bloodxmoney

«Я даю тебе время до следующей недели». Эти слова клешнями впились в мозг, ломая его беспощадно. Даня все выходные провёл у себя. Он думал над словами Юры. Внутри у него появился неподъёмный груз и тревога, будто за всем этим пряталось что-то большое и ужасающее. Зима не отступала. С наступлением последнего зимнего месяца природа остервенела. На улице было холоднее обычного, окна то и дело покрывались узорами. Гангстер в татуированных пальцах вертел какую-то мелочь, пока бродил по комнате либо лежал на постели, уставившись на потолок, места себе не зная. Он уже передумал множество вещей. Отдать на растерзание другому — бандит даже не представлял возможным это. Лучше он сам убьёт его, никто кроме него. Но как? --- Повеяло холодом могильным, и разум стал пробуждаться. Кашин поднимается на ноги. Голову его кружило, чувствовал он себя будто упал с многоэтажки недавно. Тело вело неприятно, в купе с холодом всё это давало адскую смесь. Бандит прошёлся вперёд, пытаясь сориентироваться в пространстве. Шаги парня тяжёлые, грузные, эхом сопровождались. Вдалеке гулял ветер, а пол под ним хлипко поскрипывал. В нос ударил жжёный запах. Воздуха, по ощущениям, становилось всё меньше и меньше, будто парня заперли в колбе и, как в опытах великих физиков, оттуда начали выкачивать кислород, оставляя только вакуум. В лицо ударил неприятный свет. Он был искусственным, холодным, ярким и осветил лишь часть неизвестного места. — Ты винишь себя. — Что? Недалеко от парня загорелся свет. В световом кругу сидела женщина лет тридцати восьми. Выглядела она болезненно, сидела на полу, прижав к себе колени. Кости торчали из-под кожи, словно сейчас они порвут её как лоскутную ткань. Волосы жидкие, светлые были связаны на макушке. — Данечка, сынок, дай маме ложку. Маме очень плохо. — По спине прошлись мурашки от голоса матери и от ласкового, выжатого, нечеловеческого слова «сынок». Данила почувствовал себя снова семилетним мальчиком. Внутри заиграло странное чувство, и то ли от дыма, то ли от подступившего к горлу кома, хотелось плакать. — Данечка-а, ты же знаешь, мой хороший, что маме станет лучше… Будь хорошим мальчиком, помоги маме приготовить счастье. — Ты не моя мать. — Грудной рык вырвался из уст. Даня попятился назад, сверля женщину взглядом. Она выдохнула тяжело, встала на четвереньки и, как обезумевшая кошка, зашипела не своим голосом: — Я всегда знала, что ты трус! Весь в отца! Ни на что не способный червяк! — С криком худощавая обернулась через правое плечо и швырнула в ноги что-то лёгкое. Свет погас, а Даня нагнулся к своим ногам, поднимая с пола шприц. Игла тонкая, ледяная, а на её кончике собралась еле заметная капля крови. Красная бусина скатилась вниз по хирургической стали, а Данила испуганно отбросил от себя эту дрянь, что собрала в себе столько боли, страдания. --- Когда ему было семь лет, он поклялся, что обязательно попробует так называемое «счастье». Время пролетело очень быстро, юноша взрослел, становился разумнее. Во дворе половина сидела на героине, и в их компании были такие. Поэтому его окружение, как и мать, что одна тащила на себе сына, не было исключением. Помнится Даниле, что и Ю хотел попробовать внутривенно. Он помнит этот момент от и до. Даня помнит этот страх за единственного близкого человека. Юлику было девятнадцать лет, и протянули иглу ему в какой-то хате. Бандит не помнил точно, как они оказались в этом месте, но одно он помнил точно: ни в коем случае не бери чужую иглу. Готовь ширку сам, ставься сам — всё это делай сам, если не хочешь внезапно подцепить лишние трипаки для своего здоровья и ВИЧ. Онешко-дурак смотрит на иглу в чужих руках заворожённо, с неподдельным интересом, руки тянет. Взяв чужой, спидозный клинок, блондин засучил рукав. Руку ему помогли перетянуть жгутом, помогли найти вену — дело осталось за малым. Данила тем временем курил на балконе с какой-то девчонкой. Они болтали о всякой чуши, но почему-то Дане запомнилось только то, что она ни разу за всё время не взглянула на него. Внезапно она обернулась и, затянувшись, выпуская пар, сказала: — Ю, чё? Ставиться собрался? Кашин помнит, как подорвался с места, подлетая к другу с криками. Данила бьёт наотмашь по руке, что тянула яд в шприце. — Ты ёбанутый? Уколешься — умрёшь! Ю, почему ты такой тупой?! Хороня знакомых, а после положив в гроб свою мать, будущий гангстер по привычке посмотрел на небо. Стоит ли это мимолётное удовольствие — прости господи назвать это удовольствием, — ведь ты просто лежишь как овощ, не соображаешь! Даже не говоришь, ты просто существуешь! Стоит ли это того, чтобы забить на себя? На себя? Автор очень эгоистичен… Уколовшись, ты ставишь крест на семье, на друзьях, на мире, на счастье. --- Данила сутулится немного, а потом свет падает на левую часть подъёма, но там не было никого. Кашин ближе подошёл, пальцами проводя по подиуму, вглядываясь в бордовый коридор, откуда послышался крик. — Убейте нас вместе, суки, давайте! — И голосок этот с первых букв оказался знакомым. Сон играл на тонких струнах души. Он видел всё, как тогда, в последний раз, в декабре. Слышал всё то же самое. Крики наполнили зал, но, попытавшись поднять руки, чтобы прикрыть ими уши, Данила понял, что руки просто не двигаются с места. Это его наказание за всё то, чего он успел не сделать в своей жизни. Кашин слушал крики, которые то отдалялись, смешиваясь с хрипом, то приближались и поднимались до невыносимого визга. Когда это прекратилось, Даня открыл глаза, а по наклонной струился одинокий кровяной поток. В груди что-то сжалось, губы начинали дрожать, а глаза наполнялись слезами. Он винил себя в том, что позволил тогда Ю убить её. Она была очень светлой девочкой. Шутила без конца, делала вкусные коктейли. Но он дал её в обиду, распорядился как типичный сутенёр. Даня отвернулся, и свет погас сзади него. Кто копался в голове рыжей? Никто. Это был он сам. Он сам стал виновником, он сам положил начало всему тёмному, что происходило в стенах этого дома. Он сам во всём виноват. Данила шагал по прямой, изредка сворачивая. Рука нащупала стену — такую же, как и всё в этом месте: ледяную, грубую, пустую. Татуированная рука вела по бетону. Обернувшись, Данила увидел, что, как след, на чёрной стене осталась белая краска — тянущийся отпечаток ладони. Непонятно, что это значило: то ли что на руках его так много крови, что хоть стены крась, то ли что отпечатки его уже давно всем понятны — грядет правосудие. Этого никто не знал. Опять этот свет. Как в морге на разделочном столе, куда положили ещё один труп для вскрытия. Даня уже старался даже не смотреть. Он не знал, какие ужасы ещё вытащит его подсознание наружу. Именно неизвестность пугала его. Но, глубоко вздохнув, Даня всё же поднял голову и опешил вовсе. Он был готов на всё, но то, что он увидел, заставило его пошатнуться от ужаса. В голове голос — не свой — велел: «Смотри». И как истукан Даня действительно стоял в то время, когда напротив него был он сам. Он сам же сидел в луже чужой алой крови. На коленях его лежало худое тельце, голова которого повернута была к зрителю. Руслан. В глазах его печаль размером с галактику. Сам он бледен, вены, по которым уже не циркулировала кровь, синели. Живот был безобразно вспорот, по кругу раскидана ветошь, а кровь хлещет в обе стороны. Руки убийцы тонули, а глаза выражали удивительный восторг. Кашин осматривал всё, стараясь уловить каждую мелочь. Наконец его глаза пересеклись с Русланом. Данила будто заморозился, ведь Руслан направил на него взгляд, будто ничего и не происходит сейчас. Словно в его животе сейчас не копошится близнец. Тушенцов устало обвёл взглядом парня, вздыхая. — Я knew, что ты будешь тут. Знал с того момента, как увидел тебя тогда летом. Я знал, что это будешь именно ты. — Ч-что тут происходит? Я не понимаю, Русь… Почему я…? — Почему ты сейчас видишь, как ты вспорол мне брюхо? Потому что ты избран завершить наши страдания. — Тушенцов уже раскинулся под руками своего убийцы, смотря куда-то мимо. — О чём ты? — Кашина начинает трясти. Он опускается на колени, беря невесомую, холодную ладонь в свою. — Ты должен убить всех, кого объединяли эти нити. Внезапно из неоткуда появляется фотография, которую Даша носила под чехлом. Она берегла её, лишь отмечая на обратной стороне даты рождения и смерти, и горевала всегда. Тяжко было. — Что? Рус? Ты о чём? Мы просто сбежим, всё будет хорошо! Не нужно никого убивать! — Истерично смеясь, Даня пытался отогреть холодную руку, что уже не сгибалась от трупного окоченения. — Ты же понимаешь, что если ты эволюционировал, это не значит, что все остальные сдвинулись с места? Даша так и будет жить мечтами, Ю — прошлым, а я… Впрочем, это не имеет никакого значения. Мы все оказались связанными. — Мы просто убежим, я спасу всех. — Ничего кроме этого не приходило на ум. Даня просто обещал, сотрясаясь всем телом от безнадёжности. — Ты продолжишь бежать от своих проблем? И да, Дань, боюсь, нас уже невозможно спасти. Разумы и сердца уничтожаются. Время идёт. У тебя всего лишь неделя. --- Кашин вздрогнул, подпрыгнув на постели, опёрся об подушку. Даня одеяло приподнимает, и тревога на душе спадает, как только он видит Руслана, жмущегося к себе. Как приятно обнять любимого после кошмара. Данила уткнулся в чёрную макушку, вдыхая аромат хвои, целуя туда же. — Дань, ты чего не спишь? — просипел Тушенцов, разлепляя глаза. — Сон нехороший, — старший прижимает брюнета к себе сильнее, утопая в успокаивающем запахе. --- Гостиная на удивление пуста. Не слышно было Дашиных утренних вскриков, ворчания Ю. Всё было иначе. На улице буря, что металась за окнами неделю, бесследно исчезла. На небе лишь сияло солнце, капель отбивала какую-то мелодию, птицы щебетали приветливо, готовясь к весне. Небо ясное, голубое, без облачков. Посапывая, из-за угла вышел Ю, натыкаясь на Данилу. И первое, что кинулось в глаза Дане, это то, что парень перекрасился. Его прежний блонд заменил каштановый цвет волос. Онешко, будучи спросонок, даже не заметил друга. Он лишь уселся в кресло, показывая пальцем на чайник. — Данон… Поставь… будь другом. — По одному взгляду на парня было понятно, что он сейчас точно грохнется лицом на стол и уснёт так. — Насру кругом. Ты чё такой? Как выжатая тряпка выглядишь… — Иди к черту. Мы с Дашей всю ночь вот этой хуйнёй занимались. — Указывая на голову, пробубнил Онешко. — А-а, ну это веская причина, — Данила посмеялся, но внутри него всё ещё сидел противный остаток собственного сна. Поставив на стол кружки, Данила обратился к товарищу: — Слушай, ты в последнее время не замечал ничего странного? — Ложка стучала по стакану и резала слух. — Бля… Ты о чём? — спросил Ю, слегка хмурясь. — Мне снилось такое… В общем, мне кажется, что нам нужно уехать из Амстера… — Поймав на себе непонятливый взгляд, Даня продолжил: — Под словом «нам» я предполагаю Русю, тебя и Дашу. Нужно бежать. Случится что-то очень нехорошее, очень скоро. — Ха-ха, Данила Владимирович, ну ты выдал, блять. Хуй знает. Это же просто сон. Может, не стоит так близко воспринимать его? — Может быть. Но, Ю, он выглядел так… реально. В голове всё запутывалось сильнее, хотя ещё недавно всё казалось таким понятным. Данила хотел вновь спать, лишь бы поговорить с тем Русланом. Он явно знал больше, чем сказал ему. О чём он ещё мог бы предупредить его? Наверное, лежащий в крови Руслан попытался дать наводку. Но что значило его назывное «избранный» по отношению к Дане? Бандит глазами прошёлся по полоскам солнечного света, что легли на стол, и голубые глаза многозначительно вглядывались в них, ища подвох. «Избранных» и героев не существует. Есть те, кто выбирают совершать героические поступки.