Несуразные и недопонятные

***

Нёвиллет лишь слегка повёл носом, когда его кабинет затрясся от чуть ли не выбитой тяжеленной двери с ноги — подобное давно не удивляло. Он уже давно почувствовал, что оно нагрянет. Неухоженный, потный и явно злой — Ризли сразу же двинулся к рабочему столу судьи, захлопнув за собой дверь и совершенно не церемонясь с самым уважаемым человеком Фонтейна. Просто в этом нет никакого смысла.  Он понимал, к чему такое поведение может привести. Отдавал себе полный отчёт, что так врываться в личное пространство судьи — лишь могилу себе рыть, постепенно обрастая всё большим количеством штрафов на огромные суммы, пока дело не дойдёт до уголовного, а следом уже и казни. Плевать мужчина хотел на всё это: отрубите ему голову гильотиной, скормите выдрессированным акулам или расстреляйте у всех на глазах! Возможно, эгоистично… Ризли тяжело выдохнул, пытаясь отдышаться после своей бойни с охраной Дворца Мермония. При всём уважении, как же они раздражали.  Ему просто хотелось увидеться с Нёвиллетом после их долгой разлуки — потому что герцог крепости Меропид мог целыми днями не подниматься наружу, обрастая грязью в своём кабинете и чаёвничая со всякими… личностями.  — Что за чертовщина, блять, Нёвиллет? С каких пор ты позволяешь себе обниматься со своим секретарём, будто бы это он за тобой замужем? Почему я, чёрт… — он провёл левой ладонью, обтянутой в короткой перчатке без ткани на пальцах, по щетине, отросшей за пару дней пребывания в крепости.  — Ваша светлость, — тон судьи сухой и непричастный: именно так он разговаривал с жителями Фонтейна. Ризли смотрит в аметистовые глаза, на дне которых не видит привычную искорку, мерцающую в них, когда они находились наедине… Она всегда манила заглянуть поглубже в душу дракона, если таковая у них вообще имеется. Его макияж — голубые стрелки, ровности которых могут позавидовать все профессиональные визажисты и немного тёмно-синих теней — подтёрлись за длинный рабочий день, но Нёвиллет всё равно выглядел так, будто сама Селестия послала его в Фонтейн — такого чудесного и божественно красивого, — Вам стоит покинуть мой кабинет, пока я не вызвал жандармов.  Ризли никогда бы не подумал, что сердце человека и вправду может сделать всё то, что описывают писатели в своих художественных произведениях, что сейчас произошло с его. Оно, конечно, билось сильнее при виде водяного дракона, но не было того самого «кульбита», о котором все только и говорят. Оно не подходило ни под одно описание авторов — но сейчас он чувствовал, как внутри что-то так больно колет, будто бы тысячи иголок вонзают в грудную клетку и тут же вытаскивают, повторяя это каждую секунду всё изощрённее. Ноги, будто после жесточайшей тренировки, коими Ризли занимался хотя бы два раза в неделю, отказывались держать владельца в равновесии. Он, сводя брови, двумя руками опирается о стол, находясь в опасной близости с лицом Нёвиллета, который выглядит совсем отстранённым: он будто всё это время, что Ризли распинается тут, такой непохожий на себя обычного, заботливого и нежного, думал о чём-то своём, совсем не поднимая глаз на лицо тюремщика. Будто бы совсем и не слушал его.  — Нёвиллет, мне похер, — честно отзывается чуть ли не гортанным рыком и закашливается, сам себя не узнавая, — скажи мне, что такое любовь? Что это такое, чувствовать себя любимым? — безучастный взгляд всё-таки находит свою остановку на влажных от брызжущей слюны губах Ризли, — Тебе ведь много любви дарят, не так ли? Сначала я, потом тот ёбанный секретарь.  Он молчит несколько минут, и герцог не смеет прервать его мыслительный процесс. Последний прекрасно знает, как никто другой в этом мире, что судья любит порассуждать на тему человеческих чувств. Тем не менее, задумчивого Нёвиллета всё равно прерывают, потому что Ризли не считает, что его вопрос требует ответа.  — Всё это время я думал, что ты наконец принял мои чувства, — тон эмиссара изменился, и теперь он хрипло шепчет, и это нагнетает атмосферу ещё сильнее, — Нёвиллет, может для тебя шесть лет, что я за тобой ухаживаю — просто незаметная цифра, но для меня, блять, это охуеть какой большой срок. Мне третий десяток, ты, может, и бессмертный, но на моих часах время тикает несоизмеримо быстрее, чем на твоих. Почему, блять, что я сделал не так? Почему ты позволил тому ублюдку касаться тебя?!  Нёвиллет снова отводит взгляд, и если бы они были незнакомцами, Ризли точно подумал бы, что ему стало стыдно — но увы! Это не так. Он перекидывает свои длинные волосы, завязанные чёрным бантом практически на их конце, через плечо, словно шарф, за которым хочет скрыться от всего того наплыва претензий, что ему смеет диктовать Ризли.  Но он всё ещё молчал. Не проронил ни слова насчёт его чувств — и Ризли уже всё понимал. И ему ужасно не хотелось принимать эту правду, терзающую самые сокровенные места его души. Только недавно он думал, что отношения наконец-таки вышли на новый уровень, потому что теперь Нёвиллет, преодолевая свои личные барьеры, мог поцеловать эмиссара в щёку и обнять перед его уходом в Меропид надолго или наоборот, когда он возвращался из крепости. Это правда многого стоило.  — Vous agissez comme un enfant stupide, — переключаться с тейватского на фонтейнский стало обыденностью при общении с Нёвиллетом, — Ваша светлость, я ценю Ваши чувства. Покиньте помещение сию же секунду, — он опасно держал руку прямо у кнопки вызова всей охраны дворца.  Ризли усмехнулся, нервно дернувшись. Он смотрит на сущность, которой восхищался столько лет, не имея никакой надежды на какое-либо согласие и принятие своих чувств. Он глупо ухмыляется, размышляя о своей доверчивости: было наивно ожидать, что многовековой дракон будет хранить верность какому-то простолюдину. Бумаги, которые держал в руках герцог — отчёты о новых заключённых, которым только недавно был вынесен приговор, полетели на стол судьи. Половина из них разлетелись на пол. Он переводит взгляд на чистую чашку, которую однажды сам подарил Нёвиллету после долгого отъезда — лучшая в его коллекции, очень ценная в обществе, разбирающемся в подобном… Такую на аукционе можно было продать за цену намного выше, чем зарплата Ризли. Раз в десять уж точно… Ему интересно, почему возлюбленный не выкинул подарок… И решает сделать это сам. Пока снова размышляющий, опустивший голову дракон отвлечён на собственные мысли, герцог хватает чёртову кружку, узоры на которой были выполнены в голубо-золотых цветах: как он думал, это идеально олицетворяет внутренний мир Нёвиллета. Разум подводит его полностью. Мужчина, пару раз размахиваясь правой рукой, кидает фарфор в бетонную стену, разворачиваясь к наконец ожившему, после звука вдребезги разлетевшейся чашки, Нёвиллету, своей мускулистой спиной. Он, не оборачиваясь, выходит из кабинета, устав от этого эмоционального насилия, который разжёг сам над собой. И даже дверью не хлопает — тихонько прикрывает.  Перед кабинетом собрались все, кому не лень — мелюзины, чёртовы жандармы, зеваки и непонятно зачем пришедшие журналисты, выжидающие непонятно кого с камерами и микрофонами. Ризли плевать на всех них — он оставил всю свою нежность в том кабинете, решив навсегда запереть её в нём. Его пункт назначения — излюбленное кресло на работе. Больше он не желает видеть никого.  Ризли, в самом деле, не был из тех людей, кто быстро отходит после накатившей волны агрессии. Придя в крепость Меропид, променяв её на свою собственную скромную квартиру, он двигался в свой кабинет, не обращая никакого внимания на подчинённых, озадаченных подобным поведением. Но им ли его судить? Дверь была закрыта на несколько щеколд разного вида для полной надёжности — чтобы никто уж точно не смог помешать мужчине самоуничтожаться. Он поднимается по лестнице, подходит к своему рабочему столу. Сразу же ставит чайник греться — в нём было совсем мало воды, да и запасы в бутылках кончились, но тратить свои силы на то, чтобы пополнить их, совершенно не хотелось. Точнее сказать, у него их попросту не было. Ему хватит даже меньше, чем пол кружки.  Из всей своей обширной коллекции различных крафтовых пакетиков, баночек и коробочек, на которых значились названия чаёв, он выбрал сразу несколько заварок: из сумерских цветов скорби, инадзумских кровоцветов и заварку из Ли Юэ с экстрактом заоблачного перчика. Это совсем несочетаемые вкусы — но именно этого Ризли и хотел. Ему нужно было добавить пикантности, чтобы взбодриться и не потерять рассудок окончательно, проникнувшись своими негативными эмоциями.  По пути сюда он уже докурил пачку сигарет, что распаковал вчера вечером; поэтому, открывая самую верхнюю полку книжного шкафа, где хранил личные вещи, которых вовсе немного: пара сменных трусов, поломанный бритвенный станок, который Ризли не брал в руки уже пару дней и то, зачем он сюда и полез — сигаретный блок, состоящий из двадцати пачек. Пятнадцать штук уже были израсходованы, осталось лишь пять не начатых, одну из которых он берёт.  Эмиссар гасит свет на этажах, оставляя себе лишь немного освещения от настольной лампы, которая доживала свои последние деньки, начиная помигивать каждые несколько минут. В голове проскакивали мысли о том, как это глупо — убиваться по тому, кто даже не человек, но сердце сразу же глушило подобное, возвращая неприятное покалывание и стук. Он наливает себе горячую воду в посуду и кидает туда понемногу заварки из каждой упаковки… Герцог глубоко дышал через нос; его грудь взымалась и опускалась с большими промежутками. И даже это, почему-то, напоминало ему о драконе. Ризли отпил немного чая из кружки, зажимая между средним и указательным пальцами сигарету. Отпил ещё немного, даже не морщась от мерзкого и островатого вкуса, который жжёт язык. Он обхватил сигарету губами, потянувшись за зажигалкой в карман рубашки. В такие моменты ему думалось, что неплохо иметь Пиро глаз Бога — даже на зажигалки тратиться не надо, всё буквально под рукой есть. Мужчина сделал одну затяжку — они у него всегда долгие, глубокие. Каждый выдох дыма сопровождался маленьким глотком чая.  На самом деле, когда Ризли начал курить, он бы и не подумал, что это перерастёт в зависимость. Ему предложили сигаретку сокамерники — если бы отказался, то сразу стал бы для них слабаком и посмешищем, а репутация в тюрьме — самое важное. Поэтому он взял её, закашлялся тогда ужасно, но упорно докурил, доказывая, что всё он может. А по выходе на свободу купил себе одну пачку — думал, на месяца два растянет, но в итоге двадцать штук хватило лишь на две недели. Он знает, что многие курят для того, чтобы снять раздражение и стресс, когда особенно плохо, а он курит всегда. Когда счастлив, после секса, когда жизнь идёт по наклонной… Всегда. Со временем Ризли понял, что не может прожить без утренней сигареты даже двух часов, становясь нервным и злым. Нёвиллет сейчас сказал бы что-нибудь вроде «Выкинь эту гадость сейчас же» своим властным тоном с ноткой заботы, или подарил бы Ризли нежный пинок в бок, на котором красовался огромной выпуклый шрам. Сердце снова заныло, стоило вспомнить такие счастливые детали отношений с судьёй, которые, видать, уже не вернуть.  Если бы он знал, что будет такой исход, что в итоге его проведут вокруг пальца, заведут роман с каким-то там секретарём… Как же Ризли, блять, хотел въебать этому человеку! Он даже не красивый. Конечно, герцог не называл и сам себя красавцем нарасхват, но он уж точно посимпатичнее и мускулистее, в отличии от того… мерзкого дрыща.  Ризли тянется под стол, где у него сделан секретный ящик — он правда любитель всяких тайных штук — там он хранил запас алкоголя огромной крепкости. Никто не должен был знать, что сама Светлость Миропид пьёт прямо на рабочем месте, забивая на какие-то правила и аргументируя это тем, что на него, как на самого главного, правила не действуют. Сюда уже точно никто не придёт, так что можно себе позволить: на часах без пятнадцати одиннадцать вечера. все заключённые должны были уйти на сон-час, а ночным дежурным лезть к герцогу незачем. Отпив пару глотков из бутылки виски, где были остатки, он ставит её на стол и сразу же открывает новую — крышка летит в стену. Мужчина наливает в чашку чая виски до краёв и, поморщившись — вообще-то, он считал такое поведение свинством — отпив немного, тушит сигарету о прозрачную пепельницу, берёт новую, проделывая всё то же самое, что и с прошлой.  Он с закрытыми глазами сидит за своим столом на кресле с красной бархатной обивкой, немного ободранной из-за Нёвиллета: кто же знал, что он умеет так царапаться. Ризли расслаблен ровно до того момента, как по кабинету проходится волна вибрации, словно проклятое землетрясение и следующее за ним цунами снова начинают действие. Эмиссар открыл глаза, и в этот момент всё прекратилось. Замки на двери со звоном разлетелись, рухнув на пол, и она со скрипом открылась.  Убирать со стола следы своего преступления — бессмысленно. Из-за бесцеремонно зашедшего человека в кабинете сразу же растянулся шлейф дорогих сортов табака, сопровождающийся приятной ванилью. Он прекрасно знал человека, который будто бы выливает на себя полфлакона парфюма — уже ожидал выговора от девушки, которая наведалась к нему. Она неспешно поднялась по лестнице на своих цокающих каблуках, не спеша начинать диалог.  — Ризли, — никаких приветствий в их отношениях не было изначально: они всегда говорили друг с другом не церемонясь. Герцог думал, что её он может считать своей лучшей подругой, которой можно и поплакаться по своей неразделённой любви к божеству, и выпить вечером пару бутылок алкоголя.  — Что с тобой, Клоринда? — по его голосу слышно, что он уже опьянел и докуривает далеко не первую сигарету, но дуэлянтка не обращает на это внимание, лишь нагло вытаскивая из чужой пачки закурить и для себя.  — На улице ливень, — сообщает она, с любопытством наблюдая за реакцией Ризли: его сердце пропускает несколько ударов, разбиваясь вдребезги о другие внутренние органы, — ты опять поссорился с ним? Герцог тяжело вздыхает, и перед его полузакрытыми от усталости глазами мелькает образ Нёвиллета, который, прижав к себе огромную плюшевую игрушку в виде нежно-голубого дракона с серыми крыльями, которую ему подарил Ризли, купив на каком-то детском фестивале, часто грустил, сидя на двуспальной кровати, не понимая своих чувств, или понимал, что он всё ещё не способен вести себя так, как среднестатистический человек, коим ему вообще никогда не стать. Девушка, выжав свою накидку, сняла с неё погоны и положила это всё на батарею, чтоб подсохло. Она откинула в сторону свои туфли, не отводя глаз с поникшего Ризли, тоже смотрящим за ней. — Я шла сюда под чёртовым ливнем не ради того, чтобы ты игнорировал меня. Мне не всё равно на ваши отношения лишь потому, что ты мой… кхм, друг, — призналась Клоринда и подожгла сигарету своей зажигалкой. Она забрала со стола мужчины две бутылки виски — одна из них была опустошена лишь на половину, но тоже выкинута в ведро под недовольный восклик эмиссара, — скажи мне, что у вас случилось? — Нет никакого смысла, — Ризли положил локти на стол, опираясь подбородком на руки, — у него другой, теперь я точно в этом убедился. — С чего ты это взял, балбес? Хочешь сказать, за столетия своей жизни он ни с кем даже не обнялся, а теперь, начав отношения с тобой, решил менять партнёров как перчатки? Клянусь. Ты просто эгоистичный идиот. — Дождь идёт. Это всё объясняет. — «Гидро-дракон, Гидро-дракон, не плачь!» — процитировала Клоринда то, что постоянно кричат дети на улицах, когда идёт дождь, — Не думал, что ему настолько обидно, что он плачет? — Раньше дождь шел лишь тогда, когда мы занимались сексом, — признался Ризли, доказывая свое доверие дуэлянтке, — значит, он сейчас с тем… человеком. — Да ты что? Вы трахались дистанционно, даже когда ты торчал тут неделями? — девушка все пыталась донести до придурка свою мысль, но он, словно щитом, защищал свой разум, возомнивший непонятно что. — Значит, он мне изменял и тогда, — усмехнулся грустно Ризли. — Он тебе не изменял, — её тон был опасно-низким, — иди и извинись, чёртов алкоголик. У него нет никого, как ты понять-то не можешь? Ризли снова вздохнул с огорчением, недовольный тем, что его подруга не на его стороне в этой ссоре. Он промолчал, ожидая продолжения доказательств от Клоринды. — Думаешь, он правда нужен кому-то, кроме тебя, Ризли? Абсолютно все жители Фонтейна видят в нем авторитет, идеал поведения, чистейшую душу и никто даже подумать не может, кому он там сосёт по вечерам, — дуэлянтка затушила сигарету, последний раз выдыхая дым через нос, — и даже если какой-то мудак решил, что может к нему лезть, он уже был бы новеньким в твоих заключённых за такое. Как ты не можешь понять этого? Неужели ты настолько глупый ребёнок в душе? Ризли посмотрел на девушку с широко открытыми глазами, осознавая происходящее. Она не сдержалась: — Прозрел? Лицо на нём снова пропало. — Он позволил ему обнять себя. Клоринда закатила глаза, скинула наконец треуголку, с которой капало на ковер, на деревянный журнальный столик. Она присела на мягкий обтянутый кожей диван, который буквально втягивал в себя тело. — Секретарь, говоришь? — она зарылась в небольшой почтальонке, которая была прихвачена у нее с собой, — Не он, случайно? Девушка протянула скомканное моментальное фото, немного смазанное из-за пролитой в сумке воды. И пока она отборно материлась на производителя фляги, вода из которой вылилась, Ризли смотрел на лицо чертового придурка, которого ненавидел всей душой. — Это он, — заключил эмиссар, сдерживая себя от того, чтобы разорвать гребанный полароид. Клоринда тут же повернулась из-за плеча, до сих пор вытаскивая из сумки всё её содержимое, промокшее насквозь. — Р и з л и, — она покачала головой, протягивая имя друга по буквам, — ты, блять, знаешь, кто это, придурок? — Идиот, вор моего Нёвиллета, НЕчеловек, которого я собираюсь прикончить сегодня же? — Ты в последнее время замечал что-то странное в поведении… Нёвиллета? — Клоринда почему-то никогда ранее не называла возлюбленного Ризли по имени. — Я последние три дня был в Меропид, — признался он, — но вечером перед тем, как уйти в ночь, Нёвиллет отказался есть еду, которую я купил в Люцерне, и не вставал с кровати… Я думал, что он сильно устал и даже прощаться не стал, потому что он уснул. — …Теперь я точно знаю, что ты очень недалёкий, Ризли, — он возмутился и потянулся за сигаретой, — заболел твой любимый, вот и всё. А тот паренёк — Джулиан — вообще никакой не секретарь, а самый обычный лекарь, но неместный, из Сумеру, какой-то очень ценящийся. Мадемуазель Фурина пригласила его, и я только вчера была на церемонии встречи важного гостя, где он был, — эмиссар всё ещё считал это недостаточным оправданием Нёвиллета, — и так уж вышло, что его Дендро глаз Бога активируется только лишь от тактильного контакта с человеком, которого он хочет осмотреть, — пояснила она, — и больше я тебе ничего не скажу, пока ты не извинишься перед ним. Девушка, не дожидаясь своего друга, начала собираться уходить — она прицепила высохшие погоны к своей накидке и надела её, поправила на голове треуголку и застегнула свои ботильоны на невысоком каблуке, поцокав по лестнице вниз. Там на полу всё ещё валялись замки, которые Клоринда открыла с помощью Электро стихии, пропуская по механизмам электричество. Ризли засуетился — дуэлянтка слышала, как сверху он спешно собирается и врезается в стену, глухо матерясь, но упорно доходит до неё, готовый идти в путь. — Я доведу тебя до него, чтобы ты где-нибудь по пути не умер, — сказала девушка, и Ризли правда был ей благодарен, застегивая карман на своей рубашке, в который положил пачку сигарет, где уже не хватало шести штук из двадцати. По пути до дома Нёвиллета, где Ризли негласно прописался, не желая возвращаться в свою каморку, он думал, что же ему сказать. Ввалиться и попросить прощения? Да его за такое выпихают за дверь пинками и больше никогда не откроют. А ещё думать было правда сложно — мозг не варил совсем. Он одумался лишь тогда, когда Клоринда с силой толкнула его в дверь, отчего тот ударился в неё прямо лбом, а потом, схватив мужчину за предплечье, начала дубасить по двери с изящными узорами его кулаком, дожидаясь ответа владельца дома. Как только девушка услышала проворачивание ключа в замке, она скрылась, прошептав Ризли что-то типа «Отпишешься мне». Он ухмыльнулся и чуть не потерял равновесие, потому что теперь его пьяную тушу никто не держал. Мозги совсем не думают, в глазах картинка плывет и единственное, чего хочет Ризли — залечь в свою не очень уютную кровать с порванным матрасом и тонким одеялом. Скрип двери немного отрезвляет. Герцог смотрит на него и не знает, что ему сказать. Когда он видит Нёвиллета — такого домашнего, с перекинутыми через оба плеча распущенными волосами, достающими своими густыми белыми прядями до колен, в прямоугольных очках для зрения с прозрачной оправой, с полопавшимися капиллярами в глазах — они красные и опухшие. Судья даже не скрывает того, что был ужасно расстроен, но стоило ему открыть дверь — и дождь прекратился. Он будто бы наоборот подпитывал чувство стыда у Ризли, демонстрируя свое порозовевшее лицо и распухшие розовые губы, на которых запеклась кровь от покусываний острыми клыками. Нёвиллет тоже смотрит на Ризли своими заплаканными глазами, в уголках которых всё ещё мерцали слезы. Герцог лучше всех знает, что Верховный судья считает проявление эмоций слабостью, но при этом именно это он хочет перенять у человеческого рода, хочет чувствовать все спектры чувств: злость, ревность, печаль, обиду, счастье. Эмиссар пьяный в стельку и это видно невооруженным взглядом. В очках так тем более — узнав о том, что Нёвиллет видит уже не так хорошо, как раньше, и его зрение стремительно падает, он тут же написал письмо Синджвин, которая в тот же день провела осмотр и выписала дракону очки на нужный минус. От Ризли несет перегаром — Нёвиллет ненавидит этот запах — и сигаретами — Нёвиллет ненавидит сигареты. А еще — женскими духами. И судья, обладая гораздо более чувствительным нюхом, чем обычные люди, давно уже понял, что Ризли пришел сюда не самовольно. Он не был сильно против — это всяко лучше, чем тот свалился бы где-то в неизвестном месте. — Проходи, — говорит Нёвиллет, пропуская в дом мужчину, который, так и не сумевший разобраться с управлением собственного тела, врезается в шкаф в прихожей, а после, никак не оправдывая себя, проходит на кухню. Судья спешно закрывает дверь — раньше Ризли часто смеялся над тем, что он совершенно не понимает, зачем вообще нужно закрывать на ночь двери и чем может обернуться незакрытый дом. Герцог набирает в стакан воды, проливая из-за неаккуратности движений и трясущихся рук немного жидкости на подоконник, на котором стоял кувшин. Мужчина выпивает все залпом, краем глаза наблюдая за стоящим в дверном проеме Нёвиллетом, который следил за ним, чтобы ничего на кухне не было порушено. — Н-… виллет… — язык начал заплетаться ещё сильнее, чем ранее, — Нёвил… ик-… лет, я- — Проспись, Ризли, — он так и стоит неподвижно, словно жандарм на службе.

***

Ризли понятия не имел, сколько времени на часах. Кажется, солнце только начинало вставать… Значит, около семи утра. Тело ужасно ломило — он нахмурился, мучаясь от неприятной пульсации в области висков и затылка. В голове вспыли детали прошлого дня. Мужчина сразу же подскочил на ноги, замечая, что его одежда аккуратно сложена стопочками на спинке дивана, на котором лежал. Он приятно удивился этому, но тут же недовольно понял, что его выгнали с общей двуспальной кровати… В общем, это нельзя назвать неправильным поступком. Наорал, обвинил во всех грехах… Нёвиллет ещё и сжалился над ним, когда впустил в дом. Он побрёл в сторону спальни возлюбленного — дверь в неё была закрыта. Ризли скромно постучал ослабевшей от похмелья рукой. Услышав за своей преградой шорохи, он посмел открыть себе путь. — Доброе утро, Нёвиллет? — виновато пробормотал он. Смотреть в драконьи глаза было очень страшно. — Ты пришёл в себя? — спросил судья, закрывая свое тело объемным и теплым одеялом белого цвета. Его взгляд был таким же, как и для всех остальных людей — деловой и строгий, ни капли тепла и заботливого блеска в глазах. — Я… Нёвиллет. Я буду не против, если ты убьёшь меня прямо сейчас, — начал он, не смея заходить дальше порога комнаты, будто бы боясь нарушить личное пространство принцессы, — когда я увидел тебя с тем человеком, как он обнимал тебя, я подумал… Что ты мне изменяешь. Со стороны это выглядело именно так… И я честно не хотел так грубо с тобой обращаться. Мне очень стыдно: можешь выписать мне миллион штрафов. Клянусь, я буду батрачить на работе до последнего, я найду себе способ дополнительного заработка, чтобы выплатить всё до копейки. Пожалуйста, только прости меня, — Ризли свалился на колени, его руки над головой сложились в жесте моления. Нёвиллет недолго помолчал, и эмиссар всё никак не мог решиться посмотреть на его реакцию: было страшно увидеть отвращение на чужом лице. Редко — нет, вообще никогда и никто не мог увидеть в таком позорном положении Светлость крепости Меропид… Это позволено только ему. — Всё это время я не мог понять, что случилось, — признался Нёвиллет, и он выглядел действительно озадаченным, — мадемуазель Фурина сообщила мне, что наша «драма» была отпадом и она не против посмотреть на такое еще… И я не понял, из-за чего ты вспылил, мне пришлось прибегнуть к её помощи, — Ризли посмотрел на судью, — она сказала мне, что ты ревнуешь меня… К моему доктору. Это повергло меня в шок. — Зачем тебе нужен был доктор, Нёвиллет? — Чувствовал себя… Вяло. Иноземец и правда помог мне прийти в порядок. — …Почему ты ничего не сказал мне? Повисла недолгая пауза. — Я не хотел, чтобы ты волновался. Я ещё помню прошлый раз, когда ты сходил с ума, пока я после боя не мог отдышаться. А тут просто простуда, переживать не о чем. — Тебе нужно было в первую очередь сказать мне! Я бы отвёл тебя, нашел бы самого лучшего врача не с такими изощрёнными способами лечения. Нёвиллет, ты… прощаешь меня? — с наивной надеждой спросил Ризли, поджав губы. Он чувствовал себя дураком, коим его называла Клоринда… Всё оказалось ровно так, как она говорила. Нужно будет отблагодарить её попозже — может, он сможет отыскать какую-нибудь стоящую косметику в Меропиде. — Не думаю, что мои чувства, испытанные тогда, можно назвать обидой, — но Ризли помнил тот ужасный ливень и красные глаза дракона… Это ли не обида? — но ты нарушил достаточно много законов конституции Фонтейна. Нарушение личного пространства, нецензурная брань в общественном месте, порча чужого имущества, причем в трехкратном размере: ты разбил мою любимую чашку, — сердце эмиссара дрогнуло, — испортил важные документы о преступлениях на этой неделе, когда опрокинул чернильницу, — Ризли совсем не припомнит такого, — и дверь в моем кабинете теперь не закрывается полностью. Никто не может её починить. За каждый — пятьсот тысяч моры. Увеличь сумму на три за свой утроенный штр- — Монсеньор, просто скажите мне, вы меня прощаете? — слушать о недосягаемых суммах было довольно сложно, особенно представляя, сколько придется работать. — Je te pardonnerai quand tu répareras ma tasse. — Тебе действительно так важна она? — в ответ Нёвиллет указал ладонью на свою тумбу, где осколки фарфора, неуклюже склеенные чем-то липким, стояли и больше напоминали шар, чем кружку. Ризли прошел в спальню, присаживаясь рядом с закутанным телом. По бледности его губ было видно, что ему холодно — эмиссар поспешил закрыть окно и снова сел рядом. — На самом деле, я думал, что это конец, — признается Нёвиллет, и отворачивает голову от Ризли, — я не раз видел, как семейные пары на улице ссорятся, а уже на следующий день приходят с заявлением на расторжение брака. Поэтому мне казалось, что после этого и мы… расстанемся, — юдекс смотрит куда-то в стену. Его глаза мгновенно стекленеют, стоит вспомнить прошлый день. Он выдался слишком тяжёлым в эмоциональном плане. Одинокая слеза катится из его глаза, чуть задерживаясь у прозрачной оправы и стекая по щеке к подбородку. Видеть, как он плачет — самое больное для Ризли. Он моментально прижимает податливое тело к себе. Шепчет в закрытое волосами ухо «Расслабься…; Теперь всё хорошо…; Я никогда тебя не брошу…». Слёзы оставляют мокрые дорожки на щеках, скатываясь все большими и большими каплями — Ризли высовывает язык и слизывает соленую жидкость сначала с одной, а потом и с другой стороны лица. Он не вкладывает в это действие никакого интимного подтекста — это самая обычная забота о любимом человеке. — Вчера я долго думал о том, что же за чувство я испытываю… Когда вижу тебя. Мне не у кого спросить, и в книгах о таком не пишут. Когда мы занимаемся любовью, я чувствую это. И когда ты меня целуешь. Оно необъяснимо — то же самое испытывают при лихорадке. Повышенное сердцебиение, и дышать становится невыносимо тяжело. Внизу всё будто… Каменеет… И тянет. Ризли с удивлением смотрит на Нёвиллета, улыбаясь так широко, что сухие губы немного трескаются. Он еле сдерживает себя, чтобы не засмеяться с глупости этого древнего дракона! — Нёвиллет, это, блять, феноменально! — Я прошу тебя не выражаться в моём присутствии, — строго и надменно произнес судья. Ризли решает добить скромность юдекса до последнего. — А когда именно ты чувствуешь это? Когда я делаю или говорю что-то определенное? — Я не могу сказать, — сдержанно ответил мужчина, немного открывая собственные плечи из-под одеяла. Без свежего воздуха в комнате становилось душно. — Может, тогда проверим? — Ризли не верит, что говорит это, когда ещё восемь часов назад проклинал всё и вся, — Я буду трогать тебя за разные места, а ты говори, где приятно, а где нет. Только не мухлюй: нужно быть предельно честным. А то показания для доктора будут неверными. Нёвиллет доверчиво кивнул головой, позволяя накаченным рукам взять себя в плен. С него скинули тёплое одеяло на пол, но после недовольного цоканья языком от судьи Ризли вернул его обратно на кровать, складывая у изножья. Длинная ночная сорочка Нёвиллета с рюшами на пуговицах была расстёгнута через минуту — Ризли пришлось повозиться с ними: после его одиночной пьянки координация всё ещё не пришла в норму. В одних только трусах и очках Нёвиллет выглядел чертовски хорошо — от одного лишь взгляда на него в штанах герцога становилось всё меньше места. Он смотрит на лицо юдекса, на котором совершенно нет изъянов: у него прямой и немного вздернутый нос, идеальная фарфоровая кожа, на которой не было ни единого шрама — в отличии от Ризли, тело которого было испорчено ими вдоль и поперёк. Его глаза — никогда не лгущие — сейчас блестят от ожидания действий герцога. Он наконец может увидеть ту искорку, заложенную на дне радужки. Всегда суженные по-змеиному зрачки немного расширяются, когда Ризли проводит по щеке Нёвиллета. Мужчина смотрит на глаза… Это определенно его слабость. Такие честные и выразительные, что любой человек позавидует. Длинные ресницы и отсутствующий привычный макияж. Только сейчас герцог понимает — судья встал недавно и не успел накраситься. И есть что-то в этом интимное, что-то настолько сокровенное и трогательное, что улыбка расплывается по лицу ещё больше. Ризли проводит большим пальцем по нижней губе, оттягивая её с характерным влажным звуком. Он наклоняется, чтобы прикоснуться к губам Нёвиллета — он тщательно ухаживает за ними. Мажет разными бальзамами утром, днем и вечером, потому что опрятный внешний вид судьи необходим для качественной работы — своими, сухими и со вкусом выступившей крови из трещин после счастливой улыбки. Нёвиллет отвечает на поцелуй, кусаясь — это была его особенность. Длинные клыки — в полтора раза больше, чем у людей. Они были острые, словно лезвие бритвы. Прокусить ими что-то — проще простого. К слову, кусаться юдекс обожал. Он никогда об этом не заявлял, но Ризли и сам это понимал. После контакта с драконом на его теле всегда были точки от укусов — засосы он не ставил — не проходящие неделями. И это до ужаса нравилось Ризли — идти в ванную в собственной квартире и видеть, как везде: на шее, руках, спине — везде есть след от Нёвиллета. В его голове была даже мысль о том, чтобы увековечить сие творение на своём теле — сделать татуировку на месте укуса, который получился до неприличия эстетичным. Вариант отпадал сразу же, потому что судья, как истинно старый человек, был против подобных изменений своего тела. — Что чувствуешь сейчас, Нёви? Нёвиллет всегда удивлялся такому прозвищу. Подумать только — Верховный судья Фонтейна для какого-то там тюремщика может быть просто «Нёви»! — Мне… Приятно, — он выдыхает воздух из легких, когда Ризли ведёт свои поцелуи по подбородку вниз к шее и останавливается у ключиц — там стоял поставленный неделю назад засос, за который герцог уже получил по заслугам. Всё же, кожа у Нёвиллета такая белоснежная и чувствительная, что оставлять на ней следы — сплошное удовольствие; любое неаккуратное действие могло оставить на нежной коже долговечное пятно. Вдоволь насладившись издевательством над обслюнявленной шеей и ключицами, Ризли переходит к груди. Нёвиллет не такой накачанный, как герцог. Скорее его можно назвать дрыщем, по сравнением с ним: хотя таковым он не являлся. У него было подтянутое тело, но Ризли всё равно выше и больше, и такая контрастность возбуждала лишь сильнее. Мужчина дергает за вставший розовый сосок и обхватывает его губами, как обычно делал это с сигаретами. Он пытается добиться от Нёвиллета стонов. Вспоминает, как в их самый первый раз дракон совсем не понимал, что такое стонать. Он буквально скулил, зарывался лицом в подушку, чтобы заглушить неприемлемые звуки из своего рта, но даже так они доносились четко и ясно, и Ризли наслаждался этим, вдалбливаясь в тело судьи. — Опять это чувство, — говорит Нёвиллет, сводя ноги, — здесь, — он указывает рукой на пах, — тянет. — Чтооо? — спрашивает удивленно герцог и замечает испуганный взгляд на себе после этого вопроса. Он снова чувствует немного стыда перед распластавшимся драконом под ним, — Нёви, это нормально, — взгляд суженных глаз меняется, — понимаешь, ты просто возбуждаешься, поэтому и в паху у тебя тянет, и член, — Ризли прыскает, — встает. Поверить, блять, не могу, что я обучаю этому дракона, мать его. — «Мать его»? Кого? — спрашивает юдекс, заставляя эмиссара окончательно взорваться: он смеется так громко и искренне, всё не в силах отвести глаза от прекрасного тела дракона, а Нёвиллет всё так же смотрит с недопониманием, — Ты, Ризли, такой несуразный. Мягкий голос Нёвиллета резонировал по всей комнате, пока он немного жалобно обвинял эмиссара в каком-то новом нарушении закона. В ответ его кусают за грудь, всасывая кожу и моментально оставляя на ней засос. Талию судьи схватили двумя большими и грубыми руками. Он никогда бы не признался, что ему действительно это нравится — когда подчиняешь не ты, как вечно на работе, а тебя, — это заставляло член налиться кровью, и хотя Нёвиллет не понимал этого чувства и даже думал, что это может быть болезнь, ему правда нравилось.  Ризли раздеваться и не надо — видимо, сегодня ночью судья позаботился о том, чтобы он поспал в комфорте… В одних трусах оставил. Было всё ещё непонятно, как эмиссар мог не почувствовать это ночью, но, видимо, его пьяное состояние играет с ним злую шутку. Герцог трётся о щёку Нёвиллета своей, будто мартовский кот. Последний отодвигается и подскакивает, прикрывая своё тело руками. — Ты не побритый. Ах да, ещё одно требование к Ризли — всегда сбривать свою щетину. Ему приходилось делать это каждый день, чтобы судья не нервничал от неприятной колючести. Сам Нёвиллет был гладким везде — ни намека на волосы. Ризли сомневался, что они у него вообще растут, потому что в ванной комнате, где все было уставлено различными средствами для ухода — Нёвиллет очень следил за внешним видом — не было никаких бритв. — Я был в Меропиде, — пояснил он, — и не забегал к себе домой, — пожал плечами, — а бритва, которую я оставлял у тебя, уже затупилась. Нёви, неужели это вообще имеет значение? — спросил герцог. — Мне не нравятся изъяны… Но когда это ты, я не чувствую отвращения или… — он вопросительно глянул на Ризли, бугорок на трусах которого значительно вырос, будто ожидая помощи в подборе нужного слова. — То есть, тебя всё устраивает? — Нет, — отрезал судья, — после того, как мы закончим, ты уберёшь это недоразумение. Ризли согласно кивнул, а затем, проведя по напряженному животу своей горячей ладонью, спустился к паху, стягивая с Нёвиллета трусы и скинув их на пол, пока он не видел. Тот сразу прикрыл себя, сгибая ноги в коленях — такая защита для Ризли не о чём, и он тут же обратно раздвигает чужие ноги, садится между них, наслаждаясь видом стоящего члена, с которого стекает смазка и аккуратно подтянутых яичек. Эмиссар решает не медлить, переворачивает не без усилий Нёвиллета на живот и тот, вспоминая, как его учил Ризли, встает в очень похабную, до ужаса смущающую позу — он прогнулся в спине, выпячивая свой зад, находящийся на одном уровне с лицом Ризли. Герцог достает из прикроватной тумбочки со своей стороны бутыль смазки — она им особо не нужна, он уже в этом убеждался: при отсутствии обязательно нужного для растяжки предмета Нёвиллет мог просто сконцентрировать в своей руке немного Гидро силы, и вода приобретала не привычный жидкий вид, а склизкий, будто бы слайм, идеальный для растягивания. Горячее дыхание опаляет чуть взмокшую кожу, и холодный язык, следующий за этим, широко мажет по дырочке. От такого контраста температур хочется взвыть — Нёвиллет снова утыкается в подушку, сдерживает пошлые порывы из груди и рефлекторно двигает бедрами, подвигаясь ещё ближе к приятным ощущениям. Не церемонясь, Ризли вводит первый палец, хорошенько смазанный, полностью, и не чувствует сопротивления от внутренних стенок ануса. Он удивленно смотрит на Нёвиллета, и понимает, что сейчас ему необходимо видеть его лицо. — Нёви, посмотри на меня, — просит герцог, двигая пальцем нежно и неспешно, — посмотрите на меня, монсеньор. Судья сопротивляется, когда мужчина пытается забрать у него подушку — он держит её двумя руками, всё так же утыкаясь лицом в нее. — Монсеньор, — официально-деловито обращается к нему Ризли, — вы растягивали себя? — второй палец, введённый только что, тоже не чувствует никаких преград, и эмиссар может спокойно двигать ими, задавая определенный темп. Он с характерным хлюпом вытаскивает оба пальца, прерывая мучительное наслаждение. Нёвиллет подкидывает бедра вверх, желая получить ещё, но Ризли отказывает ему, напоследок проведя языком по пульсирующему аналу и завершив издевательство над чужим телом звонким шлепком по правой ягодице, отчего тот недовольно повернулся на него — весь раскрасневшийся, измученный и тяжело дышащий. Эмиссар смотрит на него — ему совсем нечего сказать: такой прекрасный и грязный Нёвиллет, который доступен только лишь для его глаз, его тела, его члена. В трусах слишком мало места. Ризли чуть ли не срывает с себя нижнее белье, освобождая колом стоящий член. Он грубо разворачивает судью обратно на спину, и тот не успеет ничего возразить. Они меняются местами, и теперь Ризли полусидит у изголовья кровати, усадив Нёвиллета на себя, грубо прижимает чужие бедра к себе, уже зная, что поплатится за такую вольность. Ризли рычит, когда судья под ним выгибается, трется своими ягодицами об его член и аккурат упирается анусом в головку, выводя эмиссара из себя такой раскрепощённостью, нехарактерной для него. — Скажи мне, Нёвиллет, — голос герцога охрип, — как ты растягивал себя, пока твой хозяин был в Меропиде? Думал обо мне, представлял мой толстый член, пока я работал, м? — Fermez-la. — шепчет Нёвиллет, и его, взяв за поясницу, начинают медленно насаживать на член. Он откидывает голову. Ризли слышит тихий стон — входит до упора, перед этим проскальзывая по простате. Нёвиллет выгибается дугой, из-под полузакрытых глаз выглядывает на расслабившегося эмиссара, закусывает собственную губу, сдерживая стон, когда Ризли поднимает его и вновь входит до упора. От этой картины пред глазами герцог испытывает эстетический оргазм — хочется запечатлеть такого прекрасного, открытого для него судью, посвятить ему стихи и песни… И делиться им ни с кем не хочется. — Так хорошо принимаешь меня своей ненасытной дырочкой, — притягивая к себе за волосы, распластавшиеся по его спине, шепчет на ухо Нёвиллету, под его несдержанный скулёж он делает ритмичные толчки, вдалбливаясь точно в простату. Он берет одной рукой член Нёвиллета, оттягивает кожу и пальцем проводит по головке, вызывая у дракона протяжный стон, который он пытается заглушить, закрывая свой непослушный рот ладонью. Ризли по-хищному облизнулся, перед тем как снова поцеловать Нёвиллета, заставить его раскрыть свой рот, предоставить возможность исследовать его язык, переплетаясь и следуя неимоверной синхронности. Ещё пару месяцев назад судья никогда бы не подумал, что будет спать с мужчиной. В смысле, он вообще об этом не знал: думал, что мужчины могут делать «это» только с женщинами и только ради того, чтобы плодиться — а сейчас он получает удовольствие от резких толчков. Внизу живота сводило всё сильнее, а похабные звуки, заполнившие комнату, заставляли чувствовать, как возбуждение накатывает всё сильнее и сильнее, но этого всё ещё недостаточно для разрядки. — Молчи, Ризли, — наконец отвечает на уничижительные речи юдекс и смотрит с презрением своими драконьими глазами на мужчину, который снова решил поменять позу. В следующую секунду его грубо вжимают лицом, вдавив в затылок рукой, в немного съехавшую простыню. Ризли безжалостен. Он не даёт ни минуты на то, чтобы отдышаться и прийти в себя, он лишь продолжает входить в податливое тело с новым темпом, выбивая из груди Нёвиллета жалобные стоны — ему всё равно, что с ним сделают потом. Мужчина просто решил брать от этого момента всё, что дает такой горячий, всегда горячий, почти не сопротивляющийся судья. Потяжелевшие яйца бьются о бедра, член юдекса, требующий внимания, изнывает и подрагивает. Ризли жалеет его, тянется к нему одной рукой — вторая занята придерживанием уже обессиленного тела. Накрывает орган ладонью, проводя пару раз — Нёвиллет томно стонет, совершенно не похожий на себя, когда изливается на простыню, пачкая её. Потом он будет сильно ругаться. За этим зрелищем Ризли делает последние пару толчков, проезжается по простате и, не выходя из тела, кончает внутрь. Его член пульсирует. Он делает пару скользящих движений напоследок и выходит, оставляя после себя неприятную пустоту. Немного потупив в окно, он видит, как по стеклу стекают капли дождя. Испуганно поворачивается на Нёвиллета, снова переворачивает его, и смотрит в глаза, в уголках которых собрались слёзы. — …Всё нормально? — взволнованно спрашивает мужчина, проводя большими пальцами по щекам. Клоринда смотрит в небо. Дождь моросит, но не льёт так сильно, как ночью. Она думает о Ризли, прикрывает сигарету во рту ладонью и поджигает её. В голове девушки  он — самый несуразный взрослый человек, которого только можно было встретить… Точно такой же, как его возлюбленный — два сапога пара. Несуразные и недопонятые… Она выдыхает дым и одними только губами произносит: «Лучшее для них описание». Это не были слезы печали, как раньше — Нёвиллет потянулся за поцелуем, не закрывая своих глаз и смотря в такие же открытые холодно-голубые эмиссаровы. Пара чмоков и он отстраняется, садится и хмурится от неприятной боли в заду. Ризли тут же заставляет его лечь, подкладывает под голову подушку и укрывает одеялом. Судья чувствует себя ужасно грязным — хочется помыться сейчас же, но герцог снова лезет целоваться. — Ризли, — говорит Нёвиллет, и тот чувствует, что сейчас смерть настигнет его, — ты знаешь, что мне не нравятся такие… Грязные вещи, — они не сводят друг с друга глаз. Юдекс немного краснеет, — и я просил тебя так не выражаться. — Монсеньор, — начал герцог, неловко почесав затылок, — когда Вы, такой весь мой перед моими глазами, я не могу сдерживаться. — Enfant mal élevé. Нёвиллет смотрит на настенные часы — ровно восемь утра. Он тут же подымается с кровати, захватив с собой одеяло, в которое укутался, чтобы не ходить голым. У него есть ровно полчаса, чтобы собраться и дойти до места своей работы, но Ризли, пошедший за ним, имеет другие планы.