Адаму нужна душа

      Проснулся Адам рано, наверное, ещё до рассвета, но за ливнем и древесными кронами его едва ли можно было разглядеть. Балдахин мерно покачивался над головой, невольно навевая воспоминания о самом первом дне пребывания в этом жутком мире. Когда всё казалось виртуальной реальностью, когда к нему только вернулась чувствительность и эйфория захватила настолько, что вёл он себя как последний дурак. И разве мог он знать, что первая же душа, встретившая его в этом мире, окажется для него столь близкой? Единственной, дарившей тепло. И так глупо погибшей. Случайно. По его же вине. Как и родители.       Не будь Адам трусом, сам бы сел за тот злосчастный руль, не подставляя родителей. Не будь он так безмятежен в чёртовом дворце, не будь он так расположен к Бегонии, она осталась бы жива. Все, к кому он привязывается, погибают. Все, кого он считает близкими, страдают. Похоже, Молли нашла достойного супруга, с которым может соревноваться за звание «несущего смерть». Не считая исчезнувшего Сильвана, счёт у них равный. Кто же будет следующим? Если идти по хронологии знакомства — то Аконит. Если опираться на духовную близость — то либо Орен, либо Аш. Вряд ли последний, его скосит разве что возраст. Такие выживут даже в вольере со стаей голодных крокодилов.       А имел ли Адам теперь право вообще к кому-нибудь привязываться? Он не должен подставлять других, не так ли? Он должен отдалиться, забиться в угол, не подпускать к себе никого и… Да пошло оно.       Тихий стук — и внутрь сразу же проскальзывает служанка. За летящей светлой тканью балдахина с трудом угадывалась её фигура, и Адам замер, задержав дыхание в глупой и несбыточной надежде на то, что сейчас вновь услышит голос Бон и всё произошедшее за эти кошмарные дни окажется каким-нибудь особо тягостным сном.       — О, Ваше Величество, вы очнулись? — вынырнула из занавеси незнакомая служанка, робко улыбаясь.       Последний огонёк в глазах Адама потух, сменившись ледяной холодностью.       — Подготовь горячую воду, — прошелестел он, пряча голову под одеялом.       Неловко кивнув, она выскользнула из спальни и, к сожалению, вскоре вернулась вместе с парочкой рослых парней, что быстро наполнили лохань едва ли не кипятком. Адам поднялся сам и, скинув по дороге спальную рубашку, забрался в воду, откинув голову. Пусть делают что хотят. Пришедшие служанки начали обтирать его тело и волосы каким-то пахучим мылом, после перейдя на масла, а Адам скользил взглядом по пенной глади, периодически ловя в отражении не уже привычное бледное лицо с грубой челюстью и длинными тяжёлыми светлыми волосами, а куда более серое, с ярко выделенными скулами и давно мёртвыми ореховыми глазами. В моменте даже показалось, что кровь от вырванного из губы кольца вновь попала в рот, наполняя его металлическим привкусом. Однако он сам слишком сильно её закусил.       Уже сидя перед зеркалом, глядя за метушением служанок позади, Адам ловил какое-то несоответствие в отражении. Будто оно делает не то, что «оригинал». Будто запаздывает. Нахмурившись, он прикрыл глаза и начал медленно и глубоко дышать. Йог из него, конечно, более чем посредственный, но какие-нибудь навыки медитации определённо пригодились бы. Особенно когда старательная девчушка дёрнула его за прядь у висков. Зашипев, Адам поднял левую руку.       — Не… — и замолк, вновь взглянув на отражение. В ушах сияли тяжёлые серьги с местным аналогом изумруда, в комплекте сверкала россыпь золотых цепей на шее, и даже синие следы на щеках казались бледнее. Стоявшая позади служанка испуганно замерла. — Не тяни так сильно.       Сдался Адам, принимая муку затягивания волос и считая себя едва ли не колонистом, которому аборигены с помощью снятия скальпа доказывали, насколько им хорошо живётся и без чужаков. Вскоре экзекуция была завершена, и Адам вышел к украшенному завтраком столу.       — Позовите Орена. Обоих, — вспомнил он про второго помощника, остановив служанку у самой двери.       Пришли они, когда Адам почти закончил с едой, привычным, уже машинальным жестом отодвинув в сторону какие-то пирожные с ягодами.       — Ваше Величество, звали? — первым подал голос старший, мягко улыбаясь.       — Всё готово к отъезду? — спросил Адам равнодушно, звонко размешивая местный чай.       — Разумеется, Ваше Величество, — Орен поклонился. — В том числе и последние отчёты, которые вы не успели до конца проверить вчера.       — Ладно, — заторможенно кивнул Адам. — Как Фавий с Лавандой?       — Фавий отдыхает, — слегка уклончиво начал помощник. — У него сейчас свободные дни. Лаванда даёт последние указания на кухне. Кажется, ей уже лучше.       — Она готовила завтрак?       — Да.       — Заметно. Можете передать ей мою благодарность, — даже самому Адаму казалось, что его речь походила на бесстрастную озвучку компьютерным голосом. Абсолютно безжизненную и пустую. — Вы свободны, Орен, останься.       Чудом не запутавшись в назначении, нужный Орен всё же закрыл дверь за ненужным и присел напротив. Адам молча подвинул ему отобранные пирожные.       — Бери.       — Простите, у меня нет аппетита, — Орен мотнул головой, сжимая пальцы на коленях.       — У меня тоже, — всё так же лениво отозвался Адам, глядя куда-то в пустоту. — Но есть надо, иначе не будет сил, не будет сил — не сможешь защитить то, что тебе дорого. Бери.       — Да, Ваше Величество, — Орен покорно склонил голову.       Проводы прошли мимо. Вот Адам сидел в покоях эскарина, и вот уже усаживался на мягкое сиденье кареты, в то время как Орен мостился напротив. Кажется, он даже сказал что-то слугам на прощание, но совершенно этого не запомнил. Однако стоило карете дёрнуться, как тут же запустил обе руки в волосы, резко выдёргивая всякие шпильки и ленты, оставляя локоны струиться по плечам, доставляя приятную, в кои-то веки, боль. Кажется, она стала слишком частым гостем в его жизни.       — Я кое-что выяснил насчёт Примулы и Аконит, — через некоторое время произнёс Орен. Адам даже не повернулся, упираясь безжизненным взглядом куда-то в сторону задёрнутого окна. — В общем, история довольно длинная. Началось всё ещё, как ни странно, с вашей матушки.       Адам вздрогнул, в первую секунду подумав о своей матери, но потом прикрыл глаза, восстанавливая в памяти образ той красивой женщины, что глядела на него с портрета совсем недавно. Удивительно, как при такой довольно загорелой матери с тёмными глазами и волосами родились столь светлые дети. Местная генетика не переставала его удивлять. И заодно хорошо отвлекала от ненужных мыслей.       — Эскарина часто ездила в лечебницы, напрямую привозя им какие-то травы или инструменты. И там, кажется, была семья горняков, которые в Берг за льдом ходят. Вернее, родители уже погибли, то ли завалило, то ли склиги гостей не оценили, а их дочка одна осталась, — продолжал Орен, пристально следя за реакцией мастира. — Так Примула и попала в замок, саидед Цикламен её просто пожалела.       — Это в её характере, — бесстрастно ответил Адам. Аквилон любил подчёркивать, как добра была его мать, так что в подобном альтруизме не было ничего удивительного. Знал ли сам Аквилон о том, как в его доме появилась мать Аконит? Адама это не волновало, всё равно никто кроме Орена эту историю не услышит. Забавно только, что, оказывается, Аконит — северянка, вот уж у кого характер с происхождением сходится, настоящая ледяная леди. Жаль лишь, что порой слишком много даёт волю эмоциям.       — Она тогда была совсем юной, ей не было и десяти, — продолжал Орен, чуть расслабившись, стоило получить малейшую реакцию. — Начинала как посудомойка, а там всё выше и выше, вплоть до звания личной служанки саидед.       Аквилон не мог этого не знать. И Орен прекрасно это понимал. И всё же рассказывал, осознавая так же, что сидевший перед ним мужчина подобной информацией не обладал, пусть и носил маску осведомлённого. Пожалуй, за одно это понимающее молчание Орена стоило завалить сладостями — столь проницательных мальчишек, особенно среди простых, сыскать довольно тяжело, даже Адам это знал.       — Примулу не любили, — тем не менее говорил Орен.       — Потому что выскочка? — предположил Адам.       — Потому что с головой у неё не всё в порядке было, — опроверг Орен, даже вызвав крохи интереса Адама. — Не то чтобы это как-то явно проявлялось, но те, кто постарше, говорят, что даже общаться с ней было тяжело: ощущение возникало, будто она то ли кинется глотку грызть, то ли в окно выпрыгнет. А потом она влюбилась в вашего брата. Была им одержима. Ходила по следам, сама его утром собирала, мыла, вещи складывала, но, к чести вашего брата, он ничего себе не позволял. Как бы та ни изгалялась, ничего.       — А беременность? Что слуги думают?       — По-разному. Те, кто постарше и помнил раббу Сильвана, считают, что она принесла дитя от какого-нибудь доставщика продуктов, пришлого, а из-за дурной головы уверовала, что то был ваш брат. Те же, кто не застал его, считают, что он отцом и был.       — Им ведь совсем немного лет должно было быть…       — Рабба Сильван был мой ровесник, а Примула старше на тааз.       — То есть четырнадцать и пятнадцать, очаровательно. Можешь представить, чтобы у тебя в этом возрасте уже ребёнок был?       — Не особо, — усмехнулся Орен с затаённой горечью. — Хотя иногда отец вспоминал об этом и говорил присматриваться к местным.       — И как успехи? — поинтересовался Адам чисто для вида.       — Никак, — Орен пожал плечами. — В общем, странная Примула была, и чем старше становилась, тем больше теряла доверие саидед Цикламен. Подробностей нет, но могу предположить, что ей не нравилась одержимость Примулы тогда ещё её единственным сыном. Тяжело не заметить, когда личная служанка полностью обслуживает кого-то другого. Но это уже была заслуга вашего отца, рабба Лавр, судя по рассказам, очень лояльно относился к слугам и позволял им больше, нежели порой стоило. Хотя иногда и говорил вещи совершенно противоположные.       — И как… саидед Цикламен на беременность отреагировала? — Адам уже полностью развернулся к помощнику, пусть и с трудом, но загоняя нерадостные мысли подальше. Те самые мысли, не позволившие назвать чужую женщину матерью, когда образ родной и любимой стоял перед глазами, заливаемый дождём и лунным светом.       — Как и все. Удивилась, но не более, — нахмурился Орен. — А дальше саидед погибла при ваших родах, так что вряд ли что-то ещё о том времени можно узнать. Но с рождением Аконит, да даже во время беременности, Примула успокоилась. Вела себя как образцовая служанка, сорвавшись только когда про свадьбу раббы Сильвана узнала. Агава, одна из тех служанок, что вы велели запомнить, она жила с Примулой какое-то время и видела, как Аконит у матери нож вырывала. Потом и на одежде кровь нашла.       — В этом мире хоть у кого-нибудь есть адекватные родители? — прошептал сам себе Адам, прикрыв рот рукой. — Ладно, а в чём причина неприязни к Аконит? Из-за симпатий эскаринов?       — В какой-то мере, — чуть уклончиво отвечал Орен. — Аконит толком никогда служанкой и не была, хоть и имела этот статус. Всё время рядом с вами, грамоте учится, верховой езде, даже сражениям. Иногда могла помочь что-нибудь разнести, но не более. После же гибели вашего отца и Примулы стала считать себя полновластной хозяйкой, раздавала указы, могла наказывать. Потому и не любили её. А те трое особенно — они чаще других ещё с Примулой ссорились, возможно, Аконит за это мстила.       — Великолепно, — Адам поднял голову вверх, задумчиво рассматривая бархатную пустоту.       Было ли что ему сказать? О чём подумать? Наверняка. И всё же не хотелось. Однако его опять втянули в инцест. На этот раз ещё более близкий: ладно троюродная сестра — это почти и не родственник, но родная племянница — уже перебор. Адам, конечно, совершенно не знал Сильвана, и всё же знаком с местными нравами на примере того же Аша, что стал отцом так же довольно рано, поэтому ему вдвойне тяжелее верилось в непричастность Сильвана, образ которого из уст Аквилона больше походил на описание святого. Да и будь отец Аконит действительно каким-нибудь пришлым, стала бы она так его скрывать? Стал бы он той самой тайной, о которой говорила Пета в столь далёком теперь карточном раскладе? Вряд ли. К тому же получалось, что Аконит вполне могла быть наследницей эскарина — она же старше Аквилона. Да, бастард, но пока ни в одном документе, перерытых Адамом за столь внушительное время, не упоминалась невозможность наследования незаконнорожденными. По всей видимости, из-за проблем с рождаемостью ценным считался любой официально признанный ребёнок. И если так, могла ли Аконит изначально рассчитывать получить эскарин с помощью любви Аквилона? Ага, конечно, какой гениальный ребёнок, спланировал весь план ещё с рождения, талант, да и только. Однако корыстные мотивы наложницы Адама не оставляли, поэтому он предпочёл сохранить нейтралитет, как не принимая невинность и незнание Аконит, так и её полную вовлечённость. Правда наверняка таилась где-то в середине. Пусть Аквилон решит её судьбу, если вообще захочет что-либо выяснять; в конце концов, ему с собственными чувствами бороться, не Адаму. Жаль только, если пострадает ребёнок. История родного мира научила Адама к чему приводят близкородственные браки.       Дальше они ехали молча, изредка только поникший Орен мог что-то рассказывать о старших товарищах, что в кратчайшие сроки пытались преподать ему ту науку, что сами они изучали годами. Ливень продолжал стучать по крыше и за окнами, иногда слышались крики возницы и ржание лошадей, порой они подскакивали на случайно снесённой ветром ветке под колёсами. До уха долетали сирены скорой помощи, сменявшиеся гамом экстренного отделения больницы. В нос ударил осточертевший стерильный запах, и Адам уронил голову на стенку, гулко стукнувшись. Вздрогнувший Орен подскочил в мгновение и, аккуратно придержав, попробовал уложить мастира на декоративные подушки. Тело не слушалось. Опять. Руки висели плетьми, ватные ноги разъезжались, а виски горели огнём. Какие до боли знакомые ощущения.       — Ваше Величество, может, устроить привал? — пытался привлечь внимание обеспокоенный Орен.       Адам попытался мотнуть головой. Не вышло. Поморщившись, едва разлепил губы и хрипло приказал продолжать движение. Закусив губу, Орен только кивнул, занимая себя тем, что постоянно проверял, насколько Адаму было мягко лежать. Опять беспомощный, едва ли не бестелесный, не способный даже руку поднять. Слабый. Лишний. Ненужный. Забытый. Просто надпись на могиле, когда-то бывшая живым человеком. А кто он сейчас? Паразит.       Пожалуй, когда за окном показались белокаменные шпили дворца, а колёса застучали куда тише и равномернее, Орен был готов возносить хвальбу Творцу. Однако к тому моменту Адам смог самостоятельно подняться, пусть и ощущал себя сломанной марионеткой, которой обрезал нити пьяный кукловод. Себе он подобный приступ объяснил апатией, приведшей к частичной потере контроля. Так ведь было проще. Легче справиться с произошедшим. Принять собственную слабость, нежели признать желание лечь под землю, где томились все те, кто был ему дорог.       Слава Творцу, особо им никто не встретился на входе: главная ценность северного крыла — полная приватность, — и Адам смог беспрепятственно добраться до родных покоев, предварительно приказав Орену не пускать к нему Аконит. И, укутавшись в одеяло, повернулся к огромному окну, в некой прострации наблюдая за вечным дождём. Недолго, разумеется. В этом мире его в одиночестве оставляли так же часто, как пчеломатку в улье. За дверью послышались тяжёлые, будто бы переваливающиеся шаги, и даже до того, как Магнолия подала голос, Адам уже знал о её присутствии.       — Аквилон? — спросила она, заходя в спальню. — Как вы себя чувствуете?       — Паршиво, — равнодушно ответил Адам, не оборачиваясь.       Магнолия молча стояла позади, буравя мужа фирменным тяжёлым взглядом. Результат выходил так себе, муж не реагировал. Выдохнув, она пододвинула стул ближе к постели и с трудом опустилась, пытаясь сохранить невозмутимое лицо и придержать живот. Ей ведь совсем скоро рожать… Что же будет после? Выживет ли кто-нибудь в схватке двух одинаково жадных до власти женщин? Вряд ли. Его опять ждут потери. Смерть. Случайная и глупая, гонимая лишь тщеславием.       — Вы… — начала она через некоторое время и вновь замолчала, тяжело вздохнув. Практически на физическом уровне ощущалось, насколько Магнолии не хотелось говорить. Однако она почему-то оставалась здесь.       — Любил ли я её? — облегчил ей задачу Адам.       — А это так? — тут же ухватилась Магнолия, оставаясь по-прежнему невидимой для собеседника. Так было даже проще говорить. Не видя лица, его эмоций. Будто дискуссия с самим собой и своей шизофренией.       — Нет, — спокойно ответил Адам и даже несколько удивился столь простому ответу. — Скорее, просто привязанность. Довольно сильная, но… привязанность.       — Вы ведь воин, Аквилон. Привыкли видеть смерть вокруг и сами её приносили. Так отчего же гибель этой девочки настолько вас задела? — продолжила интересоваться Магнолия.       — Потому что я не Аквилон, — внезапно сорвался Адам, резко развернувшись. — Удивлены? В теле вашего мужа какой-то чужой мужик из другого мира, в котором подобная смерть не то чтобы привычное явление! — Адам перешёл на истеричный крик, чувствуя непонятный нарастающий клёкот в груди. — И я уже устал от вашего дремучего средневековья без нормального туалета, с его дурацкими законами! Может, в вашем пробнике «Игры престолов» и принято так наплевательски относиться к чужой смерти, но я так не могу! Может, у меня уже ПТСР от того, что я целый час сидел в проклятой машине и смотрел на мёртвых родителей, пока эта проклятая скорая пыталась до нас доехать! И чуть не помер сам по дороге, потому что дышать нормально не мог! И если для вас моя реакция на гибель невинного человека вызывает удивление большее, чем если бы я просто перешагнул через её труп и пошёл по своим делам, то идите вы к чёрту!       Приподнявшийся на локтях Адам тяжело дышал, буравя взглядом застывшую Магнолию. Вот и всё. Он себя выдал. Крутился ужом целые месяцы, чтобы она ослабила внимание, — и напрасно. Что сейчас сделает Магнолия? Не поверит ему? Примет за сумасшедшего и запрёт где-нибудь? Отошлёт? Убьёт? Ну же, он устал ждать! Сделай же хоть что-нибудь и закончи этот фарс!       — Почему вы столь сурово на меня смотрите? — тихий голос Магнолии с лёгкой нотой непонимания привёл в чувства сильнее, нежели ушат ледяной воды с утра.       — Чего? — глупо хлопнул глазами Адам, приоткрыв рот.       — Вы выбрали хранить молчание, я вас могу в этом поддержать, но смягчите взгляд, будьте любезны, — уже с недовольством произнесла Магнолия.       Адам откинулся на подушки с громким стоном, прижимая ладони к лицу. Да сколько можно?! Он так старался вымучить её доверие, отвести внимание от своего странного поведения, чтобы она не могла заподозрить подселенца, — и оказывается, всё это время он мог просто признаться, а она даже не услышала бы?! Так зачем он вообще заморачивался?! Крутился, изгалялся, трясся над проклятым языком, учился владеть правой рукой — и ради чего?! Покричать в лицо местной королеве, что он нежная истеричка из другого мира, а она даже не услышала?! Сволочи. Все вокруг сволочи. Особенно главная.       Адам убрал руки с лица, оттягивая веки, и тут же уставился на изображение Творца на потолке. Прекрасная двуликая дева протягивала руки в разные стороны с блаженной улыбкой истинной садистки.       — Пошла ты туда, откуда вылезла! — и продемонстрировал ей два средних пальца. После же, вновь укутавшись, подобно куколке, что так никогда и не обернётся бабочкой, отвернулся к окну.       Спустя недолгое молчание позади раздалось характерное тяжёлое дыхание. Магнолия пыталась встать. Не став обходить кровать, она лишь погладила мужа по голове через покрывало.       — Аквилон, — тихо позвала она.       Молчание. Вновь тяжёлый вздох, и Магнолия отправилась к двери, остановившись лишь когда взялась за ручку и услышала:       — Магнолия. Простите.       — Пусть яльб’альзалэм хранит её путь.       И с этими словами двери захлопнулись.       Выдохнув, Адам прикрыл глаза. Оставьте его одного. Пожалуйста. Хоть на часок. Дайте устаканить мысли и прийти в себя. Дайте ему то время, когда он сутками напролёт буравил взглядом стерильный потолок в осознании того, насколько его жизнь оказалась сломанной. Осознании того, что никто к нему не придёт. А он ждал. Очень. Когда сделал первую попытку смирения с фактом собственного сиротства, он смотрел на дверь в ожидании хоть какого-нибудь гостя. Бабушки, того дальнего брата, студенческих друзей, Леони… Никто к нему не пришёл. Никому он не был нужен. Калека. Потому он захотел покоя. В могиле. Он желал лишь прекратить собственные страдания, а не приумножать чужие, так почему всё пошло через одно место? Он никому не желал зла! Да, может, и поступал эгоистично, но разве это повод умирать? Нет, так не должно быть.       Чья-то рука вновь опустилась ему на голову.       — Оставьте меня в покое! — рявкнул Адам, резко оборачиваясь — и застывая.       Она стояла перед его кроватью. По подбородку текла кровь, голубые глаза заволокло матовой пеленой, грудь пережата ремнём, чёрные волосы обвисли мокрыми патлами. Её кожа серая, пахнувшая дождём и могильной землёй. И всё же мама улыбалась, протягивая руки вперёд. Заорав белугой, Адам попытался отползти на другой край кровати, но перед самым столкновением вновь почувствовал его. Холод. Смерть. Голова отца, залитая кровью и дождём, неестественно изгибалась, пока из разорванной груди торчали блестевшие сколотые рёбра. Ему было тяжело улыбаться, и всё же он пытался.       Замотав головой и зажмурившись, Адам прижал руки к ушам, склонившись над коленями и принявшись раскачиваться взад-вперёд, бессмысленно повторяя:       — Вас здесь нет, вас здесь нет, вы умерли, вы в могилах.       — Как и ты, — прохрипели родители с двух сторон.       И Адама начало рвать прямо на постель и колени. Водой. Грязной, холодной. Почему-то он даже не сомневался, что то были воды Дуная. Того самого, что однажды уже сходился над его головой обманчиво ласково. Когда воды стало так много, что образовалась лужа, Адам смог разглядеть собственное отражение. Всё то же серое лицо со скулами настолько острыми, будто о них можно было порезаться, с рубцами от вырванного из губы кольца и пирсинга из брови, с оторванной мочкой уха и отросшими волосами. С мёртвыми глазами. Горло раздирало от боли. Новый приступ. На этот раз в воды Дуная упал ком земли. Потом ещё один и ещё. Холодная, влажная, могильная земля, в которой копошились черви, прорывавшие пути в их лежалых телах. Адам хватался за шею, раздирая её обломанными ногтями, по щекам стекали нестерпимые слёзы от адской боли, что разрывала горло.       «Хватит, прекратите! Закончи это!» — молил он беспрестанно Творца, безмолвно наблюдавшую за его страданиями. — «Я понял, я ошибся! Этого больше не повторится, прекрати, молю!»       И наконец сделал полноценный вдох. Глубокий, тяжёлый. Родителей рядом не было. Как и вод Дуная с могильной землёй. Откинувшись на подушки, Адам медленно поднял взгляд на Творца. На её надменное лицо, разделённое пополам. И Адам начал понимать Протея.       Творец ему улыбалась.