Постоянство капли

      "Я сам сыграю в этот мир". Предвестник разразился бедствием, возвысился до ложного неба и провозгласил себя богом. Его созвездие горит сверхновыми, ставшая единой с ним сила ведёт дорогой разрушений. Он сможет заполнить пропасть между собой и поднебесными, перекроить мир и выразить то, что не мог, когда был наивен и юн. С ним будут считаться. Его чувства примут. Сколько бы циклов ни понадобилось.       ***       - Вы были жестоким богом.       Тёмные, исполненные мерцанием звёзд пальцы Бедствия обнимают холодную щёку, вторят контуру скул. Каменное лицо остаётся неподвижным и безмолвным.       - Как давно мы говорили с вами в последний раз, вы помните? Вы помните, о чём?       Горн Последней битвы давно отгремел. Безразличие поднебесных порой играет на руку смертным: так, обделённые вниманием, иногда исполняются самые смелые и эгоистичные желания. Ребенок с амбициями стал героем книжек, его судьба изменилась, о чём свидетельствовало яркое созвездие, напоминанием озаряющее мир каждую ночь. Благородство каждый понимает по-своему. Преданность и принципиальность он готов демонстрировать в любое время.       - Зачем вы были со мной добры? Если бы не ваше внимание, мне не пришлось бы каждый раз появляться здесь.       Он зарекался тысячу раз и тысячу раз возвращался в лощину, заросшую золотыми деревьями с резными листьями-полулунами, к некогда великому богу, выбравшему забвение. Из мелких трещин, расходящихся лучами от солнечного сплетения, выветривалась каменная пыль. Якса больше не играет на флейте, тоскливую мелодию давно сожрало время. Если оставить всё, как есть, не снять печать, не дождаться взгляда янтарных глаз, однажды он придёт и не увидит здесь ничего, кроме безразличных скал. Он и сам приложил руку, когда от бессилия перед печатью впал в ярость и разбил костяшки пальцев о каменную грудь.       - Я ослаблю вас, и тогда вы вернётесь.       После падения небесного порядка следовало установить новый, и, хотя Бедствию до этого не было никакого дела, некоторые моменты требовали его грубого вмешательства. Шабаш, предвестники, сошедшие, драконы, потерявшие веру архонты, близнецы-путешественники, забытые боги, проклятые народы - всё это было неважно, пока в мире оставалась жива его семья. Даже если они не в восторге от того, что случилось с их старшим братом. Он уже не обращает внимание на рану от стрелы под левой ключицей - давно не беспокоит, покрылась тёмным кристаллом с вкраплениями искр, напоминающим синий авантюрин. Он не сердился на эмоциональное решение Тевкра. Воспоминания тоже выветриваются со временем, не трещины, конечно, но почти без следа. Всегда можно наделать новых, было бы желание и небольшая доля скуки. Он тогда пообещал прямо перед лицом всей этой компании из особенных существ: я больше не буду игрушкой в чужих руках, я сам сыграю в этот мир, - и играл, насколько позволял масштаб карты. Его не тяготило одиночество, последовавшее за самопровозглашением. Ему оно подходит. В конечном счёте, он всегда был один, успешно скрывающийся за напускным весельем и дурашливостью. Вознесение лишь добавило пару строк к списку его имен и титулов. Он слабо помнил, как скрывал свою деятельность от родных, чем оправдывал своё отсутствие во время редких дней, когда не нужен был организации и не был задействован в миссиях, казавшихся сейчас донельзя бестолковыми, но тогда - невероятно важными. Он помнил, почему не проводил отпуск с семьёй, предпочитая уединение, и уходил в разнос, когда в поле зрения появлялся хоть сколько-нибудь стоящий противник.       С Чжун Ли всё было по-другому. С ним и сейчас не было смысла притворяться кем-то другим, а тогда горячее сердце пропало и покорилось под проницательным взглядом янтарных глаз. Его не оценивали, его не поучали - если, конечно, не брать в счёт культуру драгоценного Ли Юэ и искусство владения палочками для еды. С ним просто были и принимали, и Аякс - тогда он ещё мог называться этим именем - из кожи вон лез, чтобы не напортачить, чтобы не разрушить эти тонкие узы, образовавшиеся между ним и консультантом похоронного бюро.       Иронично, что именно знания о погребении сыграли решающую роль в Последней битве. Путешественник любил шутить, что профессиональные навыки забываются в последнюю очередь. Ему не было смешно. Его не утешали чужие слова. Он смотрел поверх макушки цвета спелой ржи и не мог поверить, что когда-то был в него влюблен. Понимание ядовитой змеей клубилось в разуме, он был зол и ничего не мог с этим поделать.       Деревья скидывали листья-полулуны, перевернутый мир озаряли падающие звёзды, драконы набирали силу, человечество готовилось к выходу за купол. Печать оставалась непоколебима, сколько бы сил и злобы не было бы на нее направлено.       Он много раз уходил, старался забыть, выкинуть из головы, принять всё, как есть. Прошлое забыто, отпусти - и всё пройдёт; прими опыт и двигайся дальше; существ в мире много, ты встретишь своё, обязательно. Утешающие стандартные советы для обладателей разбитых сердец работали неважно. На какое-то время этого хватало, а потом в памяти всплывали образы золотой долины под ногами, вьющегося из носика пузатого чайника пара, двух чашек, ореола рассвета на заколотых наверх прядях… Это невозможно было выносить. И всё начиналось с начала.       - Мне не нравится та долина, что названа именем вашей возлюбленной. Вы всё ещё помните о ней? Я часто вспоминаю. Становлюсь с возрастом задумчивым и, как бы это сказать, ностальгирующим. Вы взяли себе имя, созвучное с её… Знаю, что написание разное, но всё равно это так… Злит. - Его лицо перечёркивает оскал. - Её нужно перекроить. Что скажете? Вы же не станете мне препятствовать?       Он пробовал уничтожать, он пробовал угрожать, он пробовал просить, он пробовал уходить. Разрушение не приносило удовлетворения, угрозы оставались без ответа, а искренность была непозволительна. Отловленные мудрецы советовали медитации и духовные практики, шарлатаны приятной наружности что-то вещали о дырках в сите, юные глупцы, напоминающие его перед началом событий, раздавали советы о прощании. Воистину, у людей не осталось других проблем, кроме скуки. Веры им всем не было ни на грош. Большая белая змея, греющаяся на солнце, зевала на него и говорила что-то о принятом решении. Он мог разрезать скалы, только это никак не впечатляло магию древнего, забытого архонта. Что тогда, в юности, что сейчас, будучи равным им, боги оставались глухими и к мольбам, и к проклятьям. Эгоизм, проповедываемый людьми, не помогал. Действовать стоило изящнее и рассчитывать только на себя.       ***       Хороших новостей не было, птичка с поверхности хоть и сообщала о налаженном производстве печатей и деноминации моры, но это никак не повлияло на мрачное настроение. Бедствие небрежно щёлкает пальцами - и папка для бумаг вместе с содержимым покрывается тёмными зигзагами, сминается в ком и исчезает. Пренебрежительное отношение к бухгалтерии он перенял у бывших командиров. Так интересно: все, кто когда-либо стояли над ним, сгинули в песках времени и битв, а привычка осталась. Пожнёшь характер, как говорится. К счастью, он перепрыгнул этот этап, сразу перейдя к судьбе.       Рваные края прорези в пространстве привычно волновались; с другой стороны виднелось чистое ночное небо, обрамленное золотом резных листов; изредка внимание привлекал миг падающих звёзд. Он давно не возвращался в Тейват, у него не было там неотложных дел. Это богам прошлого требовалось заполучать веру последователей для источника силы. Он решил проблему изящнее. Конечно, можно было покинуть эту планету, отправиться с нарвалом в скитание среди космической пыли, но он оправдывал своё пребывание здесь давним незавершенным делом.       Ему было девятнадцать. Разве можно отвечать за себя в полной мере, когда тебе всего девятнадцать? А Тарталья пытался, и не только за себя, но и за младших. Желание быть признанным билось в висках постоянным напоминанием, звенело в тетиве, блестело в шевронах. Он учился по возможности соблюдать субординацию, терпеть ехидные замечания старших по нумерации и справляться с накрывающим с головой чувством несправедливости. Его снисходительно называли ребёнком и мальчиком, потешались над его нестрелянностью, а он раз за разом проглатывал насмешки и фыркал, потому что иначе было никак. Он беспрекословно выполнял все поручения, лишь бы с ним считались, лишь бы доказать им всем, что многого стоит. Им всем, по большей части, было всё равно. Они все замыкались в своих делах, варились в собственном дерьме - иначе, узнав историю каждого, и не скажешь, - и преследовали собственные цели, что не мешало цели общей. Из общего между ними оставалось лишь взаимное презрение. Он вспоминал скуку редких собраний. Тарталья тогда ощущал себя не в своей тарелке и внутренне щетинился на любое замечание, а внешне старался сохранять лицо: либо переводил тему, либо пускался в ленивую оборону. Ломать копья он предпочитал в реальных сражениях. Ему было девятнадцать, и он понимал, что нарываться лишний раз не стоит, особенно на фигур, чей номер ближе к единице, особенно на фигур, которые подавляли своим присутствием любую волю и любые стремления.       Однажды он тоже.       Всё было в порядке, пока интересы предвестников не схлёсткивались. Иногда он думал, что всё делает ради семьи. Армейская дисциплина только сильнее озлобила его, наставления отца не привели ни к чему путному. Зато ему нравилось печь блинчики для малышни. Поклонников Антонины он проверял на вшивость, хватало пристального взгляда, чтобы кавалеры поспешно ретировались. Они все были слишком слабы, недостаточно хороши, вне зависимости от того, что на их счёт думала сестра. Иерархия была понятна и всегда учитывалась.       Нельзя сказать, что он был лишён чувств, совсем нет. Так легко было влюбиться, когда кто-то могущественный и весомый замечал и отмечал его способности.       Влюблялся он часто и всегда по уши, с невероятной отдачей, с невероятной верностью. В первый раз он пропал под ледяной милостью при награждении, когда его наконец-то заметили. Тонкие прозрачные пальцы положили в его грубую ладонь чистый, ещё не замутненный жестокостью этого мира глаз порчи, и Тарталья, чувствуя нарастающее в груди напряжение, трепетал, будто после хорошей схватки с сильным противником. Пронзительные глаза одобряюще улыбались ему из-под припорошенных инеем длинных ресниц, и Тарталья ощущал, что пропадает, что готов сделать ради неё всё, что угодно, потому что именно для этого она и живёт, чтобы сражаться за неё, за её идеалы и решения.       Сейчас, по прошествии десятка лет, он понимал, что тогда с ним обошлись правильно и мудро. С ним не играли, его не испытывали, его не обнадёживали. Его загнали под каблук властной напарницы. Ему доверили роль в миссии по добыче сердца бога. Его отправили к Чжун Ли.       Он мог бы догадаться обо всем сразу, раскусить архонта, если бы был осмотрительнее и обратил внимание на расшитые символами власти одеяния консультанта похоронного бюро. Он был юн, он был окрылён признанием Царицы и на совесть исполнял свою роль от начала и до конца. Чжун Ли понравился Тарталье сразу. Тогда он считал, что оценил профессионализм, спокойствие и последовательность, но после понял, почему тянулся к этому любителю предметов старины и давно забытых легенд. Чжун Ли относился к нему серьёзно, не отказывал во внимании, а потому достаточно скоро в его компании Тарталья стал избавляться от маски напускного веселья и легкомысленности. Перед консультантом не нужно было притворяться кем-то ещё. Будь то неторопливые беседы в чайной или лекция об особенностях культуры Ли Юэ на прогулке, время, проведённое вместе, было важно, даже если не предполагалось миссией. Ему не говорили прямо, но с каждой новой встречей Тарталья всё сильнее осознавал важность дипломатии и даже немного жалел, что заранее, до поездки, не учился этикету принимающей страны. Впрочем, это не сильно стесняло, Чжун Ли оказался чутким, терпеливым учителем. В его исполнении Тарталья был готов слушать что угодно: от особенностей местной архитектуры до традиционных узоров на цветочных горшках. Радушие жителя снежных земель подсказывало, что такое отношение ценно и за него нужно что-то давать взамен. И Тарталья пытался, как мог: угощал обедами, покупал подарки и спонсировал дорогое мероприятие. Ему было девятнадцать, и он не знал, как выразить признательность. Он ничего не знал про любовь.       Он часто составлял компанию в неспешных прогулках по тропам скалистой местности. "Как вам нравится?.. Минималистичность исполнения… Редкие материалы… Каменный лес…" Ему решительно был безразличен предмет разговора, но слушать консультанта было одним удовольствием. Тарталья не придал большого значения, что вынудило архонта заключить контракт со Снежной, как не задался вопросом, зачем Моракс решил жить среди людей. Осознание пришло поздно, когда уже ничего нельзя было исправить. Если бы он знал, как Чжун Ли примет вердикт драконьего владыки, то наверняка успел бы среагировать и не допустить…       Истинную сущность скромного консультанта похоронного бюро Тарталья принял нелегко. Он ощущал себя обманутым, хоть и понимал, что, как исполнитель, не имеет права ощущать что-либо вообще. Им играли, а он даже не заметил, поскольку был опьянён золотом спелой ржи, поскольку был увлечён Путешественником, с которым так приятно было скрещивать оружие. Поскольку потерял голову от лжи, и вот попал в очередную.       Обида развеялась как дым, стоило Чжун Ли пригласить его провести вместе время. Ли Юэ тогда уже оправился от истории с доказательством людской самостоятельности в вопросе защиты. Конечно, у него не было дел. Конечно, он не мог отказаться. Они гуляли по вечерней набережной. Далёкие красные фонари развлекательного судна заманчиво сверкали над тёмными волнами.       "Слышал, вы завсегдатай", - слова сорвались с языка сами. Нельзя было нарушать субординацию, но злость и досада отказывались томиться в груди. Тарталья слышал от местных сплетников, любителей литературы, что Чжун Ли часто наведывается на этот корабль. Не легенды же он там рассказывает.       "Не имел удовольствия".       "Мне говорили обратное". Почему вдруг стало так важно услышать опровержение тех слухов? Зря он вообще об этом заикнулся, чтоб эта посудина затонула вместе со всеми блудницами и эксплуататорами!       "Собака лает, ветер носит".       "Как скажете". Сердце вроде успокоилось.       "Или вы хотите, чтобы я исправил это упущение?"       Тарталья ничего не ответил.       Они оставили пристань и направились к чайной. Было людно. Около ресторанчика Чжун Ли остановился и заметно погрустнел, а после, заметив немой вопрос спутника, пояснил:       "Любимый столик занят".       "Хотите, я разберусь?"       "Не стоит".       Тарталья кивнул. Его готовность действовать корректно осадили, но разочарованным он не остался. Они расположились поодаль, сделали заказ, долго вели неторопливую беседу, и Тарталья вскоре забыл, из-за чего был обижен и сердит.       ***       От безысходности он начал интересоваться сказаниями и довольно быстро обнаружил их непоследовательными и ложными. Не стоит верить людской памяти. Верить стоило тем, кто не подвергался влиянию всемирной базы данных, но встретить такое существо крайне непросто. Один из них был некогда очень нужен и дорог, но всё осталось в прошлом. Воспоминания не причиняли ничего. Иногда, если ничто не отвлекало, он возвращался в мир, замирал где-нибудь среди заснеженных дубов и вглядывался в падающий снег. Никого. Быть среди людей - лишнее напоминание, кем больше не является. Не то чтобы это печалило, не тот повод. Его помнили - порой он пересекался с напоминаниями прошлой жизни. Однажды, гуляя по звонкой ярмарке, он увидел стенд с мягкими игрушками, в которых узнал Аякса. Юного наивного рубаху-парня Аякса с открытым сердцем и душой нараспашку. Он купил одного такого, принёс в обитель и посадил на шкатулку, в которой хранилась мора - пережиток старого уклада.       В битве с внеживущим прогнулась часть брони под щиколоткой - укус не был болезненным, скорее, обидным. Он нахмурился и представил, как лезвие, сосредоточение силы, погружается в плоть, как отсекает челюсть - и реальность вторила его мыслям. Таково предсмертное прощание перед распылением. Раньше он любил держать оружие в руках, чтобы ощущать продолжение себя, но вскоре сменил стиль. Твари всегда лезли через расщелины в куполе, их привлекала чистая энергия. Сражения, некогда развлекавшие его, теперь лишь утомляли. Ни нового опыта, ни удовлетворения. Что может быть томительнее воспоминаний о достойном противнике? Неважно.       Броня на ноге пересобралась: ощетинилась острой чешуёй и легла, покрывая укушенную плоть. Несмотря на быстрое исцеление, ступне всё равно было некомфортно, потому что он вспомнил, что лежало под правой пяткой, что ему подарили "на удачу". Забыл со временем, хотя всегда очень дорожил.       Он же не собирался снимать печать, возвращать древнего архонта и требовать ответ. Скверна не должна была запятнать мир, таково было посмертное желание Моракса. Он никак не мог повлиять, его мнение не учитывалось. Это ему пришлось считаться с чужим решением. Его поставили перед фактом, ничего не объяснили, оставили, ушли в забвение. Он тогда не понял. Он тогда вообще ни о чём не думал. Ослеплённый обретёнными силами и зовом нового боя, Бедствие парил под брюхом исполинского нарвала, пока под счастливой пяткой судили богов. Тарталья и сам приложил руку к свержению власти семерых, пусть и косвенно - он просто выполнял приказ. Просто выполнять приказы его приучила служба. Дисциплина такая штука: либо ты следуешь правилам, либо начищаешь полы каблуком от офицерского сапога; занятие это долгое, унизительное и бесполезное. Зато совесть чиста. Так было нужно. Делать, не думать. И он не думал.       Эти удивительные метаморфозы случались с ним и раньше. Золотые сердитые глаза ласкали взор, с Путешественником его нрав смягчался, хотелось быть учтивым и деликатным. С ним просто хотелось быть, его внимание хотелось завоевать, и Тарталья, не придумав ничего лучше, предлагал спарринг к месту и не к месту, шутил и широко улыбался. Сердце радовалось, стоило заметить знакомую фигуру. Итэр был отличным воином, исходящая от него сила опьяняла и очаровывала. Дребезжащий рядом с объектом восхищения чревовещатель Тарталья успешно игнорировал. Детей он любил. С богами стремился сойтись в битве. Паймон была чем-то между, и так порой хотелось, чтобы она исчезла и наконец оставила их наедине.       Влюбленность толкала на внезапные решения и перемены настроения. Помнится, он даже сменил место отдыха во время недолгого отпуска, несмотря на предупреждения наставницы; хотел было съездить в Ли Юэ, но через осведомителей узнал, что Путешественник направился в Фонтейн, и последовал за ним. В Фонтейне ему снились тяжёлые сны, возникало ощущение чего-то непреодолимо плохого; он слышал чей-то настойчивый зов - и всё это поначалу счёл досадным недоразумением. Начало погружения в бездну осталось незамеченным, он отвлёкся. Яркое золото сплетённых в косу волос, притягательная чистая аура… Ожидание скрашивалось куражом и дуэлями с прославленными персонажами, и что-то в Тарталье начало меняться, что-то внутри начало тянуть, и этим больше нельзя было пренебрегать. Глаз бога начал подводить, и это становилось опасным. Он считал, что это связано с переменой его приоритетов, что его стремления изменились, и поэтому боги испытывают его волю. Тогда он ничего не знал о судьбе, запечатлённой на фальшивом небе, а потому искал источник проблемы в себе.       Радость встречи подарила небывалое воодушевление; его не трогали ни холодность приветствия, ни привычное настороженное отношение. Тарталье нравилось быть рядом с Путешественником, нравилось общаться с ним; он выражал надежду на бой - близость - и скрывал боль разочарования после очередного отказа. Он помнил, как в порыве доверия позволил себе слабость: пустился в откровения и поделился личной болью. Он даже отдал символ своих стремлений, признание богов, дарующую силу управлять элементом. Он доверял Путешественнику и раз за разом упирался носом в стену невзаимности. Тарталья проявлял чувства, как мог, отступал, если Итэр давал отпор. Их разговор в обители адептов… Он был так счастлив, когда ему вручили приглашение, и так опрометчиво искренен в своих намерениях, что пришлось поспешно ретироваться и оправдываться. Антонине бы на самом деле понравилось в уютном чайнике. Он на самом деле хотел быть с Итэром. Он тогда не знал, что весь мир является подобной обителью, что Итэр покинет Тейват, как только станет целым, что источник непреодолимой силы всё время искал не там и не с теми.       Мысли сбивались и путались. Бедствие ухватывался за воспоминание, возвращается к событиям минувших дней. Одно из них наполняет теплом. Он всегда считал, что сам по себе, что за всё ответственен и должен становиться искуснее и сильнее. Игрушечный Аякс наблюдал за ним с заветной шкатулки своими бестолковыми глазами-бусинами. Напоминание. Обычно скверный укус внеживущего доставляет неудобства совсем недолго. Проклятая ведьма, играющая с ритуалами призыва, была этому виной: пакость, протекающая сквозь щели в куполе, отвлекала от спокойного существования. Когда-то он предпочитал карманному подпространству нескончаемые битвы. Когда-то он упивался ими и терял в них себя. Это было хорошо, можно было забыться и ни о чём не думать. Прошло почти десять лет, в шестьсот раз меньше, а он уже пресытился. Всё со временем приходит в покой, и его горячее сердце тоже успокоилось. Он вспомнил Путешественника, и его лицо, скрытое приросшей маской чудища, перечертил оскал. Юношеская влюбленность не разделяла нежных чувств, и так горько было получить свой блёклый глаз бога из рук какого-то подручного Слуги. Ему тогда передали что-то на словах, а он хотел бы услышать лично… Ему стало бы легче, услышь он их лично. Он смутно помнил, как пытался сдержать огромного, ещё не прирученного, голодного до энергии миров нарвала, и в ходе изнурительного укрощения отвлекся на дорогую золотую макушку. Его оставили. После он не хотел ни о чём говорить, ничего объяснять. Боль была горьким лекарством, и её было приятно принять, намотав длинную косу на руку и приставив оружие к незащищенному горлу. Правда, это случилось намного после, после ключевой битвы, после суда владыки драконов. Сейчас там, в душе, где раньше был Итэр, остался затянувшийся рубец. Насечка на граблях, на которые он больше никогда не наступит.       Воспоминание было ценно другим. Правая пятка всё ещё неприятно ныла. События в Фонтейне наверняка подкосили бы его на время, незавершённая форма наверняка вывела бы его из строя надолго, переданный пустой глаз бога наверняка вывел бы из душевного равновесия, если бы не гость, которого никто не мог ожидать в заснеженных жестоких землях.