Persōna (non) grata.

***

Светло. Ненормально-болезненно-ужастно светло. Дыхание вырывается булькающим хрипом, что-то тёплое стекает по подбородку, капая на алый шарф и оставаясь на нём незаметным. Насмешливая ухмылка и истерический смешок выталкивают новую порцию крови наружу. Грудина и живот дико болели. Красный заляпал белоснежную куртку, останется лишь сжечь подобие разорванной ткани, исправить ту уже невозможно. От происходящего хотелось вовсе не смеяться, а тихо разрыдаться, удариться в истерику и выхаркать осколок души, что причинял нестерпимую боль. Хотелось сдохнуть. И выколоть себе глазницы. Затушить трепещущие огоньки магии и наконец ослепнуть, прекратить длившуюся словно бы вечность пытку. На экране раз разом корчился в агонии мой брат, друзья, а когда-то нежно любимый ребёнок, за несколько перезагрузок ставший мне почти что младшим братом-сестрой, хохоча рубит чужие-знакомые головы с плеч, снова и снова с извращённым удовольствием стирая Папируса в прах. Мне не хотелось смотреть на это. На живое подтверждение моей беспомощности, невозможности свести когда-то известный сюжет с намеченной линии, спасти окружающих или хотя бы брата. И ведь сначала даже выходило. Я скрупулёзно окучивал-а Фриск-не-Фрикс, стоит лишь заметить ребёнка в подземелье, показывал-а прелести нашего мирка, по капле вбивал-а в мозг понятие чести и верности, откровенно выматывал-а Эту Тварь дружбой и жвачкой во всех понятиях этого выражения, с каждым разом всё сильнее утопая в надежде. Буквально воспитывал-ла, привязывался и любила, видя в ответ взаимность и лишь улыбаясь шире. И казалось, что моё давнишнее появление-перерождение в теле ребёнка в чужом мире, иного пола и расы, смогло стать той самой бабочкой, чей взмах крыла стирал былую реальность в Ни-че-го. Ведь первая десятка тамлайнов была пройдена на пацифиста. А потом Твари наскучило. И начался Ад. Я ведь действительно ещё около трёх сотен раз что-то делала, пытался избавить дитя от влияния Игроков, тем самым роя себе могилу, позволить мыслить самостоятельно и перестать убивать дорогих мне существ. И против воли тихо ненавидел. Невозможно как прежде любить того, кто из раза в раз уничтожает мой мир, с ехидством и наслаждением убивая брата, зная, что я это вижу и ничего не могу сделать из-за идиотских ограничений, ведь мы в игре-игре-игре, здесь нельзя вмешиваться в чужой бой. Запрещено, табу. И Тварь оставляла меня же на закуску. Я ведь осознала уровень своего идиотизма лишь на трёхсот третий раз. Лишь тогда наконец понял, что ребёнок и не хотел обретать контроль. Оказалось, ему нравилось быть безмолвной куклой, разбавляя тем самым свою и чужую скуку, с пренебрежением выкидывать хрупкие сердца и чувства на помойку. И другие это забывали, вновь улыбались и доверяли. Но не я. Я всё помнил. И мои отринутые чувства загнивали на импровизированной свалке, оказавшись единственным постоянным жильцом образованной ямы, что казалась выгребной в свете событий. Вот вам и участь Судьи. Кажется, в тот раз я впервые заплакал. А я ведь никогда до этого не раскисала. Даже при первом пробуждении, понимании что всё, дороги назад нет, лишь сжимала зубы и выживала, таща за собой слабого и наивного брата. Училась заново любить и не дёргаться при виде монстров да своего отражения, ломал голову над магией и налёг на науку. Тихое хихиканье переросло в истерический хохот, кровь, хоть я и являлся по своей сути чем-то близким к скелету, застревала в горле и булькала. Вот чужие записи и помогли. На шестисотом запуске я всё же нашел дневник своего создателя. Гастера. И склянку с решимостью. Уже тогда память зацарапало, предвещая головную боль и проблемы вселенского масштаба. Одна часть разума пыталась достучаться до другой, охваченной вновь вспыхнувшей надеждой и ненавистью. Но когда вышло, то было слишком поздно. На правильные расчёты, позволившие бы мне прожить необходимый минимум, ушло ещё пять сотен жизней. Двести из них закончились из-за ошибки в расчётах. Сюжет же при моей гибели обновлялся, сбрасывался. Я знал-а, что Тварь что-то подозревает. Приходилось работать в десяток раз осторожней. Я ввел-а в своё тело решимость будучи на грани смерти, тихо завывая от боли и ощущения, словно душа плавится и стекает по костям, обжигая нежную поверхность. До этого просто не решался использовать эту нестабильную дрянь, прислушиваясь к разумной части сознания. А в тот момент отчаяние поглотило и те осколки здравомыслия. Я будто сгорал заживо. Никогда, ни при одной из смертей, даже самой первой, мне не было так больно. И, казалось бы, получилось! Чего только стоили то потрясение и неверие на вечно пустом лице Фриск да заветная кнопка под рукой. Я мог всё исправить! Перезагрузить и уничтожить ребёнка в самом начале! Переписать нашу историю, а может быть и самостоятельно сломать барьер! Как бы не так. Перезагрузил. Вот только проснулась не в привычной обстановке своей чистой, вопреки положенного сюжетом, комнате. И даже не в самом начале, в детстве, первом пробуждении или подобное. Нет. Лишь белое ни-че-го. И игровой экран. Весело. Хохот перешёл в тихий вой, тело ссутулилось. Колени заныли от удара об не-пол, стоило ногам лишь на мгновение ослабеть. Вот и твоё заветное Ни-че-го, бабочка. Радуйся! Слёзы и капли расплавленной кости затекали в череп через пустые глазницы. Под моим телом образовалась почти что чёрная лужа крови. Люди от такой потери помирают, монстры тоже долго не живут, но я теперь не пойми что. Идиот-монстр, вливший в себя составляющую человеческой души. Недо-труп. Недобитыш. Ошибка в коде с жалким огрызком души. Рыдания закончились хрипом. Я всё ещё жив-а и не слепа. На экране до сих пор геноцид. За спиной всё так же стоит Смерть в ожидаемом балахоне, с косой и крыльями, в соответствии со всеми канонами, да сверлит мне спину пристальным взглядом. Уже который раз. —Для чего ты вообще существуешь, если настолько бесполезен?—во мне говорила злость, рождённая страхом и отчаянием. На экране в труху разбился череп Папируса. Смерть молчала. Я тихо хмыкнул-а. Обычно этот гость метался из состояния постоянного говора до безразличной тишины. —Забери меня наконец. Прекрати Это,—за спиной тихо зашелестели крыльями. Я почти что увидел, как уже не-чужак склонил голову к плечу, продолжая выглядеть всё так же величественно. —Ты знаешь, что не могу, Развалина,—ярость вспыхла в груди, тут же затухая. —Не называй меня так. А в ответ тишина. На экране предсмертный хрип. Невыносимо. —Расскажи что-нибудь. —Зачем тебе знать? Ты застрял здесь, мой дорогой Гено-цид,—чужое тело, вставшее вплотную за спиной и отдающее лютым холодом, не трогало бухнувшую в апатию меня. После истерик такое состояние постоянно. Мерзко, что мой единственный зритель видел почти что каждый приступ отчаяния в этом месте. —Я выберусь,—разозлиться на выжигающее остатки гордости прозвище не вышло, как и на скептический хмык. Возможно, я просто устала ругаться. Хотелось уснуть. Желательно на совсем. Лишь не-моя решимость зашевелилась в осколке души, вызывая новую порцию боли и не желая исчезать-умирать. Болезненно сморщился, отстранено довольный тем, что Смерть стоит не напротив. Я бы не выдержал чужого ледяного взгляда с искрами ненормального интереса лицом к лицу. Не сейчас. Я хоть и понимала, что теперь даже кости призвать не смогу. Остатки магии уходили на поддерживание тела, не позволяли рассыпаться. И я не могла это контролировать, что огорчало сильнее всего. Иначе бы давно уже самоуничтожился. Но невольно задумалась, привычно игнорируя тут же занывшую глазницу и боль в косой, но издевательски прямой ране. Магии на регенерацию просто не хватало. Слов на ветер я никогда не бросал-а, делал-а всё возможное для исполнения обещаний, так что так необдуманно вырвавшиеся слова заставили думать о возможности подобного. Были сомнения. Ведь Гено из тех историй не выбрался. Но и ведь я не совсем он. Тихо зашипела, дёрнувшись. Смерть вцепился костлявой рукой с пальцами-когтями в плечо, болезненно сжимая, но почти не царапая. Недовольно стряхнула чужую руку, что тут же послушно убрали, ощущая в душе трепетную дрожь. Хищник. Смерть всем своим существом воплощал понятие удачной охоты и являлся тварью натасканной и умелой. И лишь на мне у него случился сбой. Но даже так тот не спешил серьёзно вредить, хотя мог. Никто же не запрещал. Никто бы и не узнал. А он даже боли серьезной не причинял. Подобное сильно льстило, как бы не хотелось вновь разозлиться. Но трогать любил. Правда, не умел совсем. —Я буду рядом, когда ты найдёшь выход,— тихий голодный рокот в чужом голосе мне явно не послышался. Я отчётливо видел скрытое за подобной недо-клятвой. Моё спасение будет стоить мне жизни. —Не смей оставлять меня,—совсем близко раздавался глухой смешок. Фаланги не-чужих пальцев слегка царапнули запястье, тут же приподнимая мою руку и едва ощутимо касаясь губами тыльной стороны ладони. —Никогда,—и что-то в этом тихом слове, прозвучавшем случайным выдохом, послужило сухой веткой, позволившей искоркам решимости вспыхнуть костром. Рот изогнулся в подобии улыбки. Я был готов рискнуть.

***