Вереница сладких дней.

1968. Огромный кабинет в светлых тонах, будто выполненный из бумаги. На белом подоконнике расположилось множество цветов, а само окно открывало захватывающий дух вид на широкие белоснежные горы и чистое, голубое небо. Окно обрамлялось бархатными синими шторами. За стенкой, из другой комнаты, слышалось музыка на пианино. Паркет был из досок. В помещении стоял маленький тканевый синий диван для гостя и такое же синее кресло для доктора. Союз приехал к Швейцарии с некоторыми важными вопросами и бумагами, которые он уже обсудил пару дней назад. На самом деле у социалиста было ещё одно дело. Кое кто настоял на том, чтобы он посетил психотерапевта. В последнее время у коммуниста стало портиться настроение и характер, а сон стал беспокойным и слабым, будто его и не было. «Всё это стресс!» - говорил сам себе Советский, игнорируя проблему. Но он не высыпался и стал куда более истеричным. Вновь какое-то неопределимое, странное, но от чего-то знакомое гадкое чувство. И вот он в кабинете психотерапевта NN, который подписал серьёзное соглашение. К тому же тот понимал русский. Молва об этом докторе была хорошая, Союз узнал о нём по сарафанному радио. - Здравствуйте, - поприветствовал психотерапевт. Он выглядел опытным профессором в очках и глядел умно, хотя одежда была довольно уютная: штаны, рубашка и свитер поверх неё. Голос был глубокий, спокойный, но участливый, что сразу понравилось Советскому. Да, голос должен быть хорошим. Они уселись по местам. Союз чувствовал себя немного скованно. Он в последнее время часто хмурился и не мог деть свои руки. С ними было что-то не так. - Здравствуйте, - Союз вздохнул, пытаясь собраться с мыслями. Он ведь всех горе-психологов когда-то сам из страны депортировал. Впрочем, то, что он зашёл на один сеанс к психотерапевту, не значит, что он принял психологию и тому подобную елабуду. - Что Вас тревожит? – психотерапевт достал планшет с бумагой и ручкой, чтобы записывать сеанс. - Моя работоспособность падает, - сказал с недовольством Союз, - Я иду спать строго в десять и просыпаюсь в пять, занимаюсь спортом, зарядки делаю, правильно питаюсь, но в последнее время сил стало меньше. - Такое бывает с людьми. Скажите, как Вы спите? – голос был успокаивающий. Доктор глядел внимательно и всё помечал, да записывал. - Я не страдаю бессонницей или типа того, но я просыпаюсь, и будто не спал вообще. Или просыпаюсь раньше времени, засыпаю, потом опять просыпаюсь. – сказал Союз, заминая руки. Да, он в последнее время стал нервным. - Может дело в Вашем эмоциональном состоянии? – учтиво спросил доктор. - Может быть. Я стал немного раздражительным, - социалист чувствовал, как нервы кололи. - Может Вас мучает тревога? – доктор аккуратно осматривал пациента, замечая нерво-возбуждённое состояние того. Он был близко. - Да, пожалуй, это можно назвать тревогой, - эмоции только-только начали обретать свои названия, и Совету и вправду показалось, что ситуация начала проясняться. - Вы можете предположить, чем вызвана тревога? - Нет, - если бы Совет знал. Он ведь столько работает, хотя было столько сомнений. Нет, он достигнет прекрасного будущего, но что-то его гложет. Какая-то странная тень напала на него. Что-то начало давить. И тревога, постоянная тревога, волнение, от которого сбивается дыхание. Комната пахнет приятно. Диван мягкий. А он скрючился от подозрения, и локти в сторону, и колени упираются вперёд, чтобы кольнуть всё, что ненароком тронет его. - Я вижу, что Вы в крайне напряжённом состоянии, и я посоветовал бы Вам почаще отдыхать. Сон должен быть качественным, поэтому направляю к психиатру, тот Вам скорее всего просто пропишет Вам мелатонин. Не волнуйтесь. А тревогу Вашу мы сейчас будем лечить, - доктор что-то спешно написал. Союз глядел широко раскрытыми глазами, пытаясь сосредоточиться на ситуации. - Ладно, - согласился коммунист. Только сейчас он ощутил спазм в шее. - Я бы предложил Вам ускоренное, но экспериментальное лечение. Но на это нужно Ваше согласие. - Хорошо, а что за лечение? – спросил Союз. - Я ввожу Вас в состояние, позволяющее высвободить скрытые проблемы и конфликты. То, что вытеснено и мешает Вам жить, забирая часть энергии, - разъяснил психотерапевт. - Если это поможет в достижении цели, я согласен, - легко сказал коммунист. - Тогда лягте на диван и расслабьте тело, - доктор встал, зашёл в соседнюю комнату, а затем вышел с часами на цепочке. Они громко и мерно тикали. Союз лёг на маленький диван, обустроившись удобнее. Он стал расслаблять мышцы, но руки и ноги будто его не слушались. Впрочем, он смирился с этим. - Мне было бы интересно услышать один из самых приятных дней из Вашего детства, - приятно говорил доктор. Союз подумал о том, что его психотерапевт отлично озвучивал бы сказки. - Ха, так сразу и не вспомнишь, - пациент задумался, - Мне кажется, этот вполне подходит. РИ спал, все либо отдыхают, либо заняты, в общем, всем плевать на меня. И я утром проснулся, а там ещё лето, день такой хороший, солнечный, жаркий намечался. Я побежал в рощу, там как раз речка, прохлада. Прямо с утра прихватил хлеб, жестяной стакан. Трава зеленая, хорошо, и книгу ещё прихватил. Кажется, это был Гюго, смеющийся человек. Я гулял, ягоды ел, читал. Хорошо было, все отстали, я сам себе предоставлен на целый день, да. Потом пацаны ещё поспели, с ними тоже гулял, бегал. Хорошо было. Домой приходил, чтоб перекусить взять, на остальных тоже еду хватал. Потом вечером в кровать и спать. Никто ничего не спросил. Каждый день хоть так гуляй. - Вижу, у вас было хорошее детство, - улыбнулся психотерапевт. - Получше, чем у других, - ответил СССР будто безразлично. - В любом случае, некоторые вещи являются неприемлемыми всегда, - начал психотерапевт, - Вы сами понимаете, какие. Это могла бы быть чрезмерная критика, непринятие некоторых ваших черт личности. - Да, меня тогда не принимали, и я осознаю, по каким причинам. Не тот строй. Однако всё это позади, - почти оборвал доктора коммунист, - Меня не беспокоит то, что кто-то там не согласен со мной. У меня есть те, кто пошли за мой, и я работаю с ними. - Хорошо, - эмоциональный отпор и критика со стороны пациента не смутили доктора, - Но я уверен, Вы имели дело с насилием. Сама история тому подтверждение, - последние его слова навели тревогу на Советского, что не ушло от внимательного взора психотерапевта, - Пожалуй, мы на верном пути. Успокойтесь. Сейчас я устрою обыкновенный сеанс, после которого, возможно, Вы получите некоторые ответы, которые смогут успокоить Вас, - он достал часы и вытащил откуда-то из-за угла маленький стульчик, который он перенёс поближе к пациенту, - Расслабьтесь, дышите. - Ладно, - Союз попытался расслабиться и стал дышать в такт мерному тиканью часиков. Доктор установил маятник из цепочки и механизма прямо перед глазами пациента. - Следите за ходом часов глазами и отвечайте на вопросы, - сказал мягко доктор. Социалист кивнул ему в ответ и начал следить за движением маятника. Вправо, влево, вправо, влево…. – Какой сегодня день недели? - Среда, - ответил равнодушно СССР. - Какой Ваш любимый десерт? - Мороженное. Сливочное. Или хлеб с мёдом. - Вы любите балет? Если так, то почему? - Мне нравится балет. Красиво, музыка сказочная, я будто в другой мир попадаю. Да. Это оплот истинной грации и изящности, мастерства и утончённости. Хотя, я могу быть дилетантом. Я не искусствовед, - Союз глядел на часы, он слышал тонкие, лёгкие ноты пианино из соседней комнаты. А впереди был белый потолок и простая люстра. - Вам снятся кошмары? – голос доктора казался далеко. - Иногда, - коммунист уже не ощущал того напряжения в теле. Казалось, он вовсе не ощущал тело, проваливавшееся в мягкий диван, - О войне снилось. - В которой Вы победили. Что же Вас ещё трогает там? - Люди. Их нет, но, может быть, если бы я сделал что-то иначе? – вопрос, терзавший душу, - Они смогли бы сейчас существовать…? – кололо в сердце, однако доктор казался где-то далеко, позади, здесь был только его спокойный голос и тиканье часов. - Вам очень тяжело испытывать вину за них. Но Вы сделали всё, что могли. Вы сделали лучшее. - Возможно. Не знаю. Мне кажется, я бы мог многое предугадать. - Вы не могли. Вы сделали всё правильно и победили. Всё же, нельзя всё знать. Будущее очень сложно предугадать, а в стрессовых ситуациях почти невозможно, но Вы справились на отлично. - Ага, - сказал Союз, чувствуя, что жалобы дальше могут показаться выпрашиванием похвалы. - Вы не виноваты в том, что пришлось испытать людям. - Но я бы хотел остановить это. Хотел бы, чтобы этого никогда не случалось. Чтобы ничего такого не было, - глаза намокли. Нельзя плакать, - Чтобы никто так не мучился и не умирал. - Прошлого не воротить. Теперь мы можем лишь не допустить подобного вновь. Это Ваш бесценный опыт. - Понимаю, но нельзя простить, - ноги потянулись, и Союз лёг на бок закрывшись в позе эмбриона. - Всё будет хорошо. Ты простишь. Поймёшь всё и простишь, - был слышен лишь голос. Союз видел серое небо, испачканное дымом, а под ним чёрную землю, чёрный лес, запах гари и белые цветы, распустившиеся в гниении, такие перекошенные, неопределённые, странные. С глазами, носами и ртами. Примешался железный запах крови. Жалость, осуждение, ненависть. - Я понимаю рационально, что сделал всё, что мог, что это не из-за меня, что я не виноват, - твёрдо говорил коммунист, - Только мне всё равно не хорошо. - Тогда отплачь своё горе, - ответ извне смешивался с внутренним голосом, и горячие слёзы потекли по щекам. Спина подрагивала от всхлипов, и сам Совет казался беззащитным в эти минуты. Через некоторое время он перестал почти беспечно плакать. На смену вине пришёл страх. Кое-что надвигалось, как что-то непоправимое. Мрачная, чёрная фигура. Что-то опасное, ужасное, злое, жестокое. Союз перевернулся обратно на спину, чтобы видеть вместо кошмара белый потолок. Он вновь уловил тиканье часов. О таком было слишком страшно вспоминать. - Скажите, что Вы видели. От Вашей честности зависит Ваше лечение, - так не вовремя этот доктор был проницателен. Конечно, можно соврать, можно промолчать, но что с того? Всё останется, как есть, - Что Вас напугало? - Вы будете презирать меня, - сказал холодно социалист. - Я Вас не презираю и не могу презирать. Только Вы презираете себя, - ответил мягко и легонько доктор. - Тогда я видел наглую нацисткую морду. Он протягивал ко мне свои большие чёрные руки, пытаясь схватить. Он возомнил, что у него есть право, - с ненавистью, но тихо говорил СССР, - Что у него есть право даже трогать меня, - ноты презрения, - Но я же не хочу! Чем я хуже других, что их не трогают, а меня трогали! Они – люди, а я? Я не человек? – щемящая тревога, - Я не человек?! – страшно и больно. Союз закрыл лицо руками от стыда и страха, - Ненавижу, ненавижу, ненавижу! - … - реакция удивила доктора, хотя он не показывал виду. - Вы меня презираете? – обратился вдруг к психотерапевту сконфуженный пациент. - Нет, ни в коем случае. Послушайте, - доктор собирался с мыслями, - То, что происходило тогда – не Ваша вина. Тот, кто применил к Вам насилие, страшно ошибался. Он не прав. И в конце концов Вы победили. - Он посмел… тиран, - шептал себе со злостью Союз, - Мне бы хотелось, чтобы он мучился. Он умер, он слишком легко отделался, - всё бурлило и кипело внутри коммуниста, желавшего мщения. - У него нет будущего. А у Вас есть, - напомнил доктор. И вправду, осознание этого облегчило тягостное состояние. - Спасибо, доктор, думаю, мне уже пора, - сказал Союз, увидев время на часах. Нет, он, конечно, мог бы остаться ещё на время, но он чувствовал себя неспособным далее вести диалог. Слишком тяжело становилось на душе. Слишком глубокие, тяжелые раны заново заныли. Советский поднялся, глядя в прострации. Психотерапевт удивился, но кивнул. Пациент вышел из кабинета, захлопнув тихо дверь.