à temps

Для того, чтобы разыгралась трагедия, порой нужно всего ничего. Вот он ещё ребёнок, надеющийся и мечтающий о совсем другой жизни, а вот он уже сидит за угловым столиком в кафе и смотрит на свой кофе так, словно на поверхности сможет прочитать ответы на самые животрепещущие вопросы. Но ответов там нет, время без остановки бежит, и когда Жан устало трёт переносицу, думая, что пора бы идти, до него доносится тихий голос. — Классный костюм, — Жан поднимает взгляд на местного официанта. Он вроде не встречал его прежде, да и парнишка смотрит явно не как на знакомого. Глаза у того уставшие, будто вот-вот закроются, поэтому Жан даже не пытается предполагать, сколько раз за смену он заставлял себя вступать в такие вот разговоры. Официант наклоняет кофейник, но Жан мотает головой: — Спасибо, больше не надо. — По работе здесь? — спрашивают у него, а Жан не может понять, к чему и зачем эти вопросы. Разговор не особо клеится, да и не похоже, что парнишка пытается расположить к себе в надежде на чаевые. Приходится списывать всё на скуку, потому что только два столика сейчас заняты и ещё два нужно прибрать. Вероятно, абсолютно любой диалог покажется куда привлекательнее вытирания крошек. — Светское мероприятие, — коротко отвечает Жан. Официант кивает и некоторое время неловко стоит, словно не решаясь спросить, будет ли Жан заказывать что-то ещё. — Но почему после светского мероприятия ты оказался один? — Жану понятно, к чему тот клонит, но с ответом не спешит. — Семья уехала чуть раньше меня, — в итоге врёт Жан, понимая вдруг, что за последние годы обманывать стало так же просто и естественно, как и дышать. Ему должно быть стыдно, но он не чувствует по этому поводу абсолютно ничего. Официант в конце концов уходит, пока Жан старательно делает вид, что его привлекает стоящая на столе солонка. Убедившись, что на него никто не смотрит, он выискивает взглядом парнишку и издалека наблюдает за ним — ни дать ни взять подозрительный и одинокий клиент, которому больше совсем нечем заняться. С такого начиналось слишком много кинофильмов и дрянных романов. Он молод — может, на пару лет младше Жана, — и совсем не вписывается в окружение. С его ярко-рыжими кудрями и голубыми глазами, с россыпью веснушек на тронутой загаром коже он больше напоминает жителя солнечного и беззаботного города, где из занятий разве что сёрфинг, поедание мороженого и ухлёстывание за девчонками в полупрозрачных топах. Жан не понимает, что он вообще делает здесь, в этой дождливой дыре, жители которой хмурятся ровно так же, как хмурится и местное небо, но спрашивать, конечно же, об этом не станет. Он остаётся сидеть там ещё целый час, пока кофе не остывает окончательно. Официант снова проходит рядом, но Жан мотает головой, прежде чем у него успевают хоть что-нибудь спросить, поднимается из-за столика и, оставив на нём купюру, под пристальный взгляд из-за барной стойки устало шагает к выходу.

× × ×

В следующий раз он возвращается сюда ближе к ночи. Солнце уже заходит, город озаряется фонарями и разноцветными вывесками магазинов и кафе. Это красиво — настолько, чтобы остановиться и залюбоваться бликами и переливами света, но Жан всё равно слишком быстро вспоминает, ради чего он здесь. Горечь обжигает ему горло; уехать никак не выходит, и Жан уже порядком устаёт пытаться понять, почему. У некоторых вопросов попросту не должно быть ответов на них. Он проходит к тому же самому столику, за которым сидел в прошлый раз, но даже не удосуживается улыбнуться кому-либо из персонала. В кафе чуть больше людей, чем тогда, и Жан тратит время на то, чтобы осмотреть всех и каждого. Наверное, так делали бы писатели. Он и сам бы хотел иметь творческую жилку: уметь рисовать людей, держась от них на расстоянии, или просто питаться эмоциями, чтобы после превращать их в какие-то произведения. Что угодно — стихотворения, песни, книги. Но потом Жан вспоминает, что такие люди, как он, проводят всю свою жизнь в поисках того, в чём они могли бы быть хороши, а в итоге так ничего и не находят. У него нет никаких особенных талантов, и пусть никогда не хотелось называть себя заурядным, ощущение обычности преследует день ото дня. Довольно странно думать о глубоком и тоскливом в таком оживлённом месте, и пока на заднем плане играет бодрая музыка, Жан решает, что попросту староват для таких мест. Ему всего-то двадцать семь, но чувство такое, будто жизней было прожито слишком много. И несмотря на то, что все прошедшие годы предполагают запас мудрости, его нет — внутри только сосущая пустота, состоящая из смятения и нехватки чего-то важного. — Рад снова тебя видеть, — звенит у плеча чей-то голос. Жан поднимает голову и узнаёт того самого рыжеволосого официанта. И, не слишком удивлённый этой встрече, просто чуть улыбается и слабо кивает в ответ. — Чего желаешь сегодня? — спрашивает тот, и Жан едва сдерживается, чтобы не зажмуриться, сдавленно выдыхая. В один миг в его мыслях вспыхивает целый список всего, в чём он нуждается. Не всё из этого списка звучит разумно, и ничего, увы, не осуществимо. Спокойствие. Правда. Немного тепла — но он вряд ли осмелится просить ещё и об этом. — Кофе, — решает он. И именно кофе ему и приносят. Жан рассматривает веснушки на носу официанта, когда тот наклоняется, чтобы поставить чашку на стол, и почти сразу отводит взгляд. Он знает, что парнишка наверняка ничего и не заметил, но всё равно чувствует себя так, будто крадёт частичку того, что совсем ему не принадлежит. Интересно, возвращал ли хоть один посетитель вот это украденное. Наверное, нет. А потом на его стол вдруг опускается тарелка с кусочком пирога, и Жан хмуро глядит на ягодки голубики. — Я это не заказывал. — Я знаю, — отвечает официант. Он говорит только это, но едва заметно, кротко улыбается, словно хочет разделить с Жаном какой-то секрет. Жан кивает. Стоит официанту уйти, как он переводит усталый взгляд на пирог и сглатывает. Он ничего особо не ел ни сегодня, ни вчера, но эту тарелку он вряд ли сможет опустошить и на мгновение даже чувствует укол вины — парнишка же хотел как лучше. Жан стискивает ложку, ощущая на себе взгляд официанта из-за стойки; кусок пирога во рту в итоге кажется совсем безвкусным. Десерт выглядит великолепно, но Жан потерял аппетит ещё очень и очень давно, и не уверен, что тот однажды вернётся обратно. Но совсем не хочется выглядеть невежливым, поэтому он засовывает в рот ещё один кусочек и откидывается на спинку дивана. Что он вообще здесь делает? Он не знает ответа, да и никогда, кажется, не знал. Совсем скоро ему нужно быть в другом месте — вот в чём Жан точно уверен. Он это чувствует. — Чёрт, — шепчет Жан и трёт пальцами висок. Он тянется к карману и достаёт телефон, чтобы посмотреть на время, хотя на деле вряд ли вспомнит даже какой сегодня день. Открыв приложение с заметками, он прокручивает бесконечный список имён, ещё совсем свежих в его памяти, как обычно под ночь накатывающих на него ужасающей тяжестью. Жан знает, что сегодня вряд ли сможет уснуть. К моменту, как он доходит до конца, парнишка возвращается, но Жан не спешит смотреть на него снова. А когда поднимает взгляд, тот глядит прямо на него, и по телу предательски бежит волна тепла, окатывая с ног и до головы. Он думает, что вот-вот упадёт в обморок. Хотя на деле Жан не особо уверен, что он вообще в сознании. — Твоя семья снова оставила тебя? — спрашивают у него. Голос у официанта одновременно ровный и заинтересованный, с нотками понимания. Жан поджимает губы. — Вроде того. — Ему сложно быть изобретательным, стараясь говорить только лишь полуправду, а вот врать он умеет довольно хорошо. — Я всегда немножко опаздываю. Сейчас он наконец-таки честен — в первую очередь с самим собой. — Если они не могут тебя дождаться, то тебе, быть может, лучше одному, — замечает парень. «Если бы это было так просто», — думает Жан, но не озвучивает свою мысль. В глазах напротив нет ни капли жалости, и улыбку официант из себя не вымучивает. Вместо этого он просто забирает тарелку, еду на которой Жан оставляет почти нетронутой. — Извини, — проговаривает Жан прежде, чем парнишка уйдёт. Тот улыбается, и в его улыбке осторожность мешается с удивлением. — За что? Жан указывает на тарелку, которую официант держит в правой руке, две другие умудряясь держать в левой. Веснушчатое лицо озаряется пониманием, и, если б не посуда, тот наверняка беспечно пожал бы плечами. — Я понимаю, не очень хороший день. Может, завтра, — он улыбается, и Жан не в силах отвести взгляда. Эта улыбка кажется до умопомрачения искренней. Жан пытается вспомнить, когда сам улыбался в последний раз вот так, но ничего не припоминает. Он почти чувствует на губах парнишки невысказанные фразы: «Приходи завтра, получишь десерт от шеф-повара». Жан уже представляет в голове тот разговор, где он расспрашивает того о работе и уточняет, насколько легальны такие подарки. Но ничего из этого не случается, никто больше не говорит. К моменту, как официант возвращается снова, чашка Жана пуста. И столик тоже.

× × ×

На третий день он должен уехать. Кошмары возвращаются, урезая его ночи в ничто, заставляют пальцы дрожать и хвататься за хрупкую реальность всё более цепко. Каждая минута в безымянном городке потрачена впустую, и игнорировать ещё дольше уже не получается. Жан сидит за тем же столиком, сожалея о слишком быстро выработавшейся привычке возвращаться сюда, но прежде, чем он успевает сделать на этот счёт какие-то выводы, до него долетает тихий разговор официанта с коллегой, молоденькой девушкой с высветленными волосами. — Нет, я пойду сам, — говорит парнишка. Жан делает вид, что смотрит в телефон, но экран погашен и лишь возвращает ему собственное отражение. — Уверен? Это мой столик, — слышит Жан ответ девушки и сразу же вслед за ним шелест одежды и торопливые шаги. — Я обслужу, — заверяет он. — Сходи пока на перерыв. Та недолго мнётся, но дверь за ней всё же закрывается, и в кафе воцаряется тишина. Жан прислушивается к тихой музыке на фоне, но не узнаёт мелодии. Радио он последнее время совсем не включает. Знакомый официант слишком внезапно оказывается около его стола, на нём его обычный чёрный фартук, а на губах улыбка — уже чуть менее робкая, чем раньше. — Рад снова видеть тебя здесь, — говорит он, и Жан со скручивающим все внутренности удивлением осознаёт искренность сказанного. За все эти годы он в совершенстве овладевает навыком распознавать фальшивые улыбки, и эта не одна из них. Поначалу Жан не знает, что ответить, и просто чуть улыбается. Но нужду поделиться такой же искренностью сдержать в себе не выходит, и слова вырываются быстрее, чем получается хоть как-то их остановить: — А я рад видеть тебя. Это совсем не то, что тот наверняка ожидает — его глаза будто бы загораются, а он сам, кажется, заряжается после наверняка утомительной смены. Жан, правда, совсем не в том положении, чтобы указывать людям на сомнительные графики сна и необходимость отдыха — он тоже не спит нормально уже который год подряд. Жан переплетает собственные пальцы под столом, пытаясь занять руки и как-то усмирить вызванную усталостью нервозность. Паренёк выглядит ещё моложе, когда улыбается. От этой мысли внутри непривычно теплеет. — Я Нил, кстати говоря, — без лишних вопросов представляется он. Жан смотрит на грудь Нила. — На твоём бейджике написано другое, — указывает он. — А, да. Это потому что менеджер сегодня заглянет. Вот почему мне нужно носить бейджик, и вот почему сегодня тебе не перепадёт бесплатный пирог. Жан смешливо фыркает, и его реакция подстёгивает Нила говорить дальше. — Но ты, я думаю, переживёшь. Едок из тебя так себе. Жан отводит взгляд, а Нил понимает, что вот она — его первая ошибка. Можно почти физически ощутить, как парнишку охватывает паника в попытках что-то сказать и загладить вину. В итоге он просто чуть отступает назад, решая не развивать эту тему дальше. — Кофе, я полагаю, — улыбки на его губах больше нет, и Жан почти жалеет об этом. — Да, пожалуйста, — он колеблется секунду, глядя на бейджик. — Натаниэль? — Нил, — поправляют его. — Просто Нил. — Тогда, Просто Нил, — говорит он, — мне просто кофе. Нил заметно расслабляется и кивает, а Жану кажется, что он подмечает на его губах уже совсем другую улыбку. Он точно уверен, что ни разу не видел, как Нил улыбался другому посетителю. Жан чувствует себя довольным. Настоящим. Кофе на деле не так уж и хорош, да и музыка Жану совсем не нравится, но он понимает, что не может уйти, даже когда его кружка пустеет. Он снова и снова проверяет телефон, ждёт сообщения от Кевина, ждёт чего-нибудь, хоть какого-то знака, который направил бы его в ту или иную сторону. Заставлять людей оставлять его позади всегда было проще, чем уходить первому — по крайней мере можно было списывать всё на решения, которые принимали за него, а не он сам. Сидя же здесь, за этим столиком, он понимает, что за эти дни совершил множество выборов, и от этого становится ещё более тошно. Куда проще не вмешиваться в ход событий и оставаться лишь призраком и дальше.

× × ×

— Уже уходишь? — спрашивает Нил, когда Жан поднимается накинуть пальто. Он совсем не кажется общительным, отчего Жан ценит каждое слово вдвойне. В них сквозит беспокойство, интерес и всё недоступное ни другим посетителям, ни даже коллегам — Жан наблюдает за ним достаточно, чтобы начать подмечать такие вещи. Когда он сам пытается заговорить, горло будто взрезает кинжалами. — Не могу дольше оставаться, — мрачно отвечает он. — Может, завтра?.. — пробует Нил, и надежда в его голосе заставляет на мгновение дрогнуть. — Я правда не могу. У Нила выражение сбитого с толку; тишина затягивается, и Жан чувствует себя виноватым, отвратительно виноватым за это всё. — Ладно, — кивает Нил. — Есть шанс, что ты ещё вернёшься? — Я редко возвращаюсь в места, где уже однажды был. — Это правило применялось даже к кофейням наподобие этой, поэтому Жан всё никак не может объяснить себе, почему продолжает приходить сюда снова и снова. Это скорее не правило даже, а привычка, и сейчас, когда она нарушена, он уже не уверен, что вообще хочет куда-то уезжать. Жан замирает, не в силах двинуться. На то, чтобы сделать очередной вдох, требуется время им обоим. — Ты так и не сказал, как тебя зовут, — вспоминает Нил. — Жан, — отвечает тот, и прежде, чем успевает это осознать, улыбается. Робко, неуклюже, словно давно уже не улыбался никому, но он делает это искренне — настолько, что Нил тут же улыбается ему в ответ. Жан пытается повернуться и уйти, но внутри всё сильнее крепнет чувство, что, возможно, он именно в том самом месте, где и должен быть, там, где он сам и хочет остаться. Ему жутко до тошноты, ему страшно потерять то, чего у него никогда и не было, и отпускать эти ощущения с каждым разом куда больнее, чем когда-либо в прошлом. Все «возможно» были лишь вопросами без ответов, огромным весом на его плечах, а Жан и без того нёс достаточно тяжёлую ношу. — Береги себя, Нил, — говорит он, смакуя каждый звук его имени. Жан ждёт ответа, но Нил смотрит на плитку под ногами. Терпения ему не занимать, и он позволяет себе в последний раз поразглядывать веснушки на лице напротив. Маленький шрам пересекает рыжую бровь — Жан замечает его только сейчас. И решает, что ужасно нелепо находить такие детали в человеке, которого он больше никогда не увидит. Нил поднимает голову, чтобы посмотреть в ответ, и на секунду кажется, что тот собирается что-то сказать, но так и не говорит. Под тяжёлым взглядом Нила Жан открывает дверь. И ни разу не оборачивается.