Persōna (non) grata.

***

Получилось. Вокруг словно бы стало ещё светлее. Белизна давит на разум и пытается сломать. Но я так рада, что готова игнорировать это. Игрового экрана нет. Я выбралась. Хрипы замолкли, смерть брата не мелькает перед глазами. Больше нет нужды злобно бить по кнопкам в бесполезной попытке остановить происходящее и получать в ответ тотальный игнор от игры. Не нужно зажимать ушные отверстия трясущимися ладонями, пытаясь не оглохнуть от собственного крика. Нет теперь желания расцарапать поверхность костей до кровавых полос, стараясь заглушить боль в теле-ране-душе. Теперь я наконец смогу умереть. Взгляд пробегает по окружающей пустоте-белизне, выискивая знакомый силуэт в балахоне. Надбровные дуги против воли дёргаются, по лицу проходит судорога. Улыбка робко затухает. Но где же Смерть? Тихое шипение тонет в вязкой тишине окружения, где воздух словно бы загустел и застоялся. Душа метается в грудной клетке, стараясь вырваться наружу. Не желая оставаться на своём месте. Искорки страха вспыхивают, грозясь разгореться пламенем. Если я лишусь души без Смерти, то больше никогда не смогу переродиться. Я исчезну. И никогда не смогу с превосходством взглянуть в чужие глазницы, ехидно сообщая о своём умении выбираться из невозможных мест и ситуаций, подтверждающе разводя руки на окружающее Ничего. Дыхание останавливается. Руки лихорадочно запихивают осколок обратно в грудину, не давая выйти за пределы тела и расщепиться. От боли хотелось взвыть раненым зверем. Но от любого слова кровь проникала глубже, заставляя захлёбываться. За время прибывания у экрана я смог привыкнуть говорить мало, хоть и до этого не страдал излишней говорливостью, участь вливать в пару слов достаточно яда. После тут же замолкать, дабы не перейти на задушенный хрип. Но сейчас это не казалось важным. —Сме-рть!—последние звуки прозвучали и вовсе неразборчиво, заглатываясь и булькая. Кашель вытолкнул застрявшую кровь наружу, заставив наклонить голову. А в ответ тишина. Никто не пришёл. Так непривычно. Смерть следовал за мной с самого первого пробуждения, неуловимо отдавая холодом где-то за спиной и сторожа сон. Я чувствовала его бесполезные касания при каждой из смертей, всем телом ощущая чужое недоумение и раздражение от невозможности забрать меня. С каждым разом хватка становилась сильнее. В такие моменты приходило понимание причины моего перерождения, заставляющее заливаться издевательским хохотом и скалить тупые зубы в лицо Погибели. Смерть просто не смогла меня забрать. В тот момент ещё человеческая душа радостно побежала на перерождение, минуя этап лишения памяти и уничтожения личности. Ловко улепётывала от смертоносных рук, меняя свою структуру и переворачиваясь во время весёлых догонялок. Вот и заинтересовала. Смерть и сам подтверждал понимание присутствия у меня прошлой жизни, периодически обращаясь как к девушке, ровно и бесцветно бросая в лицо моё первое, уже забытое имя, изредка интересуясь ощущениями в мужском-женском-бесполом теле монстра после бытия кем-то другим. Человеком, например. Так часто был рядом, мелькая и в линиях пацифиста, хоть и чаще геноцида, периодически дотрагиваясь, пробивая тело могильным холодом. Своим присутствием не позволял окончательно тронуться умом после принятие решимости, дотрагивался ледяными ладонями до ноющей и горящей глазницы, никак не реагируя на её отвратный облик и унимая боль, хоть и временно. Присутствовал при каждой истерике, неосознанно заземляя и успокаивая своим невмешательством, как бы я не злилась. Реже сжимал в объятиях до режущей боли и тихих всхлипов, почти что ломая кости. Был рядом. А теперь ушёл. —Ты ведь обещал,—собственный голос прозвучал так жалко-тихо, что отвращение заклубилось в остатке души, не прекращающей болеть. Обещал. Крик оглушил мысли, позволил на мгновение расслабиться, чтобы тут же задохнуться от слёз-крови-ужаса. Я ведь теперь одна. В абсолютном одиночестве, окружённый белой пустотой, слепящей и даже не размытой из-за слёз, ведь вокруг совсем пусто. Пальцы судорожно цепляются за глазницы в беспомощной попытке ослепить. Всё такое белое-белое. И лишь красный, пыльный и дырявый шарф брата, такого же цвета свитер, сменивший окрас из-за собственной крови, выделялись на окружающем фоне, цепляли взгляд и поднимали со дна разума болезненные воспоминания. Крик перешёл в скулёж. Почему же меня вновь оставили одну? Почему так больно? Сознание смазалось, ласково уговаривая отпустить душу и прекратить страдание, но окружающее Ничего давило на разум беспощадным прессом, заставляя скрюченные пальцы замереть в одном положении, игнорируя начавшие плавиться кости рук и невозможно быстрое биение огрызка-сердца. Хрип тонул-затухал, не уходил дальше трёх метров. И сейчас это казалось проклятием. Но, может быть, в этом и причина? Смерть мог просто не услышать меня. Да, это имеет место быть. Имеет смысл. Значит, стоит лишь немного подождать. Он непременно найдёт меня и заберёт, как и клялся. Нельзя терять надежду. Нельзя. Тогда почему я не могу в это поверить? Почему же всё моё существо свято уверено, что теперь я совсем одна? Всё, это на совсем, больше не появится вездесущее и раздражающее-родное пятно, не попытается дотронуться и пролепетать какой-то бред своим невозможно низким-рычащим голосом, прикидываясь дурачком и скрывая дикую силу в почти что вибрирующих от древней мощи костях. Не пообещает возможное забвение. Он меня бросил. Хохот показался оглушительным. Окровавленные, местами потёкшие пальцы до тихого треска сжали огрызок души, заставив подавится смехом. Я задыхалась. Зажмурил-а глазницы до боли. Коленоприклонная поза плавно перетекла в защитную. Руки у груди дрожали, спина скрючилась. Зубы сжал-а с такой силой, что у человека кровоточили бы дёсны. Одна-одна-одна. Невнятное мычание походило на болезненное. Разве имело смысл моё перерождение, если в конечном итоге мне суждено быть вечным пленником одиночества? Где же шаблонное долго-и-счастливо? Ведь в итоге всё трескается и разлетается прахом. Если ли в таком случае смысл продолжать бороться? В игре из почти-забытого прошлого была суть. Присутствовал проработанный сюжет, до безумия интересный и цепляющий новых и новых фанатов. Творческих, часть которых после придумывала свои варианты-ответвления. Давала жизнь другим историям. Подделкам. Но таким прелестным. Но это осталось там, давно-далеко. А больно и пусто сейчас. Вокруг ничего, что позволило бы мыслям отвлечься, зацепить за что-то иное. Перестать мучить себя. Разум медленно плавился. В какой-то момент показалось, что до меня кто-то невесомо дотронулся. Тут же вздрогнула, с надеждой озираясь по сторонам. Но перед глазами не были никого. Лишь белизна и тишина, даже не мёртвая. Недоумение всколыхнулось в груди. Разве возможно услышать смерть? Нет-нет, смерть звучит не так. Не так. Но я не помню как именно. Потеряно дёрнул-а плечом, вновь ощутив касание кого-то невидимого. Разочарование растекалось в груди, хотелось увидеть на месте Кого-то определённую личность. Это казалось жизненно необходимым. Но кого же я ждал? Выдох прозвучал ломано. Окружающую тишину разбил треск чего-то не совсем понятного, но вроде как привычного, пробежавшего по всему телу и беря начало у головы-глазницы. Это преследовалось болью, но почти не ощутимой на фоне иной, более сильной. Скорее даже отвлекая, помогая. Заземляя. Так и должно быть? Чужие касания стали настойчивей. На местах прикосновения цветами растекался горячий холод, заставляя дёргаться и брыкаться, пытаться остановить это. Утробный вой казался привычным. Кости под чужими не-пальцами ломались-перестраивались, сгорали и обугливались с громким шорохом-треском-звоном. Собственные слёзы казались неправильно густыми, с трудом вытекая из не-пустых глазниц. Треск становился громче и болезненней, оглушал и вызывал вспышки головной боли от собственного крика. Я словно бы горел. Вновь. Я не помнил, когда ещё такое было. Но боль казалась привычной, почти родной. Ожидаемой. Но такой же ужасной. Крик вырвался хрипом. Отсутствие бульканья привлекло внимание, но быстро ускользнуло от мыслей при вспышке новых касаний-боли. Неужели теперь каждый раз, стоит кому-то до меня дотронуться, душа будет трещать от ужаса? Но разве когда-то было иначе? Руки взлетели к глазницам, отпуская душу и цепляясь за края кости, пачкая кончики пальцев в вязких не-слезах. Взгляд размывался, но мне почудился отнюдь не уже привычный белый, а что-то другое. Чёрное. Кончиками пальцев ощутил, как глазница потрясённо расширилась. Когти неприятно, но почти незаметно царапнули чувствительную поверхность. Когти. Язык-языки прошлись по ряду зубов, цепляясь за клыки, длинные и бритвенно острые, мощные. Звериные. Клыки. Одна часть сознания билась в истерике, глядя на чёрные, красные и янтарные, заострённые и непривычно длинные фаланги пальцев. Уводила языки глубже в глотку, подальше от зубов, давясь количеством магических отростков. Другая недоуменно уверяла, что так и должно быть. Что это правильно. Когтями легко цеплять добычу, клыками проще ту рвать, а чернота кости поможет затеряться в тени-ночи. И лишь треск тела ту раздражал. Я не понимала. Так и было? Это правильно или нет? Что происходит? Тьма наконец дорвалась до сознания, утаскивая за собой и заставляя уронить обессиленно тело. И стало тихо. Белый я уже ненавидел. Просыпалась рывком, не вскакивая на ноги лишь из-за слабости, получая в ответ вспышку боли. Слух уловил до ужаса громкие на фоне окружения голоса. Голоса. Хотелось испуганно сжаться, отвыкший разум бился в ужасе, но что-то уверило, что так было всегда. Мол, это правильно, так и нужно. Сомнения послушно замолкли. Собственная память ведь не могла меня обмануть. Вот только я помнил до ужаса мало. Помню пустоту. Помню, что когда-то было иначе. Знаю, что молила о смерти так отчаянно, словно только это и являлось выходом. Понимаю, что когда-то был не один. А дальше непонятная каша из образов. Голоса переговаривались, перекрикивали друг друга, шептали что-то тихо и невнятно, ругались и восхищались. Кто-то, казалось, старался обратиться и ко мне, но тонул во всеобщей какофонии. С каким-то облегчением поняла, что всё же сошла с ума. Выдох звучал зажёванно, но некоторый дефект в речи отозвался правильностью, почти что успокаивая. Тут же большая часть голосов смолкла и я смог-ла ощутить скрестившиеся на мне взгляды. Миллионы глаз непрерывно пялились на моё поломанное тело. Смущение и страх теперь показались тусклыми. Сильнее отозвалось глухое смирение. Правда, не думаю, что когда-то хотел становиться безумцем. Наверное.

***