из сказки, но мы будем стараться. Прости, пожалуйста, что не поддержал тебя, когда ты узнала об онкологии. Я тогда тебя так расстроил. Ты плакала много, а я не могу смотреть, как ты плачешь. Мне сложно. Я помню первые недели после химиотерапии. Ты ещё больше плакала и в зеркало не смотрелась. А мне было так больно. Я не знал, чем тебе помочь. К сожалению, на тот момент у нас с тобой были не очень хорошие отношения. Ты даже не разговаривала, просто плакала. Я в отчаянии. Как бы то ни крути, как бы я тебя ни любил или ни ненавидел, я помню в деталях, как ты достала отцовскую машинку для бритья и попросила убрать все оставшиеся волосы. Мне было пятнадцать, когда я осознанно понимал, что у матери серьёзный, почти смертельный диагноз. Я же просто маленький мальчик с тяжелобольной матерью. Вся моя жизнь не стоила того момента. Я до сих пор помню, как остатки белых волос падали на пол. После того как я сделал это, ты подошла к зеркалу и улыбнулась. А я просто не знал, что сказать. Я опять поступил как эгоист, прости. Прости меня, мама, прости. Я был ужасным сыном. Прости меня, мама, прости. Ты не должна была плакать из-за меня. Прости меня, мама, прости. Я очень неблагодарный ребёнок… --- Руслан словно каменный. В эту секунду, прямо на глазах бандита, парень и посинел, и позеленел, а кожа его стала холодной. Карие глаза смотрели в пустоту. Он уже не плакал, не кричал. Не было сил. Он — выжатый лимон. Сидел так, оцепеневши, а внутри рушились мосты. Погасла последняя, маленькая восковая свеча, что так бережно парень хранил, заслонял собой от буйных ветров. Лампочка перегорела. Он не жил — это очень громко сказано, — он существовал. Кашин всё понимал. Он сидел рядом молча, осознавая, что его руки испачканы в воображаемой крови по локоть. Лишь только отблеск чёрных глаз ещё держал его здесь, но и он мог потухнуть. А что ему делать без него? Что ему делать, если он жизни не видит без Руслана? Данила сам виноват. Он полез на рожон, убил всё окончательно, убил всё, что дорого было сердцу чужому. Заодно он убил и его самого. Ничто не стоило так дорого, как его молчание. Оно говорило само за себя. Нижняя губа затряслась, и брюнет упал в сильные руки, захлёбываясь слезами. Это был рев зверя, которого ранили, — самый болезненный и тяжёлый. Самый страшный. Данила прижал к себе юношу, обхватывая руками тельце крепче. Гладил по плечам, голове, стараясь утешить, но этого было недостаточно. Очень мало. Руслан цеплялся за худи, ткань напитывалась горючими слезами. — Даня, убей меня. Я не могу так жить, прошу тебя, просто убей! — Крик, леденящий душу, из глотки вырывался. Тело трясло всё сильнее. — Тише, тише, малыш. Всё пройдёт, — Даня не знал, что сказать. Всё, что он мог, — это быть рядом. Их не вернуть, к сожалению. Ничего не вернуть, хотя очень бы хотелось. Хотелось гангстеру сейчас повернуть всё вспять, лишь бы он не встретился с Русланом тем летом, лишь бы он не влюбился, а после не уничтожил чужую жизнь одним своим появлением. — Убей меня, убей… — Брюнет выдохся, он лишь шептал как в бреду слова прямо в чужую грудь. Боль пронзила тело и мозг. Ломило всего как наркомана. Кашин в ладонях чувствовал, как температура скачет у Тушенцова: тело то нагревается, то охлаждается с бешеной скоростью. А сердце, сердце как металось за рёбрами. Только кости и держали остервенелую мышцу, что готова была пробить грудь и выскочить наружу. — Почему они, а не я, Даня? — Потому что для тебя это ещё не конец. Так судьба распорядилась, — так распорядился Кашин. Дане было жаль его — самого любимого человека. Но внутри он был черств, как корка хлеба, что провалялась на столе. Забытый и гнилой. Он встал и пошёл, заколотив прошлое на доски, но за ним увязалась маленькая крошка, что не давала убиться окончательно. И силы на пределе у Дани. Хотелось расклеиться перед Русланом, признаться во всём, сказать в лоб и отпустить, дабы не отравлять его жизнь. Но он был слаб. — Руся, Русь, посмотри на меня, — рыжий обхватил худое лицо ладонями. Пальцы становились влажными, а слёзы из ясных, печальных глаз продолжали стекать. Слёзы его — драгоценные камни, их хотелось собрать в какую-нибудь кладь и спрятать. И вот Руслан уже начинает задыхаться от частого дыхания и удушающего плача. Произошедшее — как внезапное цунами. Захлестнуло всё под толщу воды, тянуло в пучину морскую. Если не успеть схватиться за что-то, ты утонешь. Волна заберёт тебя с собой. Тебя потопят дельфины — даже они не захотят спасать тебя. Легче, чтобы ты с болью своей не мирился, умереть. --- Так прошёл час. Тушенцов совсем ослаб. Веки опухшие сами опустились, тело обмякло. Они так и сидели. Кашин из рук не выпускал младшего, обдумывая правильность своих действий. Поначалу было тревожно, прям до паники. Казалось, чужой крик въелся в перепонки и голову, его уже оттуда не вывести. Положив Тушенцова, Даня не мог просто уйти и оставить его одного. Он чувствовал ответственность за происходящее. Грудь разрывалась, ему было больно, но не так, как брюнету. Каково было ему — Кашин уже прочувствовал в полной мере. Руслан выглядел как снежинка: маленький на большой постели. Будто его колыхал ветерок, и его вот-вот сдует. Но на деле это был тремор. Мышцы сокращались в разных местах, вызывая дрожь, от которой брюнет тихо мычал в подушку. Личико опухло от слёз, губы были краснющие, густые ресницы подрагивали, закрывая глаза, которые уже намучились. Даня просидел у Руслана ещё час. И спустя это время дверь тихонько отворилась. За ней показались две белобрысые головы. Ю и Даша сидели у двери и выжидали, когда всё кончится. Наконец они дождались. — Ну че? Нормально? — Каплан полушепотом спросила рыжего, смотря то на Руслана, то на виновника торжества. Бандит встал медленно, на цыпочках крадясь к двери, выходя за пределы комнаты. Не покидало ощущение, что об сердце потушили миллион окурков. Голова его была тяжела, её наполняло столько мыслей и слов, которые он не мог сказать Руслану. Насколько нужно быть безразличным и холодным, чтобы не раскаяться перед любимым человеком, который рыдает навзрыд и умоляет убить себя, спросите вы? Даня не безразличный. Просто он не умел по-другому. Он не знал, как говорить об этой проблеме с Тушенцовым — ведь тот будет опять плакать, а Даню это будет напрягать. Они не смогут сосредоточиться на одном и прийти к заключению. — Не думаю, Даш, — низко пробубнил Кашин себе под нос, вздыхая. Тут и слов не нужно — на нём всё написано. Губы пересохли, пальцы стали холодными, а глаза голубые озадаченно осматривали всё вокруг с отвращением. Как же ему хотелось убежать от всего этого, оставить эти стены, что пропитаны слезами, кровью. Это уже был не дом. Бандит желал всё бросить, уехать туда, где тепло. Хотя, несмотря на время года, зима внутри него началась очень давно, и проблеска не было в этом царстве пустоты и кошмаров. Внутри зима — бесконечная, воющая, несогласная ни с чем. А сердце покрылось коркой льда. Лёд этот, как алмаз, непробиваемый. Он не помнит точно, в какой момент потерял контроль над собой. Он не помнит того, как позволил холоду наполнить его. Он не понимал, откуда в нём столько пороков. По дому гулял ветер. Метель началась ближе к обеду. За окнами всё ревело, а небо серое, непроглядное. Даниле казалось, что даже небо задумалось, как и он. Небо — город богов и небожителей. Хоть Кашин и не верил во всю библейскую чушь, сейчас, стоя в библиотеке перед тем самым окном, он хотел верить. Может быть, облака покажут дорогу и помогут? Если исповедаться перед ними, они простят его? Глаза искали в этом смысл. Он редко занимался подобным, но в тот момент рыжий чувствовал себя грязнее всех. Он стал причиной слёз и страданий, разврата, пролившейся крови. Он знал, что прощение ему нужно просить, но вовсе не у неба. Там не к кому обратиться, разве что к мёртвым. Может, они действительно смотрят на нас с атмосферных белых перин? Библиотека пуста. В комнате, что была заполнена полумраком, было тепло. Даже книги притаили дыхание: не шелестели страницами, не хлопали, а слушали. Множество старых страниц ожидали, когда начнётся кульминация, чтобы оставить эту память в жёлтых строчках. У Кашина голова раскалывалась. Слишком жарко, мало места, а черепная коробка казалась маленькой шкатулкой, в которую напихали кучу всего и попытались закрыть. Рука татуированная потянулась к ручке от окна. С небольшим усилием дверца распахнулась, впуская снег и озлобленный ветер в комнату. Занавески взлетели к потолку, а снежинки порхали мимо, влетая в комнату. Мигом стало так холодно. А гангстер подходит к стеллажам. Даже мороз в библиотеке не остужал его злость на самого себя. Книги полетели вниз. Кашин выбрасывал их и рвал страницы в бешенстве. Тяжёлые тома падали на пол с грохотом, вырванные листы метнулись по воздуху, кружась беспорядочно со снегом в танце. Даня одним рывком ронял шкафы, громил комнату к чертям, топтался на текстах Данте, Шекспира, Оруэлла. В голове текла лава горячая, а рыжий был вулканом, что вышел из сна. Мебель падала, следом летели обложки от книг. На подоконнике уже виднелся слой снега, и пурга не думала отступать — наоборот, она настигала сильнее. — Да к черту! Гори в аду, блять! Ненавижу! — Крик надсадный по стенам прошёлся силой, что даже картины на них прижались ближе к бетону, боясь, что та же участь настигнет и их. На губах чувствовался солёный привкус. Поначалу Кашин даже не заметил, но, проведя исцарапанной рукой по щеке, он понял, что его образ, выдуманный и подкреплённый деньгами, властью, величием, пал. На лице остался кровоподтёк. Руки мужские изувечены, пальцы кровоточили, болели и щипали, но сейчас это было не важно. Картины пошли следом. Кашин схватился за раму, сдёргивая её со стены, разбивая об светлую стену. Холсты с портретами рвались, а рамы оставляли острые осколки и разбрасывались по полу. — Ненавижу, блять! Чтобы всё провалилось нах*й, вся ёбаная жизнь! — Слёзы бежали по лицу, а Даня утирал их рукавом, пачкая лицо алой кровью. Упав на колени посреди разрухи, он согнулся, будто его кололи в живот. В глазах пелена, а кожа покрывалась мурашками. Снежинки окружили бандита, садясь на тело и рыжую макушку. На глаза попался листок. Если спросить Даню, чем он его привлёк, он бы не нашёл ответа в голове. Гангстер вынул его из толщи других, расправляя мятые концы. По спине широкой пробежал холодок. «Я попал в тупиковую ситуацию, надежды нет». «Надежды нет» — фраза перечеркнута простым карандашом. Бандит расплакался как дитя, сидя с этой одинокой странницей на полу, среди хаоса и полной анархии. В мыслях был такой же кавардак. Даня бы очень хотел привести всё в порядок, но с чего начать? Он слишком запустил это, не придал значения, а сейчас ему приходится мириться с последствиями собственного наплевательского отношения. Запертая дверь начала дёргаться, но Кашин погружён в себя целиком. Он не слышит ничего, кроме воя ветра, шелеста бумаги и скрипа разломанной деревянной мебели. Он не чувствовал ничего, кроме мороза, дрожи и обжигающих слёз. — Даня! Открой дверь, нах*й! Что у тебя там происходит?! — Это был Ю. Он стучался и дёргал на себя ручку в попытке отворить дверь. Онешко был на взводе, он слишком переживал за друга, поэтому позвал Дашу на помощь. В голове какие только мысли не крутились, но они старались не думать о страшном. Каплан вынула шпильку из шишки, что была небрежно замотана, и девушка принялась вскрывать замок. — А-а! Даша, блять! Ты можешь быстрее?! — Юлик кричал под руку, отчего шпилька падала из трясущихся пальцев девушки. Блондинка тоже перепугана. Так и Ю ещё нагонял жути. — Не ори на меня! Завали ебало, Ю! Я не могу сконцентрироваться из-за твоего ора! — Даша начала кричать в ответ. Всё превращалось в огромный ком. Их двоих колотило, а Онешко бродил из стороны в сторону. — Есть, да! Ю, иди быстрее! — После этих слов они вместе открыли дверь. В лица устремился ветер. Причёска Каплан окончательно распалась. Вдвоём они поспешили к бандиту. Он так и сидел на коленях, уткнувшись лицом в ладони, одной сжимая листок. В ранее красивой библиотеке проходил самый настоящий вальс: снег и бумага летали вместе, образуя чудные пары. — Что за ужас тут творится? — Ю подорвался к другу, обхватывая его руками, начиная несильно бить по спине. — Кашин! Кашин! Даня! Чё ты устроил? Что случилось, твою мать? — Грубоватым тоном спросил парень, пытаясь отодрать руки от веснушчатого лица. Каплан тем временем рванулась к окну и, борясь со стихией, захлопнула его до грохота, что заставил Ю обернуться, а снег упасть с крыши. Девушка прикусила губу, прошептала тихо «упс», а потом так же села рядом с возлюбленным, глядя на Данилу. — А ведь мамка меня воспитывала… Ю, скажи, почему я вырос плохим человеком? — Гангстер прошептал хрипло, вытирая влажные щёки ладонями. Он был таким ледяным и весь дрожал. Сам Даня чувствовал, что находится у бездны. Только шаг отделяет его от того, чтобы окунуться в сумасшествие. Онешко смотрел на товарища, а потом на интерьер комнаты, которая ранее звалась библиотекой. Блондин не знал, как ответить на его вопрос, поэтому он вздохнул синхронно с Дашей. Говорить ему, что это не так, — это смешно. Ю понимал, а потому решил хранить молчание. Рука его хлопала по плечу, а Каплан приобняла Кашина, пытаясь отогреть собой. — Пошли, Дань. Простудишься ведь, — девушка тянула его за рукав толстовки, заставляя рыжего встать. — Давай, Данон-братан, пошли, — Онешко поддержал чужие слова. И всё-таки им удалось увести его подальше оттуда, а саму комнату закрыть до лучших времён. Друзья довели Кашина до гостиной, где они усадили его на диван. — Ох уж нелёгкая это работа — из болота тащить бегемота… Ты как, братишка? — Онешко старался шутить, чтобы разбавить напряжение, но получил удар в бок от Дарьи. Девушка в спешке заварила согревающий чай и поднесла Кашину, но он даже не реагировал на них. Он никогда не испытывал ничего такого. Это чувство было для него в новинку. Обычно все проблемы, которые возникали у него на пути, можно было решить купюрой. Но после появления Руслана он понял, что всё это время жил в иллюзии того, что справляется с проблемами. Дарья смывала кровь с лица и обрабатывала раны на кисти. Перекись шипела и отдавала густую белую пену. Телефон Ю звякнул, и тот нахмурил брови, сердито закатывая глаза. — Коля, мы не приедем сегодня. Передай Хове. — После этого он сбросил вызов и кинул мобильный на диван. — Что там? — Кашин перевёл взгляд на Ю и заговорил мертвенно, а от вида его становилось ещё страшнее. — Да там сборы. Илья и Коля мне мозги вынесли, заебали. — И тут бандита осенило. — Блять, точно, сборы. — Подскочив с места, он по-быстрому накинул на себя пальто, а Ю уже поторопился ухватить того за воротник. — На тебе лица нет. Какие сборы? Ты идиот? — Онешко держал крепко ткань, глядя напыщенно. — Собирайся, поехали, блять. Мне нужен Юра. — Ничего не сказав, он выметнулся за дверь, а Онешко ничего не оставалось. — Только я поведу машину. Я не доверю тебе вождение, блять, после этого. — Кашин пожал плечами и понимающе уступил. --- Добравшись до дома Хованского, где проходило собрание, они зашли бесцеремонно, пробираясь через толпу, спрашивая у каждого знакомого, где босс. Убранство у Юры было потрясающее — личный дом с высокими потолками. Мужчина жил почти во дворце, как принцесса. Даня знал, где нужно искать Хову. Остановив друга, он попросил того подождать его, и Ю согласился. Навстречу ему попадались проститутки и чудесное архитектурное искусство. Он не понимал, как такие противоположности уживаются тут. Пару пролётов и коридоров — и Даня уже стоял у входа в покои босса. Сейчас он был настроен как никогда. Постучав, он отворил дверь, не дожидаясь ответа. Юра, как всегда, сидел накуренный, а в руке у него переливался бокал с вином. — О, Данила, давно я тебя не видал. Как ты, друг? — Юра, я хочу покинуть мафию. — Гангстер смотрел на босса упрямо, а тот будто не слышал его совсем.