Питерская интеллигенция

      Страница за страницей. Нил был полностью погружен в этот старый дневник, кожаная обложка которого давно выцвела и съежилась, стягивая все странички за собой. Начатая бутылка красного вина и подпаленная сигарета в левой руке лишь способствовали погружению в эти криво нацарапанные маленькие буковки. Почерк его матери.       Слова порой совсем уж не хотели складываться в предложения, оставаясь размазанными по пожелтевшей бумаге. Где-то виднелись застаревшие пятна крови, просвечивающиеся сквозь чернила.       Нил не понимал. Или не хотел понимать. Зачем это все? Зачем нужно было делать это? В голове до сих пор болит фраза того мужика. «Он ее убил». Его мать. Просто напросто убил. Как скотину.       И парень даже не знал, как это произошло. Кривя губы в странной ухмылке, дрожащими пальцами поднося сигарету к губам, Нил затягивается, выпуская из себя наружу последние остатки человечности.       Бутылка вина наполовину опустела, а бокал своим отблеском от лампы игриво приглашает выпить еще, на что рыжий, впервые наверное, в своей жизни отказывается, морща лицо. Накидался уже.       Но сердце болит. Прямо ноет в груди очень едкой болью, как кислотой. Вся эта канитель с Германом, Руслан, Даша, Коля… все эти люди давят на мозги, словно опухоль. О них же думать нужно постоянно, как о детях маленьких…       Бокал легким и весьма неосторожным движением переворачивается и падает на пол, пачкая красивый ковер алыми каплями, пара осколков стекла отлетает куда-то в сторону, но Нил этого кажется не видит, лишь кряхтя опускаясь со стула на колени, чтобы собрать куски.       Крупный осколок неприятно впивается в ладонь, хотя парню казалось, что тот лишь слегка коснулся его. Аккуратный порез теперь украшает кожу ровно вдоль.       Болевые ощущения притупились, стало душно. Голова закружилась сильнее, чем рыжий привык, он ощутил это, когда поднялся наверх, свободной рукой по привычке чеша затылок.       Осколки летят в урну, а Нил снова садится за стол, дабы вновь увлечься интереснейшим графоманством своей матери, как вдруг взгляд приковывает еще кое-что.       Семейная фотография, что была поставлена в спешке, лишь бы на нее не смотреть.       Но Нил посмотрел.       Тяжелый ком еле продвинулся в горле, застревая где-то над желудком. Голова загудела. Пальцы неосознанно потянулись вперед, хватаясь за позолоченную рамку. Да. Уж этот момент лучше было бы стереть из памяти насовсем.       К ним домой тогда вроде бы приезжал известный фотограф, потому что матери захотелось иметь хотя бы одну памятную вещь, на которую она сможет смотреть втайне от всех и вот… Нил уже не помнил, сколько ему здесь лет, вероятно, не больше шестнадцати, волосы еще слишком длинные, а рубашка и галстук сидят, как на первокласснике.       А мама…       Нил с нажимом провел по стеклу, очерчивая подушечками пальцев лицо женщины, не сводя с нее глаз.       Она прекрасна. Она еще сама может сидеть без адских криков из-за болей, лицо еще не изуродовано язвами, хотя и косметики она нанесла довольно много, а прекрасные длинные волосы свисали с ее аккуратных плеч, сливаясь с дорогим, сшитым на заказ платьем.       Нил замер. Движения остановились.       Под рамкой он кое-что нащупал, что-то небольших размеров, с острым концом. Немного повозившись, парень все же отдирает приклеенную вещицу, с небольшим удивлением обнаруживая, что это оказался шприц.       Да, одиночный шприц для инъекций. На игле был небольшой клочок бумаги, примотанной скотчем. И на нем также имелись те самые корявые буковки, мозолившие глаза еще в дневнике.       «На черный день, бей себя по рукам, если дотронешься прежде или зови Даню, 11 апр».       Нил не смог закрыть рта, облизывая потресканные тонкие губы раз за разом перечитывая написанное. Собственное имя в записке не так сильно напрягало, как тот факт, что его собственная мать ему соврала.       Он прекрасно помнил тот день, когда в последний раз пришел со школы домой и снова дотаскивал ее до спальни, потому что она опять вмазалась так, что ноги не могли держать ее исхудавшее тело. Помнил как с большим усилием уложил ее на кровать и тихонько, почти без слов прошептал:       — У тебя есть что-то еще?       — Нет, Данечка, я обещаю, я все выбросила, правда, сам посмотри.       И он тогда посмотрел. Все шкафы, подоконник, ковер, кровать, тумбочки и даже матрас. Ничего не было.       Но рамка… это фото, которое бы он не взял ни за что на свете…       Нил усмехнулся, обнажая зубы и запрокидывая голову. Умная женщина, даже под приходом умудрилась перехитрить. Даже смешно.       Это была единственная вещь, к которой бы он никогда не притронулся. И она это знала.       Казалось, Нил уже на дне. Вся гниль выползла наружу, являя всю свою красу миру. Этот шприц и пакетик с героином, прибереженные на черный день так и манили закончить все эти действия и остановить мысли… и Нил смотрел на них сквозь пелену подступающих слез, появившихся от неврозов. Смотрел и думал.       А может?..       Руки по-прежнему трясутся, но все же вскрывают запечатанный зиплок, выворачивая содержимое наружу. Опасная затея. Героиновые наркоманы — это звери, не способные мыслить разумно. Они только и знают как жить инстинктами.       Мама тому пример. Нил снова усмехнулся.       Он никогда не употреблял ничего тяжелее мета, заставляющего тебя ебашить как ни в себя три дня подряд, однако сегодня почему-то захотелось наоборот… не проснуться вовсе.       Забыть этот кошмар, эту изрядно поебанную жизнь и всех тех, кого он любил и подвел. Даша, Коля…       Руслан.       Нил вздрогнул, по привычке уже осматривая шприц. Вот уж кого в своих мыслях он не ждал.       А ведь все началось с него. С этого мелкого гаденыша, оказавшегося не в то время не в том месте. Он ведь правда был ни в чем не виноват, это рыжему что-то снова вдарило в голову и он решил, будто манипулировать страхом и жизнью человека — это охуеть как уморительно. Нашел себе развлечение.       Доигрался.       И в какой жопе они сейчас?       Нил обернулся уже как параноик с диагностированной шизофренией, бегло оглядывая свой кабинет. Чувство того, что его преследуют, не отпускало. Еще чуть-чуть и из-за окна дома напротив появится снайпер, да, да… да! Вот, красная точка посреди груди, прямо тут!       Нил в испуге смотрит на чуть ниже, на живот, и в какой-то момент правда пугается своего больного воображения. На груди было пусто.       Но он же там был! Целился прямо по центру!       Парень оседает на полу, судорожно дыша и сжимая в руке пакетик с героином и шприц. Нос заложен жутко и дышать удается с трудом, но это все же лучше, чем схлопотать пулю от соседа, верно?       Краем дергающегося глаза Нил смотрит в окно. Какая-то бабушка развешивает белье на веревке… она явно не просто так там стоит. Это отвлекающий маневр! Стоит чуть расслабиться и мозги окажутся на стенке!       Нил пытается дышать как может, но мокрые ладони и капающий со лба пот мешают сосредоточиться. Вдох-выдох, вдох-выдох…       Какой-то шум в ушах не прекращает бушевать, будто трезвонят в старый звонок. Череп сейчас расколется на две части словно, если это не прекратить…       «Ты не выйдешь отсюда в черном мешке. Ты не выйдешь, я тебе обещаю, блять, пожалуйста, нахуй, помогите мне кто-нибудь!»       Орет он про себя, крепче сжимая шприц в руках.       Кажется, он совсем перестал понимать, что происходит. Грань реальности стирается, как в каких-то дурацких клишированных фильмах про путешествия во времени, она точится, истончается до невозможности. Крошится. Буквально. Нил не слышит никого вокруг, ни снайпера, целившегося в него из окна, ни бабку с корзиной белья. И даже уличные кошки стихли…       Слишком тихо.       Парень открыл глаза.       Темный склизкий пол, в который внезапно превратился дорогой паркет, слегка напрягает. Очертания кабинета пропали, сменяясь глухой пустотой, в которой не было абсолютно ничего, а привычный мягкий свет лампы погас. И только тоненькая струйка солнца сверху еле как пробивается сквозь щель в этом абстрактном потолке.       «Я умер. Приехали, нахуй. Дождались.»       Пронеслось в голове мимолетом. Шприц и героин тоже растворились из рук и теперь Нил окончательно в ступоре. Его окровавленные вансы аккуратно ступали вперед, по этой мерзкой гадости, которая еще и пахла отвратительно, будто из трупа вытащили внутренности. Нил знает этот запах, проходили уже.       — Бля, я реально умер? — раздается голос в пустоте. Никто не ответил. — Бог есть тут?       — Даня.       — Что? Какого…       — Даня.       Нил упал, поскользнувшись на селезенке. Зад приземлился ровно на кишки, вымазав в слизи брюки. Гадость. Парень пытается убрать ошметки гнилого мяса со штанины, только больше пачкая руки.       — Помощь нужна? — доносится откуда-то сверху.       Рыжий голову вверх задирает, видя размазанный силуэт, который чуть позже принимает форму Руслана. Волосы, лицо, нос, щеки и даже его дурацкая ухмылка… он реален. Он здесь и сейчас перед ним. Предлагает руку, чтобы было удобней вставать. Его горло перерезано, из него хлещет кровь, пачкая свитер.       — Ты тоже умер? — вполне обыденным тоном спрашивает Нил. — Хуево чет.       — Ты пока еще не умер, — также спокойно отвечает шатен, после оказания помощи смахнув рукой, дабы убрать куски мяса с себя. — Но у тебя есть лишь одна попытка не проебаться. Две другие ты уже использовал.       Руслан движется плавно, примыкая ладонью к чужой груди, проводя по ней ладонью, так мягко и нежно. Смотрит в серые глаза с какой-то загадочностью и целует. Губами прикасаясь совсем невесомо, так, что Нил еле ощущает это прикосновение. Рыжий неспешно отвечает, закрывая глаза.       Даже если он умер, то плевать. За это не жалко.       И наконец тишина. Снова. Парень уже хотел недовольно промычать в поцелуй, однако и теплых губ он более не ощущал.       Галлюцинации?       Тихо посмеиваясь, Нил еле как открывает глаза, убеждаясь в том, что все было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Парень поворачивает рыжую голову, смотря на самого себя в зеркало, со стеклянными глазами и побледневшим лицом.       Только чуть позже в фокус зрения попадает рука с задернутой до локтя рубашкой и вколотым шприцем.