Вереница сладких дней.

Ночь прикрыла глаза людям. Луна была необычайно большой, но такой белой и холодной. Союз глядел из высокого окна, и едва ощущал, как лунные лучи скользили по его лицу сквозь оконное стекло. Деревья сумрачно молчали. Внизу дежурили солдаты в форме. Кабинет фюрера освещала одна керосиновая лампа. - «Тут нет решётки, - думал Союз и поглядел через окно вниз, - Кажется, тут нужен ключ – он положил ладонь на холодное стекло, - Если я перепрыгну, то, может, смогу выбраться» - он знал, что фриц покинул это место на несколько дней по очень важному мероприятию. В последнее время Третий был особенно тревожен и напряжён. По нервной раздражительности своего хозяина пленник понял, что у того что-то выходило не так, как тот хотел бы. - Ну, Союз, пора выбираться отсюда! – улыбнулся он сам себе в лёгком отражении стекла, - Я здесь пробыл достаточно, - он отошёл от окна и подошёл к гардеробу, чтобы достать вещи и дорожную сумку, в которую бы сложил съестные припасы и бинты со спиртом, если ранят. Рабочий стол бы аккуратно обшарен также и высокие шкафы - ничего полезного. Только карта Европы и Мира на стене, да огромные гобелены со свастикой. Высоко висел портрет нацисткого вождя. Коммунист думал найти в кабинете какую-нибудь важную информацию, которая могла бы помочь в войне. Последней надеждой оказался ящик с письмами детей из гитлер-юнгеров и счета за рестораны. Форточка окна открывалась ключом, которого тоже не было. Но когда это было проблемой для Советского? Он вспомнил, как бил стёкла окон, когда был разбой и разруха в стране, как взламывал замки, и потому непременно сыскал что-то на подобие шпильки. - Не подумал бы, что это кабинет Рейха, - прошептал раздосадовано Союз, помнивший про войну, про то, что они никакие не любовники, а заклятые враги, - Да, ты всё убрал к моему приходу. Хах, очередная клетка, - он горько просмеялся, - Но я сбегу. Обязательно. Коммунист уже собрал дорожные вещи в рюкзак и заказал у кухни побольше хлеба и молока, ссылаясь на личные предпочтения. В шкафу он нашёл пару дорогих коньяков и взял их, надеясь использовать как подкуп при возможных осложнениях. Союз решил взять также плед, в который на сегодняшнюю ночь он закутался. Было решено выбираться следующим вечером, при смене караула и ухода большей части от обслуживавшего персонала. Сон был спокойным, а утро выдалось холодным. Союз проснулся и позавтракал. Неожиданный стук. Вновь эта невзрачная девушка и офицер со огромной коробкой. - Хайль - ! – сказал громко эсесовец пройдя внутрь кабинета и не замечая удивившегося гостям СССР, - Сюда. Это посылка. От фюрера, - положив коробку под портретом Адольфа, торжественно сказал офицер и вышел. Союз был крайне удивлён. Любопытство побудило его вскрыть кое-как ножницами посылку. Картон, бумага и верёвки падали небрежно на пол. В коробке оказалась тьмища ярко-алых очаровательных роз. Социалист был поражён этими цветами, ввалившимися из коробки. Восхитительный сюрприз краснел из коробки, а пленник бродил в тревоге кругами, пачкая ботинками ковёр и озираясь на подарок. Он вновь подошёл к охапке цветов, пытаясь их достать, но в глубине цветы вонзились своими шипами в кожу коммуниста, что тот одёрнул руки и поцарапал их. Он аккуратно достал одну розу и зачем-то кольнулся пальцем в её шип, видя затем, как маленькая капелька крови появляется на уколотом пальце. Совет устало сел на диван, озадаченно глядя на цветы. - И так ты хотел показать, что любишь меня? – Союз нахмурился и устало сощурился, - Как ты не поймёшь, что мы не можем быть вместе, - он устало воздохнул и встал, чтобы открыть окно. Совет поднялся на стул к причудливому окну и начал работу. Он сгибал и разгибал шпильку, вертел ею внутри замка, пытаясь интуитивно понять механизм. Руки уставали, а соблазн разбить это чёртово окно, как в старые-добрые времена, возрастал. К тому же приходилось отходить от окна, когда под ним проходили дежурные. Наконец послышались щелчки, и окно открылось вниз, напоминая большую дверцу печки. - Вот так! – Советский был доволен своей работой. А в сердце от чего-то щемило. Вскоре подали обед с хлебом и молоком. Хлеб вскоре оказался в дорожной сумке. Кабинет отдавал минорной печалью, и эти розы смущали коммуниста, - Не могу я любить его, - шептал пленный себе и обнял себя, пытаясь согреться от наступившего сквозняка, - Он сделал много вещей, которые нельзя простить, - а руки дрожали при воспоминании об этой хитрой улыбке, об этих сумасшедших глазах, об этой жёсткой, крепкой, хозяйской хватке на шее. Это смутило пленного, - К чёрту его! – скинул с себя всякие мысли коммунист, ибо это отягчало. Он вновь всё проверил, прорисовал себе план идти на восток и навечно потеряться для Рейха. При мыслях об этом Советский улыбнулся. Вечер наступил с ужином. Последняя провизия. Совет глядел на настенные часы, ожидая девяти вечера – когда будет смена караула. Солнце уже село, а за окном так темно! Под окном никого не показалось. Союз уже оделся в длинную, греющую куртку, открыл окно и, оглядевшись, скинул рюкзак, а за ним выполз сам. Третий этаж. Высоковато. «Будь что будет!» - подумал Союз, сожмурил глаза и полетел сначала от окна вперёд, а затем вниз. Столкновение с землёй было болезненным. Отдало, как от шлепка, по всему телу от левой части. Он несколько раз перевернулся и, пытаясь опомниться, полежал минуты две, а затем, пересиливая ноющую боль в левом бедре, поднялся. Куртка сразу испачкалась грязью. Медлить было нельзя, поэтому, пошаркивая, СССР подбежал к сумке, взял её и пошёл в лес и на восток. Что ему делать с тем, что он не знает немецкого? Что делать с его подозрительным видом? Что делать с дорогой, но неоправданно грязной курткой и ботинками? Он шёл по кромешной тьме. Было прохладно, и ноги порой спотыкались о ветки. Поглядев вверх Союз увидел Луну. Его глаза чуть привыкли к темноте. Нужно было продвигаться скорее. Но в душе было легко и хорошо. Свежий воздух проникал в лёгкие. - На тебе, придурок! – злорадно кричал Союз обратно, в сторону учреждения, когда отошёл на значительное расстояние. Он показал фиг и улыбался. Свобода воодушевляла беглеца. На спине тяжести было носить легче, хоть уже и не в привычку. Месяцы заточения сказывались большей утомляемостью. Сколько Совет прошагал? Плевать, он гадал, как скоро заметят его пропажу. Чем позже это будет, тем лучше. Необходимо выиграть время. Беглец шёл быстро, делая перерывы на отдых. Уже начало светать. Венера сверкнула особенно ярко на небосклоне, а где-то рядом и Меркурий. Союз принял кусок хлеба и шёл. Шёл, пока не наступил день и он не вышел из леса на дорогу. Он оценил по солнцу направление дороги и шёл уже рядом, внизу, среди деревьев прячась. За день проехало пару десятков гос.машин. Союз думал о том, откуда потом будет брать пропитание и деньги. СССР увидел маленький городок вдалеке, до которого он добрался к сумеркам. Огни домов тревожно мерцали, а он всего лишь бродяга. В центре городка находилось бюро, где Союз выяснил, что он в Саксонии и что, по идя по дороге, может добраться прямо до Берлина. Это казалось неплохим решением, так что он решил двигаться туда. Ноги ныли от ходьбы, поэтому он решил отдохнуть немного в городке и перекусить. Нельзя только привлекать к себе внимание. Беглец держал путь через ещё не озеленевшие леса. Порой дорога утопала в грязи. Солдатские берцы были бы в самый раз, но на ногах красовались ботинки, уже стиравшие пятки. После прыжка ныл живот. Если рана откроется, будет нехорошо. Это тревожило Советского, поэтому он сбавлял шаг. Порой приходилось проходить через мосты. Но к концу вторых суток он добрался до Потсдама, что до Берлина было рукой подать. Только еды хватало не на долго. - Вот и всё. А дальше Польша, за ней мои земли! – выдохнул с облегчением Союз, желая отдохнуть в городе. Здесь людей было побольше, можно было затеряться в толпе. Некоторые здания были разрушены снарядами от воздушных атак. Витрины магазинов не спешили сверкать прохожим, чтобы не привлекать ещё больше снарядов. С хлебом коммунист прихватил и колбаску, так что у него получился неплохой бутерброд. Люди вокруг старались вести привычный, довоенный образ жизни, но тише. Социалист отыскал разрушенное бомбардировкой здание, в котором можно было поспать. Он запрятался подальше от окон в углы и, закутавшись в уже грязный плед, крепко заснул. На следующий день Союз добрался до Берлина. Улицы были не такими оживлёнными, какими он мог видеть много лет тому назад, но жизнь текла. Он напоминал обычного переселенца, которых было в то время много. Совет глядел на усталые лица людей, и ему было нехорошо от того, что так много людей страдает. Что-то трещало на немецком по радио, и социалист подозревал в этом пропаганду, впрочем, он не был далёк от правды. Беглец решил пройтись по улицам города, хотя понимал, что ему нужно спешить. Впрочем, его путь пролегал через центр, так что он решительно шёл на восток. Третий выходил из здания Рейхстага через тайный ход, так как не хотел внимания. Это был его город, и он мог разузнать что угодно, стоит только тихонько спросить. Кругом были его люди, следившие за порядком и чистившие город от «опасных и вредных» личностей. Германия решил прогуляться, чтобы затем вновь засесть за совещаниями. Вот и вокзал, здесь, как всегда, много людей, только… Какая знакомая ушанка! И курточка, как из его гардероба, и походный рюкзак… Рейха это смутило, но это невозможно. Его игрушка надёжно спрятана и закрыта, и вообще надо написать письмо, что он может задержаться на недельку другую. Ревность и чуйка вдарила в голову. И пусть он обознается, плевать, Рейх знал это странное в покалывание и неприятный зуд на руках, не раз помогавшие ему. Фриц побежал обратно по улице, в сторону, где заметил шапку ушанку. Он остановился, чтобы оглядеться среди людей и увидел знакомую до боли походку на конце улицы. Немец мигом ринулся за фигурой, и пускай он привлекает внимание. «Это невозможно!» - подумал Рейх, досадуя на свою интуицию, но вот он бежит, чуть задыхаясь, а знакомая фигура оборачивается и, видно, испугавшись, также бросается в бегство. Третий уже кричит остальным ловить его, и горожане обращают своё внимание на беглеца. Немцы преграждают путь, чтобы помочь нацисту выловить бродягу. - Что ты тут, чёрт побери, делаешь?! – схватив, кричал на Советского Рейх. Он был в ярости и был готов убить того на месте. Застрелить за непослушание. Союз должен был сидеть дома и ждать Рейха. Не убегать. И это выводила нациста, - Иди за мной! – разъярённо кричал фриц беглецу, таща за собой за угол. Он нервно и с силой держал за руку коммуниста, что тот почувствовал в том месте боль. Оба они находились в некотором шоковом состоянии. «Как он мог узнать меня из всей толпы?!» - не понимал социалист, испуганно глядя на фюрера. Он боялся того, что будет дальше. Германия был страшно зол. Они завернули в тёмный переулок, где их никто не мог видеть. Немец швырнул по инерции коммуниста в стену, и тот больно ударился в затылок. Необъяснимый страх подступал к Советскому, захватывал его и парализовал. Фюрер походил на зверя, готового убить, в движениях и во взгляде. От страха Союз не мог говорить. Слёзы предательски наворачивались на глаза. - Отвечай! Как ты попал сюда! – тише, но также страшно командовал Рейх, зажимая Союза к стене, - Ты сбежал! – он почувствовал, что Союз напуган, что это правда, что он преодолел сто километров, чтобы дальше вернуться к себе. Это только сильнее злило фюрера. Его игрушка не имела права бежать от своего хозяина. Благо, хозяин вовремя заметил свою игрушку до момента, когда потерял бы её навсегда. Союз не мог ответить. Он не понимал, почему рядом с Рейхом он так часто плачет, и почему его так пронизывает этот убийственный взгляд. Фюрер снял наручники с пояса и закрепил их на руках коммуниста. Тот не смел сопротивляться. Его уже поймали с головы до ног. СССР только надеялся, что там, на Востоке дела обстоят лучше. Германия повёл Советского к своей квартире, находившейся неподалёку. Это было красивое здание, побеленное, страны зашли внутрь и поднялись на третий этаж. Квартира была простая, просторная, светлая и чистая. Все вещи были аккуратно убраны. Всё на своём месте. Сквозь слёзы Союз мало что различал. Его толкнули внутрь, закрыл двери. Наручники сняли. - Раздевайся, - мрачно сказал Германия, и Союз послушно снял куртку, не зная куда её поставить. Это раздражало немца, что он с рыком схватил её с рук пойманного беглеца и швырнул на пол. Социалист снял обувь и носки, сверкая кровоточащими пятками. Затем его худые руки сняли тёплую кофту, майку и бросили на пол. Показались только заживающие синяки и засосы. Затем он снял штаны, стоя над вещами. - Снимай всё, - сказал Третий, сосредоточенно следя за каждым движением. Союз снял трусы и, не считая шапки и протёршиеся бинты на животе, остался совершенно нагим. Фюрер толкнул коммуниста на кровать, подошёл к столику и достал из ящичка маленький нож, мгновенно сверкнувший в руках нациста. Немец подошёл к своей жертве развернул её на живот, что его взору предстала спина беглеца. Холодное острие тронуло кожу на левой лопатке. Надавливание. Глухой крик в постель, Союз хотел по рефлексии развернуться от ножа, но Рейх его опередил, сдерживая другой рукой тело. Боль в спине жгла, Советский не понимал, что делают с его спиной. Рейх медленно и мучительно рисовал свастику на спине своей игрушки, старательно метил. Коммунист подрагивал от боли, но пытался терпеть её. Как на зло, кожа на спине такая чувствительная… - Ты мой, - гневно проговорил Рейх, - Мой и только мой! – он кричал, переходя временами на немецкий. Кровь текла из раны, так что нацист приблизился к ней и начал слизывать кровь. Он грубо схватил за бёдра СССР и приподнял их. Одной рукой он расстегнул ширинку и спустил штаны с трусами, придерживая другой пленного. Союз понимал, что сейчас будет. Руки Германии были в чёрных, холодных, кожаных перчатках. Немец шлёпнул со злостью по ягодицам социалиста, и удар был особенно болезненным. Больше не было цели доставить Советскому хоть какое-нибудь удовольствие. Рейх вошёл в задницу сразу и глубоко, доставляя боль. Орган стоял колом. Руки сжимали бёдра и немец грубо и быстро вталкивался в свою игрушку. Пленника трахали раком, и, казалось, внутри всё от сухости разорвётся. Советский едва дышал, сбиваясь от толчков сзади. Крепкие руки держали его за бёдра, не давая слезть с органа. Слёзы катились по щекам коммуниста. - Рейх… - тихо просипел тот, озираясь назад в надежде, что скоро это прекратится, - Мне б-ольно…- было трудно говорить от одышки, да и Союз после дороги был уставшим. В ответ был лишь гневный вход во внутрь, доставивший крайний дискомфорт. Ноги подкашивались. - Молчать, - велел фюрер и судорожно излился внутрь, вход по самый конец. Он вышел, однако орган продолжал стоять, и Рейх перевернул Союза, чтобы тот лёг на спину. Теперь фюрер мог видеть эти заплаканные, прелестные глаза, умолявшие его простить. Ноги пленного скрещивались, но фриц их раздвинул и вновь зашёл, двигаясь грубо и жёстко. Он был зол и схватил свою жертву за горло, блокирую доступ к кислороду. Социалист закашлялся и начал вертеться, усиливая свою боль на спине и в попе. Он чувствовал эти сильные руки на своей шее, эти напряжённые движения и от чего-то обмяк. Вместе с болью, страхом и тревогой примешалось лёгкое удовольствие. У Советского сразу встало, на что усмехнулся Рейх, ощутившего расслабление нутра Советского. Он цепко следил за тем, чтобы тот не потерял сознания и, вновь излившись внутрь, отпустил руки с шеи. Сегодня фюреру хотелось отодрать своего пленника раком. Он вновь грубо вошёл, а провинившийся уже дрожал от удовольствия. Ему заложили руки за спину, и это только усилило экстаз. Садист остановился, подобрал лежавшие с вещами наручники и зафиксировал за спину руки пленного. «Почему мне так хорошо?» - Союз путался в мыслях и в чувствах, ощущая, как в него вталкиваются внутрь, и как он теряет голову от такого обращения, - «Мне так больно и неприятно, но так хорошо», - он смутно догадывался о своих предпочтениях, но не хотел верить в это. Эта часть наказания длилась пол часа, так как фюрер был взведён, и ему нужна была разрядка. Союз уже был крайне вымотанным и уставшим, но ничего не отменяло. Его заставили сидеть на коленях перед фюрером и просить прощения. - Простите, Фюрер! – плакал он, - Я больше так не буду! Я больше так не сделаю! Я больше не убегу! – Советский от стыда не смел глядеть на своего врага, - Я не убегу! Не убегу!... – слышались всхлипы. Союз не смел трогать Рейха, но уже обплакал пол. Это было приятно. Видеть Союза, сидящего у ног и молящего о прощении – экстаз для фюрера. И потому он вновь возбудился, поэтому спустив штаны, высвободил своего ставшего дружка. - Ты можешь вымолить моего прощения, посасывая мне, - сказал Германия, мрачно улыбаясь. Союз исполнил немедленно приказ и принял в рот вставший орган, аккуратно водя языком. Теперь он старался угодить. Кукла вернулась к хозяину.