Вереница сладких дней.

193* год. Вечер. Лампа освещала кабинет. Белые стены казались желтоватыми от свечения, багровые портьеры казались кровавой массой, белая тюль двигалась от лёгкого сквозняка, было прохладно. На стенах висели карты и чертежи, стояли массивные шкафы из тёмно-красного дерева, также кожаный диван и кресло у стола в углу. Тот был сделан из того же материала, что и шкафы. В шкафах можно было найти журналы, записи, книги и хрустальный сервис. На столе стояла на подставке ручка, лежали папки с листами, стакан с горьким кофе и ярко-красная ткань с белым кружком и со свастикой. В общем – комната была обставлена дорого и со вкусом. Хозяин комнаты расхаживал, вызывая слабый скрип деревянных половиц. Это был Третий Рейх. Он с напряжением и тревогой думал о чём-то. Затем он вновь сел за рабочий стол, достал чистую бумагу, взял ручку и стал писать. Спустя некоторое время он заканчивал писать, вновь перечитывал и недовольно мял бумагу и откидывал в нижний ящичек. Фюрер нервно отпивал кофе, вставал и вновь расхаживал по комнате, пока не взглянул на наручные часы. Он вздохнул, убрал всё со стола, выключил лампу и, оставив после себя порядок, вышел, закрыв кабинет на ключ. Видимо, на важное мероприятие. Очередной раз он не смог написать ничего дельного. «СССР, Здравствуй, мы давно не виделись. Я знаю, то, что я тут напишу, удивит тебя. Однако это не что-то ужасное, не волнуйся. Мы ведь знакомы так давно – с детства. И уже с тех пор я видел в тебе исключительную личность, с которой мне хотелось иметь дело…» «Дорогой Союз, Я давно не писал тебе. Надеюсь, ты простишь мне такую мелочь. На самом деле я не находил достойных слов…» «Союз, я давно хотел тебе написать, но никак не мог подобрать подходящих слов. Прости мне это. Я хочу быть честен…» «Совет, у меня для тебя небольшая весть. Я знаю, что другие европейские страны скептичны к тебе, но не я. Ты знаешь из политики. Но это теперь к личному…» «Я бы так хотел, чтобы ты знал, что меня мучает. Это ты. Я всё ещё думаю о тебе, и это удивляет меня самого. Не бойся этого моего признания…» «Эй, Союз! Тебе определённо покажется это шуткой, но чёрт! Помнишь, как мы веселились в детстве? Мне было здорово с тобой. Надеюсь, и тебе тоже. Я бы хотел ещё прогуляться с тобой…» «Мой старый друг. Прогуляться. Как тебе идея? Развеяться. Через Европу прошагаем, если хочется. Я знаю хорошие места. Ну как ты? Я же тебя…» «Приятелю и соседу. Мы давно не общались, поэтому я написал тебе. Может встретимся под Рейной? Я встречу тебя. Честно говоря, ты мне очень интересен…» «СССР. Я люблю тебя.» - на одной из совсем мятых, маленьких бумажек, которых называют огрызками. - Люблю, - шептал Рейх, тяжело вздыхая. Он вернулся под утро и достал множество смятых бумажек из нижнего ящичка, где также был его альбом с рисунками. В сравнении с остальным кабинетом, содержимое этого ящичка страшно противоречило и контрастировало. Было мучительно больно мять бумагу, на которой было о любимом. О фантазии, о чувствах. Что-то неловкое и нежное таилось за нестройно нервными буквами строк. Фюрер достал охапку, где таких неудачных попыток было, может, в сотни и тысячи раз больше. Немец перетащил их в мешок, скрутил его верх и вышел с ним из кабинета. В другой комнате, в зале, был уже горящий камин. Он начал скидывать из мешка в огонь бумажки. Третий смотрел, как горит бумага, как горят его слова, которые уже никогда, казалось, не дойдут до адресата. «Люблю» неминуемо сгорает в пепел.