Paint It Black

Иногда проливалась кровь, и все окрашивалось в красный. Алело сознание Блэйда, охваченное Марой, алели его руки, перепачканные липким и горячим, алел оскал хищной улыбки, и алела трава, по которой он ступал. Тогда он нес смерть, словно в наказание всему миру за собственное бессмертие. Обида, отчаяние и ярость алым маревом застилали его взгляд, и продолжаться это могло до тех самых пор, пока, истерзанный и истекающий кровью, он не терял способность сражаться. Или пока она не окрашивала его мир в черный. Тогда все заканчивалось. Далекими и чужими становились боль и обиды, раны и сломанные кости прекращали беспокоить его. В черном растворялось все: мутная картинка мира, звуки, запахи, даже собственные мысли и воспоминания. И когда это случалось, он начинал слышать ее голос. Послушай меня, Блэйди. Блэйд слушал. Ее тихий, вкрадчивый голос становился всем его миром. Иногда он даже забывал, кто она, но все равно слушал. И потом его мир расширялся до бережных касаний. Здесь только я. Забудь свои страхи и боль. И она обнимала его лицо ладонями, гладила щеки и оставляла теплые поцелуи в уголках губ. Блэйд начинал чувствовать ее запах, напоминающий аромат свежего спила вишневого дерева. Затем он вспоминал, что женщину, которая окрашивала его мир в черный, зовут Кафка, но это происходило много позже, когда сознание проклевывалось через темноту, рассекало ее и возвращало себе контроль. Он выпутывался из ее шелковых сетей, чтобы обнаружить себя в собственной постели, вымытым от крови и с перевязанными ранами. Это было словно просыпаться после кошмара: отмахиваешься от ужаса ночи и оставляешь его в черном забвении, начиная новый день. В самый первый раз Кафка окрасила его мир в черный иначе. Блэйд помнил только взмах катаны, отрезвивший его. Должно быть, он набросился на нее, когда впервые увидел, — это память услужливо оставила в тени бессознательного. Из ярко-красного сразу в черный, за секунду до которого он успел только ощутить облегчение смерти, омраченное осознанием: это ненадолго. Чернота обступила его, отсекая от мира и самого себя, а затем, словно дразнясь, вытолкнула обратно. У него на шее до сих пор можно разглядеть паутинную полоску шрама, пересекающую глотку поперек. Блэйд вспоминал о нем, когда Кафка, прежде чем стиснуть его шею в стальной хватке, подушечками пальцев следила длину бледного шрама, щекотно и невесомо. Ее взгляд, подернутый желанием, становился тогда еще более трудночитаемым, чем обычно, а губ касалась странная улыбка. Почти каждый раз, седлая его, она смыкала на его глотке пальцы, словно приходила к нему в постель с намерением убить. Чем сильнее она сжималась вокруг него, чем более несдержанными становились стоны, движения — более беспорядочными, а дрожь — более ощутимой, тем сильнее тонкая ладонь давила на дыхательные пути, перекрывая кислород. Складывая выдохи в его имя, Кафка позволяла ему кончить, а затем полностью переносила вес своего слабеющего тела на руку, чтобы зрение Блэйда пошло пятнами, как выжженная кинопленка. Он ничего не видел и почти ничего не слышал, когда она припадала к его рту, испивая его последние запасы воздуха, и когда даже мягкость ее искусанных губ слабела, мир окрашивался в черноту. Блэйд отключался на несколько минут, и времени, пока он пребывал без сознания, Кафке хватало, чтобы уйти с места преступления. Она не могла убить Блэйда по-настоящему. Черный всегда отступал, а мир раскрашивался сложными, слепящими цветами. Однако Элио пообещал, что если Блэйд будет следовать сценарию, то однажды этот цикл смертей и возрождений все же закончится. Не зная подробностей, иногда он думал о том, как это будет. Кто или что убьет его? Может, его избавят от проклятия бессмертия, и затем сам Блэйд сможет покончить с собой? Будет ли у него выбор, как сделать это? Он фантазировал об этом и приходил к выводу, что хотел бы отдать клинок, который убьет его, Кафке. Без оглядки на то, будет ли эта смерть достойной, он бы хотел умереть от ее руки. Какое-то время он был настолько одержим этой идеей, что ему не раз снилось, как Кафка убивает его по его же просьбе, и он проводит последние мгновения своей жизни, вглядываясь в собственное отражение в ее лиловых глазах, никогда не окрашивающихся в черный. Однажды, подавая Кафке утром кофе (черный), он, предпочитавший не болтать попусту, вдруг заговорил. — Кафка… Кафка, с расслабленной улыбкой на губах, подняла чашку к лицу, чтобы, мыча какую-то знакомую мелодию, вдохнуть кофейный аромат. Прикрыв глаза, она неспешно покачивала головой в такт, и винный отлив искусственного света плясал в прядях ее свободно собранных волос. — Да, Блэйди? Блик улыбки скользнул в ее голосе; Блэйд всегда слышал, улыбается ли она, даже когда она бесплотно говорила с ним через коммуникатор. Он колебался. — Если бы я попросил… — О, — она ухмыльнулась с беззаботной игривостью, которую, кроме Блэйда, никому не было позволено наблюдать, — ты подумал над моим вчерашним предложением? Что? Он моргнул. А, точно. Вчера вечером, в спальне, она спросила его — таким тоном, словно в тот же момент не поглаживала кончиками пальцев обнаженную кожу внутренней стороны его бедра, нарочно избегая болезненной эрекции, — не хочет ли он позволить ей повязать ему на глаза черную ленту, чтобы полностью выпустить поводья из рук. Тогда он не смог вымолвить ни слова, а затем даже не раздумывал об этом, справедливо заключив, что если Кафка задумала что-то, то несомненно осуществит, не дожидаясь его решения. Так что ему лишь оставалось ждать, когда она вновь окрасит его мир в черный. Блэйд опустил на нее взгляд. Непрозрачность ее глаз никогда не позволяла прочитать то, что хранилось на их дне, в не изведанной никем темноте, но сейчас на их зеркальной поверхности растекалась легковесная смесь направленного к нему тепла и… доверия? Он не умел смотреть внутрь нее, но, заглянув в себя, встретился лишь с густой, смолянистой чернотой, которая теперь наполнила его легкие горькой скорбью, не позволяя полно вдохнуть. Кафка знала, что Блэйд с поразительным упрямством гонится за смертью, мечтая не только нести ее, но и отдаться ей без остатка, исчезнув во тьме навсегда. Знала, но, пожалуй, если бы он сейчас спросил, не согласится ли она однажды стать той, от чьей руки он погибнет, это разломит тепло ее взгляда пополам, и улыбка ее перестанет быть расслабленной и беззаботной. Почти всегда она улыбалась грустно, и неизменно это заставляло его сердце мучительно сжиматься. Блэйд прикусил кончик собственного языка. Кафка заслуживала того, чтобы не встречаться с чернотой внутри него. Хотя бы прямо сейчас. — Да. Я согласен, — выдохнул он, чем обрушил на себя нескончаемый поток флирта и поддразниваний. Кафка доверяла ему. Это странное, почти ничем не обоснованное, но безусловное доверие было взаимным. И ничто, после самой Кафки, Блэйд не оберегал сильнее, чем ее доверие. Представить, что она однажды усомнится в нем, было столь же болезненно, как встретить грудью лезвие копья. Как-то в пылу битвы, еще находясь в своем уме, Блэйд заметил, что в Кафку целятся. Внутри все немедленно похолодело от ужаса, но он без промедления бросился к траектории выстрела, и все окрасилось в черный. Как он намного позже узнал, пуля, проломив его череп, застряла в височной доле. Видимо, Элио предвидел, что Блэйд так или иначе защитит Кафку, а потому не предупредил их. Долго еще он пребывал в мутной, липкой и холодной пустоте, мучимый жаром или ознобом, рыча и скуля от ввинчивающейся в голову боли, не слыша и не воспринимая ничего вокруг. Рваные, хаотичные картины всплывали из подсознания, давно забытые и выцветшие, как старые фотографии, но от того ничуть не менее болезненные. Иногда они сквозили тоской и сожалением, а иногда пронзали страхом, ненавистью и жаждой мести. Когда алая луна раздвоилась, отражая его собственное презрение к себе, Блэйд с отчаянием загнанного зверя набросился на нее, движимый желанием убивать. И тогда красное марево отступило. Блэйд обнаружил себя на полу медицинского блока на корабле Охотников за Стелларонами, в тихом жужжании ламп имитации дневного света, нависающим над Кафкой, которую душил. Ее непрозрачные глаза были широко и удивленно раскрыты. Доли секунды под этим взглядом хватило, чтобы Блэйд пришел в себя, отшатнулся от нее и тут же рванул из медицинского блока к себе в каюту, щелкнув замком. Он прислонился спиной к двери, словно за ним гнались, и никак не мог поймать жгучее, болезненное дыхание. Трус! Даже не остался проверить, в порядке ли она. Но если бы он сорвался снова? Должно быть, она даже не успела ничего сказать, чтобы применить Шепот Духа. Что случилось с ним? Повреждения так сильно коснулись его? Теперь он опасен? Он опасен, безусловно опасен. Теперь опасен для нее? Он метался по темной комнате, пожираемый мыслями, одна хуже другой, царапал свои руки, до боли вгонял ногти в ладони, стискивал челюсти так, что, казалось, зубы вот-вот начнут крошиться, а ком в горле совсем не давал дышать. Его меч, вымытый от крови, покоился на его заправленной постели. Блэйд поднял его и занес над запястьем, скалясь от еще не наступившей боли. Ее глаза, широко распахнутые, не отражали ни капли страха. В них никогда не бывало страха. Не могло быть. Но если бы это было возможно, понимал Блэйд, если бы Кафка могла чувствовать страх, если бы умела ощутить это холодное и липкое чувство под самой кожей, то взгляд ее замер бы от паралитического ужаса. Ужаса, вызванным им. Ужаса, который в секунду осознания заставил его сбежать. Я чуть не убил ее. Блэйд был на грани, и если бы ранил себя, то, охваченный безумием, окрасил бы все вокруг в красный. Крушил бы все вокруг, запертый, как опасный зверь в клетке, пока сам бы не разрушился на части. Руки его задрожали, и он выронил меч. Нет. Ему нужно оставаться в сознании. Он заслуживает того, чтобы вкусить каждую каплю этой боли, ясно прочувствовать ее, наказывая себя. Боль от тысячи вогнанных в кожу лезвий не была бы так невыносима, как та, что в лоскуты истерзывала его грудь изнутри, и эта плата была достойной. Блэйд осел на пол возле кровати и тихо завыл. Он полагал, что разучился плакать. Но глаза жгло от слез, а он все смаргивал их, и они расчерчивали горячие дорожки на его щеках. Иногда он начинал жалеть стократ сильнее, что не мог прямо сейчас лишить себя жизни, иногда вновь решал, что заслужил жить и страдать, и это самое его жестокое наказание. Так, мечась к крайностям, он провел часы, а потом слезы кончились. Он не знал, сколько времени утекло с его пробуждения. Впрочем, здесь, на бороздящем космическое пространство корабле, концепция времени мало что значила. Может, он просидел так день, а может, несколько бесконечностей. Затем Блэйд стал отмерять время по просачивающейся из-под двери тонкой полоске света, которая меркла, когда остальные пассажиры корабля ложились спать. Он насчитал еще четыре цикла. Хотя у него не было необходимости есть, чувство голода мучило его, но это было неважно. Горло давно пересохло, болезненно скребло, но это тоже было неважно. Мышцы затекли и ныли, но и это было неважно. Он думал об обещании Элио. Не ему, Кафке. Однажды она обретет страх, и тогда ясно разглядит монстра в нем. Монстра, который уютно сворачивался, стоило ей заговорить с ним. И тогда ее доверие к нему надломится. Может, она вспомнит этот инцидент, когда он впервые укусил руку, которая его кормит, ужаснется и никогда больше не потянется к нему. Кафка не знала страха, но Блэйд знал, и страх сковывал его, когда он задумывался об этом. Боится ли клинок, что им больше никогда не блеснут в битве? Послышался щелчок, и дверь нешироко отворилась. — Блэйди? Ты не отвечал на стук, так что я спросила у Элио код от замка. Кафка. Тихо вздохнув, она вошла и закрыла за собой дверь. — Тебе еще не надоело сидеть в одиночестве? Он не ответил. О, одиночество было знакомо ему слишком хорошо. Что такое несколько дней одиночества против сотен лет? Блэйд опустил голову, и пряди его упали на лицо. Он хотел взглянуть на Кафку, но не мог себе этого позволить. Она села рядом с ним на колени, поджав под себя ноги. — Ты расстроился, потому что не был хорошим мальчиком для меня? — Я чуть не убил тебя, — перефразировал Блэйд. Голос казался чужим, так глух и бесцветен он был. — Но не убил. — Я мог. — Элио предупредил бы меня. — Это он сказал прийти сюда? — Нет. Он не ответил. В его поле зрения скользнули винные пряди, казавшиеся черными в полумраке комнаты. — Блэйд, — голос Кафки смягчился и стал тише. Напускная игривость выветрилась из него без остатка, — я соскучилась. Я тоже. — Уходи. Наверное, это ранит ее. Но лучше пусть так, чем ранить ее смертельно. Хотя он не простил бы себе и крошечной царапины на ее безупречной коже. — Я не хочу. — Что, если я снова наврежу тебе? Блэйд поднял на нее взгляд, и она улыбнулась ему. Ее непрозрачные глаза мягко светились грустью, от которой у него болезненно сжалось сердце, замирая и кровоточа. Как и всегда. — Значит, такова моя судьба. — Я не хочу такой судьбы для тебя. Улыбка застыла на губах Кафки светлой, нежной печалью, и она подвинулась ближе, обнимая его лицо ладонями. — Я готова принять любую судьбу, даже самую чудовищную, Блэйд, если ты вернешься ко мне. Я не прошу тебя прощать себя или перестать бояться за меня. Просто вернись. Пожалуйста. Все еще улыбаясь, она поджала губы, и голос ее к концу фразы стал тише шелеста листвы. Она могла бы, пожалуй, сковать Блэйда Шепотом Духа и вытащить на свет, не тратя время на уговоры. Но она ждала ответа, пока он долго всматривался в ее красивое лицо и пытался удержать горячую влагу на кончиках ресниц. — Я не заслуживаю твоего доверия. — Заслуживаешь больше, чем кто угодно на этом корабле. Чем кто угодно во вселенной. — Это не имеет смысла. — Может быть, для тебя не имеет. Но для меня имеет. — Почему? Она вздохнула. — Давай я попробую тебе объяснить, когда ты хотя бы поешь. И отдохнешь как следует. — Хорошо. Кафка склонилась к нему, мягко поцеловав в переносицу, а Блэйд не смог сдержать трепета, порожденного ее нежностью. Подушечками пальцев она мягко коснулась его век, вынуждая закрыть глаза, и слезы скатились по его щекам. В конце концов, она окрасила его мир в черный. О большем Блэйд не мог и мечтать.