die Lehrer

Из жерла метро, как из жерла вулкана, Вымело сны гулким топотом ног. Люди бредут по пустым тротуарам, Вдыхая обрывки тумана и смог. Осень летит по усталой столице, Плачет на редких прохожих дождём. Реки зонтов, как пустые грибницы, Город бессмертен, как вечный фантом. Кутаясь зябко в своё одиночество, Кофе в крови, словно доза тепла. Переступить через страх, очень хочется. Страх, вдруг остаться совсем без тебя

Стихи от замечательной Акицуне

🍁🍁🍁

Он проезжает Леопольд Плац и выходит на Зеештрассе. Вокруг ветрено и жёлто. Шарообразные липы роняют влажно лоснящиеся лимонного цвета листья на головы людского потока. Его выплеснуло из душного жерла метро. Вымело топотом сотен ног. Молчаливые фигуры семенят по лиственно-сырому тротуару, останавливаются у светофора и синхронно в такт ждут. Сотни глоток выдыхают миллиарды капелек пара. Сотни рук прячутся по бесчисленным карманам. Анару тоже зябко, сонно и одиноко. Он пялится на вывеску кофейни по ту сторону дороги, мечтает о большом стаканчике в гофрированной бумаге с молоком и корицей, чтобы смыть привкус сонливости и утреннего тумана с губ, чтобы задобрить одиночество порцией тепла. Вот только кофе там варят отвратительный. Он знает. Перепробовал все варианты и теперь каждое утро делает крюк, чтобы прихватить порцию воскрешающего зелья пристойного качества. Одиночество в городе-миллионнике совершенно иная величина. Это совсем не то же самое, что дома в степи. Тут оно выше телевизионной башни и глубже свинцового дна в каналах. Сотни неподвижных людей вокруг, как трансформаторы, накапливают и ретранслируют одиночество. Тут оно почти физическая величина. Можно изобрести амперметр Одиночества и измерить. До работы десять минут пешком. Мимо прелого, но ещё зелёнеющего пятнами парка. Мимо кладбища с островерхой кирхой. С остановкой в индийской кофейне — пятнадцать минут пешком. Со скидкой на то, что там его будет ждать Ульрих и с ним надлежит поговорить — все двадцать пять. Ульрих. Точно. Ещё один источник Анарового одиночества. Преступно доброжелательный, похожий на соседского щенка какой-то лохматой овчарки парень. Массивный, добродушный и с русо-золотистыми кудряшками. Круглые очки превращают его в жизнерадостную светлую версию Гарри Поттера для взрослых. Потому что такой ширины плечи в клетчатом пуловере и подкачанная задница в дедовских горчичных брюках намекают на более специфический контент. Явно не сказочки для школьников. Хотя какие нынче школьники… Анар одергивает себя, чтобы не начать всерьез брюзжать. Вроде бы ему только тридцать стукнуло, а временами начинает казаться — все шестьдесят. Наверное, потому, что там, где он вырос, год за два идет. Анар отмеряет тротуар из серых квадратов под ковром липовых листьев шагами. Огибает огромный массив бывших заводских зданий из такого же лимонно-желтого кирпича, словно опавшие листья осыпались прямо со стен. Или кто-то их спрессовал в кирпичи и выстроил высоченные стены. Огородил ими прямоугольник бетонированного двора. Анар идёт к горящей вывеске крошечного заведения. Кофейня изнутри пахнет пряностями куда сильнее, чем кофе. Вокруг шафрановые стены, отполированная медь и малиновые занавески с кисточками. И Ульрих, как всегда, забился в дальний угол за маленький медно-керамический столик. Ждет. Уже с двумя стаканчиками. Такой придурок, что невозможно не улыбаться. Спорить с младшим коллегой по поводу его поведения смысла никакого нет. Он на все попытки вразумить идиота только лучезарно улыбается и согласно кивает. «Alles ist gut. Alles ist klar.» А потом все равно покупает пряный латте и ждёт, пока Анар нарисуется в дверях кофейни. Сам великовозрастный дурень цедит зеленый чай с жасмином. Неожиданно. Анар долго думал, что эта благообразная туша существует только на протеиновых коктейлях и соках из шпината/сельдерея/огурца. Но нет, оказывается, вчерашний студент любит цветочные чаёчки и горячий шоколад с зефиром. — Доброе утро! — выдыхает Анар принесенный с улицы холод, усаживаясь за столик. Смирение не самая его сильная сторона, но по утрам с этим помогает сонливость. Его латте ещё горячий и приятно греет озябшие пальцы, когда Ульрих вкладывает в протянутые ладони стаканчик. — Готов к новой теме? Вопрос тоже стандартный для них. Ульрих слишком неопытен и мозгами слишком еще студент, чтобы Анар мог расслабить булки и просто читать программу без заморочек. Стоит ослабить бдительность, и коллега превратит лекции в научный диспут о грамматике и сравнение различных представителей германо-романской языковой группы. Мальчик закончил университет с отличием. Мальчик думает, что мигранты, пришедшие за сносным уровнем разговорного языка, будут на седьмом небе от счастья, внимая бесконечной болтовне про всякую заумь. И Анар бы умилился такой наивности, если бы потом ему не приходилось исправлять косяки этого энтузиаста и люто-бешено догонять материал. Непонятно, о чем думало руководство, назначая их на одну группу. Наверное, о том, что Анару слишком жирно будет просто тихо-мирно читать материал. Ему нужно ещё подрабатывать нянькой у вчерашнего выпускника. — Думаю, да, но, по-моему, они меня почти не понимают. Особенно эта девочка из Вьетнама… Парень щелкает пальцами, пытаясь выловить из воздуха имя студентки. — Ту, — подсказывает Анар, запивая слово глотком кофеина с перцем, мускатом и корицей. — Точно! Ту. Я вчера полчаса пытался ей объяснить модаленверб, и в итоге мы ни к чему не пришли. Обидно. — Не зацикливайся, Ульрих. Тебе нужно, чтобы материал усвоило большинство, а не поголовно все. Ты не можешь полчаса торчать с одной студенткой, вдалбливая что-то ей одной. Тоже старая тема, вложить которую в курчавую светлую голову никак не получается. Первый раз услышав от начальства о том, что вместе с ним будет работать герр Ульрих, Анар радовался, ожидая увидеть степенного бюргера арийской внешности лет под сорок. А на деле получил на руки двадцатитрехлетнего оболтуса с характером золотого ретривера и замашками буддиста в вакууме, который ловит в аудиториях мотыльков и бежит с ними на первый этаж, чтобы на свободу выпустить из огромных холеных ладошек. На вопрос, почему не выкинуть насекомое из окна, Ульрих, лучезарно улыбаясь, сказал: «Тварь божия может залететь обратно или покалечиться о стекло». И его, вот такого теплого и тепличного, впору усыновлять, а не просто брать под опеку на работе. Так они и сосуществуют. Взрослый, прошедший суровую школу постсовкового лагеря казах и витающий в каких-то розовых эмпиреях благополучный германский мальчик, рождённый во Франкфурте, отучившийся с отличием и нашедший свою первую работу явно не в той конторе. — Ты кажешься усталым… — Ульрих почти ложится на свою руку белее молока и заглядывает в смородиново-черные раскосые глаза собеседника с преданностью Айвенго, Дон-Кихота и святого Петра одновременно. От его искренности и открытости мутит. А может, это от трёх сигарет натощак, приторного пряного кофе и совершенно неуместных мыслей о том, что без одежды коллега, должно быть, выглядит как эллинское божество. Потому что красоту его фигуры не способны изуродовать даже отвратительно подобранные мешковатые шмотки. Потому что у Анара уже больше года никого и ничего на личном фронте, только бесконечные лекции и ленивая дрочка под гейское порно, когда совсем припрет и недотрах пересилит брезгливость. — Спал плохо, — сухо отвечает он и поднимается, прихватив полупустой стаканчик. Идёт к выходу, не оглядываясь. Все равно Ульрих потащится следом. Он всегда так делает. Обгоняет у самого входа, чтобы распахнуть перед Анаром украшенную резьбой малиновую дверь и пропустить его вперёд, сияя улыбкой белее самого чистого кокса. Такой восхитительный идиот.

🍁🍁🍁

Вечно напряжённая спина. Затылок, прикрытый лаково-черными завитками. От этих волос всегда пахнет пряно, непозволительно сладко и завлекательно, словно обещание вечного кайфа в дверях Нирваны. Он нечасто оказывается достаточно близко, чтобы уловить присущий Анару аромат. Каждый раз так мучительно мало. Каждый раз так хочется уткнуться носом в теплую кожу у основания его черепа и дышать, пока лёгкие не разорвет на клубничное конфети от переизбытка эндорфинов. Ульрих стоит неподвижно, провожает взглядом затянутую черным кашемиром трапецию чужой-родной спины, пока ее не съедает дверь аудитории. Улыбка тут же сшелушивается с его губ омертвевшей змеиной кожей. Носогубные складки прорисовываются глубже и резче. Брови сходятся на переносице, порождая вертикальную морщину от перемычки очков до линии роста волос. Это даже не морщина — подкожная, нервно бьющаяся жила. Этот чертов казах! Под его черными глазами залегли не менее черные тени. Под высокими азиатскими скулами все отчётливее прорисовываются впалые щеки. Анар то ли совсем не спит, то ли делает это, стоя в метро по дороге из дома на работу и обратно. Кажется, он вот-вот упадет, сломается, станет совсем пергаментным, как воздушный змей. И Ульрих совершенно не уверен, что успеет ухватить за спасительную пуповину привязанной к каркасам ребер нити. Анар как настороженный зверь. Он просто так не дается в руки. Такова их гнилая реальность. Парень, написавший докторскую у себя на родине, и он, вчерашний выпускник без опыта, получают одну должность, одинаковую оплату, и при этом на Анара вешают всех собак с Ульрихом в качестве бонуса. Потому что мигрант не ровня урожденному местному, несмотря на все заслуги и таланты. Нет, вот сам-то Ульрих на коллеге повис бы с удовольствием и с особым рвением, вот только не так, не такой ценой и не с таким результатом. И так каждый раз приходится идти на сделку с собственной совестью, выбирая между поводом поговорить, обсуждая свои косяки вместе, и стремлением облегчить участь загнанного до состояния полной апатии мужчины. Косячит Ульрих дозированно и только в те дни, когда Анар околачивается рядом с аудиториями. А ещё таскает домашнюю еду, подсовывает в стол коллеги яблоки и прозрачные коробочки с черникой. Сует в длиннопалые, вечно нервные руки зонт, когда дождливо, шарф, когда холодно, и странный перечный латте, когда сонно, и Анар похож на восковое изваяние прекрасного восточного духа больше обычного. Сегодня мужчина бледнее, чем всегда. Ему идет черный цвет. Но от поднятого воротника двубортного пальто тени на скуластых щеках ещё серее и злее. Ульриху хочется ворваться в кабинет начальства и кого-нибудь там покалечить. Ему хочется перестать улыбаться и начать говорить в открытую все, что думает. Все, что чувствует. Но они на работе. А за такое увольняют. И Анар не даёт ни единого повода. Идти ва-банк на свой страх и риск кажется глупым. Не то чтобы Ульрих дорожил этим местом. Работёнка дерьмовая, если начистоту. Но он панически боится потерять возможность видеть человека в черном пальто изо дня в день на законных основаниях. Можно ведь потерять и ту иллюзию скромной рабочей дружбы, которую Ульрих старательно выстраивал больше полутора месяцев, словно ребенок-аутист многомерную модель молекулы майтотоксина.

🍁🍁🍁

В аудитории размеренный пчелиный гул временами вспухает соцветиями приглушенного смеха, потом опять опадает волнами тихого говора, многоголосого, как Вавилон, переливающегося десятком акцентов. Анар медленно поскрипывая стальными ножками, качается на стуле туда-сюда. Волосы в пучок на затылке. Лицо — ноль эмоций, чистая усталость и спокойствие. Анар смотрит в окно. Скоро декабрь, и медный шпиль собора за стеклом отсырел зелёной окисью так ярко, будто пытается стать травой. Там горбатятся лоснящиеся от мелкой мороси черепичные крыши. Редкие прохожие семенят спешащей в никуда грибницей раскрытых зонтов. Там старинные дома в четыре этажа гипсовых балюстрад, цветочных венков и мраморных столбиков. Там живёт свою осень столица, которую разрушали и отстраивали столько раз, что уже не угадать настоящего лица, словно это детская игра. Словно город бессмертен, хотя это точно не Рим. Скучно. Сегодня Ульрих сказал, что у него есть какое-то дело. С утра в кофейне так и не успели ничего толком обсудить, да и Анар в такую рань не особо склонен к вдумчивым беседам. Сонный он злее обычного и на любые предложения умеет только слать куда подальше и шипеть сквозь зубы. Из-за этого сейчас приходится мучиться и самого себя изводить, гадать, что там вздумалось очкарику-увальню. Вариантов слишком много, чтобы выловить из мешанины сумбурных мыслей один наиболее вероятный сценарий. Мало ли что там у Ули стряслось? Бабушка заболела, соседи затеяли ремонт без объявления войны, захотелось сменить работу, ищет другую съёмную квартиру/девушку/парня/страну, женится, хочет отпуск/собаку/круиз по Средиземке? Ульрих славный. Но у него постоянно что-то происходит. Анар наблюдает за жизнью коллеги, как за увлекательным сериалом. Добровольно-принудительно. Кто б знал, с какого перепугу этот дурашка такой открытый и вываливает на хмурого товарища по работе все, что у него случается? Анар уже привык. Втянулся. Он уже знает, что бабушку кудрявого чуда зовут Ингеборга и она художник-иллюстратор детских книжек, благородная графиня с не менее благородной фамилией Кайзер. Анар знает, что во Франкфурте у парня был французский бульдог по кличке Гинденбург, но его пришлось оставить родителям, потому что хозяин съемной квартиры не благословил привозить скотину. Анар знает, что Ульрих ест, сколько у него было друзей в универе и сколько ложек сахара он сыплет в свой чай. Анар знает кучу всего лишнего. И закономерно не выдерживает пытку собственным любопытством. Оставляет бубнящую аудиторию коряво объяснять прописные истины друг другу. Людские островки не поворачивают голов, когда мужчина покидает их, бесшумно прикрывая дверь. Идёт по коридору к кабинету, надеясь выловить Ульриха там. Но стол в углу пустует. Зато через стенку в маленькой кухоньке кто-то гремит чашками и утробно порыкивает кофемашина. Сейчас, когда все расползлись по лекциям, там должно быть тоже пусто. Но… Ульрих находится у красного холодильника. Массивным плечом подпирает дверцу. Очки сдвинуты на самый кончик носа, и в косых лучах проникающего сквозь желтые листья за окном света веснушки на этом носу кажутся крупинками корицы. — Сделать тебе? — расцветая мягкой бледно-розовой, как цветок магнолии, улыбкой, интересуется, уже протягивая руки к кофемашине. — Не стоит… — Анар отмахивается от предложения, нервно дёргает головой, игнорирует двусмысленность всего только что сказанного и собственное желание подойти поближе. То, что он в дежурных фразах уже считывает пошлый подтекст — знак очень плохой. Об этом надо бы подумать и что-нибудь предпринять. Но вместо этого он делает полшага навстречу, идя на поводу у своих желаний, и останавливается у шипящей черной коробки, из которой валит благоухающий арабикой пар. — Так о чем там ты поговорить хотел с утра? Что-то случилось? В собственном голосе ему явно слышится перестук учащенного пульса и непрошенное участие. Анар давно привык говорить тихо. Он практически шепчет, превращая немецкую речь в мягкие мурлыкающие переливы. Так студенты прислушиваются к каждому его слову. Так можно вычитать лекцию, не сорвав связки. Ульрих вот тоже прислушивается. Даже подался всем корпусом немного вперёд, так что светлые завитки падают на светлый лоб. Светлая улыбка становится чуточку взволнованной, и радужки над золоченым краем очков темнеют от расширившихся зрачков. — Да, — соглашается он. Добавляет тут же поспешно, — Ничего такого. У меня просто внезапно нарисовалась небольшая проблема. — В чем дело? Сложно представить, какие проблемы могут быть у этого благополучного мальчика. Родители на рождество пообещали машину не той марки, что он хотел? — Меня пригласили на вечеринку. Знакомый по универу. Мы не то чтобы сильно дружили, но отказывать неудобно. Там формат пати +1. А я не в курсе, что там будут за люди, возможно, никого знакомого, кроме Пауля. И я подумал, может, ты не против сходить вместе выпить пива? Если будет тухло, просто уйдем пораньше. Я за тобой заеду. И потом отвезу домой. И пиво тоже с меня. Подарок не нужен, я прихвачу что-то от нас двоих. Пауль вообще-то букинист, ему любой старый том Гейне с барахолки сойдет. Так что не стоит волноваться. Ульрих тараторит, не давая вставить ни звука. Начинает жестикулировать, взбалтывая воздух перед собой тяжёлыми руками. У него сейчас выражение лица школьника, который выпрашивает дорогую и ненужную хуйню. Почему-то этой хуйней Анар чувствует себя. Кивает скорее собственным мыслям, чем сумбурному предложению пить с незнакомыми людьми. Ульрих вспыхивает улыбкой, будто внутри кто-то включил лампочку. Пододвигает очки выше, стукнув по перемычке ногтем. Лучится радостью. — Замечательно! Ты меня просто спас! Спасибо! Я заеду за тобой к восьми. Скинешь мне адрес на почту? Анар опять пришибленно кивает и сваливает из кухни, от греха подальше, так и не проронив ни звука. Сваливает, пока не согласился ещё на что-то. На что-то, чего совершенно точно, стопроцентно не хотел. До конца занятий он в странном состоянии на грани дереализации начитывает материал и исправляет ошибки в диалогах студентов. Наваливает задач на дом вдвое больше обычного и сбегает с работы ещё до того, как Ульрих опять его поймает. Происходящее странно. Происходящее беспокоит. Анар отвык бояться. Особенно себя самого, когда порывы и желания угрожают спустить в унитаз все, чего добивался несколько лет кряду. Ему нельзя неправильно трактовать дружелюбие коллеги. Ему попросту нельзя.

🍁🍁🍁

Дома он успешно забывает скинуть свой адрес, куда просили. Вместо этого нервно убирается на кухне, потом перекладывает вещи в шкафу, смотрит с тоской на скользкую от вечерней мороси Байеришер Плац за окном и безуспешно пытается вытеснить из головы восхитительно-счастливую белозубую улыбку на фоне красной дверки холодильника. Этой улыбкой Анара купили с потрохами. Именно ей он согласно кивал, не задумываясь, на что именно соглашается. У Ульриха очень мягкие на вид, соблазнительно-пухлые губы. Нижняя чуть объемнее верхней, верхняя временами капризно приподнимается, когда парень корчит удивлённые рожицы. У него богатая яркая мимика. Он, в отличие от Анара, не боится выражать свои эмоции и открыто смотреть на мир. Видимо, мир ещё не успел перемолоть и искалечить этого благополучного мальчика. Будет замечательно, если такого никогда не случится. Анар вспоминает, что целовать человека с полными мягкими губами всегда вкуснее и интереснее, чем тонкогубого. А может, это просто у него искаженное представление из-за личного опыта. Под эти мысли ему звонит Ульрих и требует скинуть обещанный адрес. Обещания ведь нужно держать. Себя в узде держать тоже нужно. Нет ни единого повода строить иллюзии и ложные планы. Если верить профилям в соцсетях, Ульрих натуральнее йогурта с бифидобактериями. У него там ни намека на интерес к парням, и периодически мелькает ослепительно красивая блондинка, подписанная «Энн».