die Lehrer

🍁🍁🍁

Ульрих ездит на "Тесле". Красной, как мигающий сигнал о «Превышении допустимого уровня сближения» в голове у Анара. Правда, нафаршированная продвинутыми технологиями коробка на колесах не мигала. Давно он не сидел в удобном пассажирском кресле как на иголках. Ощущение было такое, будто по бедрам и икрам царапают ледяными зубцами стального гребня, норовя вот-вот пропороть кожу и предсказывая подкрадывающийся со спины пиздец. Анар оделся в темно-синие, практически черные джинсы, черную футболку без принта и накинул лёгкую куртку, рассчитывая, что на улице они будут недолго, и он не успеет замёрзнуть. Черные, гладко причесанные волосы блестят, словно в роду у него были вороны или породистые скакуны. Покатый лоб, чуть загнутый вниз кончик острого носа. Скулы, подчёркивающие происхождение. Выражение лица, выдающее внутреннее напряжение. И брови-крылья, норовящие навечно остаться сведенными к тонкой переносице — настолько старательно Анар хмурился, глядя в окно. Ульрих-умница водит очень аккуратно. И очень неторопливо. Они ползут в потоке авто, словно это техно-Стикс, автоматизированный и упорядоченный, в котором Харона заменили мигающими светофорными огоньками и синими указателями с белым надписями. Молчание в салоне растворялось под едва слышимые переливы чего-то ненавязчиво-инструментального из динамиков. На заднем сиденье тихо шебуршал упаковкой букет. Увидев его, едва открыв авто, Анар на мгновение испытал иррациональную панику, что эта оранжево-салатовая инсталляция предназначена ему. Но потом успокоился. Переварил глупый страх, придушил его до легкого беспокойства. С чего бы Ульриху дарить ему цветы? Анар вспоминал сейчас, что на самом деле напрягся, ещё когда увидел коллегу у себя под подъездом. Напрягся без всякой причины. Подумал тогда: зачем вообще согласился на это все? Мог же сказать, что внезапно заболел, и откосить. Но нет, выперся на никому не нужную вечеринку с незнакомцами. С минуту он таращился на Ульриха в жёлтом пальто. Парень стоял, засунув руки в карманы кофейных брюк. Белая рубашка превращала его массивный торс в сплошной соблазн и произведение искусства. На него всегда было приятно смотреть, даже в отрыве от того, что при длительном рассматривании вполне мог случиться конфуз, заметный даже под плотной темной тканью джинсов. А одетый не в бесформенные мешковатые шмотки Ульрих оказался соблазнительнее моделей на Berlin Fashion Week. И вот они едут на другой конец города, потому что Анар не умеет говорить «Нет», когда надо бы. Пауль, кем бы он ни был, жил в частном доме рядом с национальным парком. Черепичная крыша, два этажа плюс мансарда. Классический домик среднего класса с лёгкой претензией на зажиточность. Припаркованные у дома машины намекали на то, что они с Ульрихом явно не первые гости. Зачинщик веселья вышел из салона первым. Прихватил букет и подарок, подождал, пока Анар неторопливо вышагнет в разбавленную фонарным светом темноту. Парень улыбается, как тогда, на рабочей кухне для персонала. Широко-радостно-открыто. На короткий миг Анару приходит мысль, что с такой улыбкой можно с лёгкостью завлекать в сомнительные локации неопытных мальчиков и никогда не попасться, не стать фигурантом криминальных сводок. Нет, он не опасается Ульриха. Анар на самом деле опасается себя и того, что все больше отдаляется от грани дозволенного. Они поднимаются по ступеням. Ульрих на предпоследней кладет ладонь между напряжённых лопаток коллеги, и прикосновение граничит с пыткой. Не дернуться и не сказать ничего — уже подвиг. Тяжелая теплая пятерня на спине — совершенно точно не повод надумывать себе лишнего, строить иллюзии на тему «А что, если?», но Анар стоит перед дверью, почти не чувствуя ног. Дышит механически, равномерными интервалами, как железное лёгкое барокамеры. Пялится в темное дверное стекло. Там, в жёлтом свете наружного освещения, они похожи на старинную фотографию. Двое мужчин, законсервированных в сепию, как в цемент. Ульрих и его яркая, как прожектор, улыбка. Он выше на пол-ладони. Массивней и шире в плечах. А ещё младше на семь лет и легкомысленнее на две жизни. Он держит под мышкой сверток темной бумаги и пестрый букет цветов. Его пальто в отражении не жёлтое, а скорее песочно-ржавое, как выветрившийся до состояния пыли металл. Стекла очков бликуют, и за ними не видно глаз. Анар рядом — монохромное привидение, степной дух, ёкай, кое-как втиснувший себя в современность и законы материальности. У него лицо очерчено острыми гранями, на шее болтается назар — синий «глаз Фатимы», призванный дать возможность собеседнику не поднимать взгляд выше шеи. В глубине сажево-черных глаз — паника, усталость, надежда, все одновременно, и ещё чуточку чего-то неназываемого. Им, таким разным, нечего делать вместе, плечом к плечу. Но смотрятся они хорошо. Анару нравится настолько, что он бледно отражает улыбку зазеркального Ульриха, чуть опускает голову, глядя исподлобья в красивое лицо парня с растрёпанной светлой шевелюрой. Отражения гаснут, когда за стеклом загорается свет. Хозяин дома такой же вчерашний студент. Он очень коротко стрижен, в ухе — массивная серьга, а из распахнутой гавайской рубашки видна тощая, покрытая потом грудь. — Ооо! Ульрих! Дружище! Сколько не виделись, проходи скорее! Пауль лезет обниматься с гостем, игнорируя букет в его руках и опешившего Анара у плеча. Из прихожей несёт едкими духами и травой. Анар хочет спросить у сослуживца: «Куда ты меня привел?», развернуться и уйти. Но Ульрих стряхивает с себя университетского друга довольно быстро и подталкивает к нему замершего на пороге коллегу. — Знакомься, По, это Анар! Мой очень близкий друг, пожалуйста, будь с ним вежлив. И мы поздравляем тебя! Это от нас двоих подарки, а теперь веди знакомить с остальными! Принесенное перекочевывает из рук Ульриха в липкие объятия Пауля. В качестве приветствия он теперь может только кивать и улыбаться, наблюдая за тем, как гости снимают верхнюю одежду и обувь. В гостиной на первом этаже полно народу. Человек двадцать, наверное, все приблизительно одного возраста, три девушки, остальные парни. Кто-то в малиновом свитшоте мешает коктейли на столе. Плазма мельтешит хаотичными вспышками, но музыки почти не слышно, она тонет в гуле голосов. Люди поворачивают головы к ним, стоит Паулю заорать: — А вот и Ульрих! Анару некомфортно. Неловкость заставляет костенеть лицом и становиться медлительным. Хочется отступить на шаг и спрятаться в тень раздаривающего улыбки Ульриха. Но парень ловит его, приобнимает за одеревеневшие плечи, машет второй рукой пёстрой компании успевших начать веселиться людей. — Рад познакомиться! Это Анар. Кажется, он действительно тут никого не знает. Кажется, сбежать так сходу не получится, по крайней мере, сейчас. Кто-то уступает им место на белом кожаном диване, кто-то сует в руки по бокалу Апероля-Шприца, люди опять разбиваются на группы галдящих голов. Музыку делают погромче, но это ничего не меняет. На столик перед диваном усаживается Пауль, успевший куда-то деть букет и подарок. Он упирается локтями в колени и смотрит на новых гостей своей вечеринки, как на праздничный торт, который можно разрезать. — Ну, рассказывайте, где вы познакомились? Именинник определённо успел хорошенько дунуть, потому что белки у него нежно порозовели, а моргал парень так медленно, будто собирался завалиться спать прямо на столе, который оседлал. — Мы работаем вместе. Анар присматривает за тем, чтобы студенты не превратили меня в своего раба! Ульрих выдает ответ с такой скоростью, что Анар не успевает даже рта раскрыть. Остается только согласно кивать, грея в руках позвякивающий льдом оранжевый бокал. Лучше и не скажешь. — Потому что нужно перестать пытаться лично каждому объяснить прописные истины. Ты выгоришь быстрее, чем эти ребята выпустятся. Привычная тема помогает немного расслабиться. Укуренный Пауль так радостно кивает, словно они ему тут тайны мироздания решили раскрыть. Сережка в его ухе раскачивается, отражая неоновый свет экрана в полстены. — Ну ты же не выгорел, — Ульрих салютует своим бокалом и делает большой глоток, не переставая многозначительно улыбаться. Слишком многозначительно для добродушного коллеги, который каждый день приходит на работу раньше на полчаса только для того, чтобы угостить его кофе. Атмосфера набирающей обороты пьянки действует на этого добродушного мишку странно. Меняет его так быстро и разительно, как будто парень оборотень, попавший под лунный свет. Анару приходится брать тайм-аут, чтобы перевести дух, маскируя его под резкую заинтересованность в горько-освежающем пойле. — У меня опыта больше. И я работал с аудиториями под сто человек, — возражает зачем-то. Они с Ульрихом никогда не спорили. Просто потому, что парень со всем всегда соглашался. Но вот сейчас на Анара смотрят неожиданно хитро и пристально. А Пауль подливает масла в огонь. — Больше опыта? Парень, а ты когда успел? Тебе сколько лет? Вечно с вами, корейцами, не угадаешь, школьник перед тобой или пенсионер! Шутка имениннику кажется очень смешной. Хотя по накурке можно смеяться и с менее очевидных вещей. Например, с мух, сидящих на стене, или оттенков листочков на дереве. Анар на Пауля смотрит с толикой снисхождения, остро ощущая сейчас что разницу в возрасте, что культурную пропасть. Отвечать ничего не хочется. Объяснять, что люди с раскосыми глазами живут не только в Китае-Японии-Корее — тоже. — ОН НЕ КОРЕЕЦ! — Чеканит Ульрих, да таким тоном, словно кого-то тут обвинили в антисемитизме как минимум. — Анар приехал из Казахстана, он уже получил гражданство по ускоренной программе и платит налоги, как ты и я. Из услышанного Анара больше всего беспокоит то, что Ульриху, по идее, неоткуда было знать о том, что он получил это самое гражданство еще в прошлом году. И тут варианта два: либо парень услышал что-то в отделе кадров, что маловероятно, либо… угадал? — Воу-воу! — Пауль вскидывает руки перед собой и активно ими машет. — Я ничего такого не имел в виду. Это типа комплимент был. Он же выглядит как эти их айдолы. Не кипятись, никто не притесняет твоего друга. Мы вообще тут все за мир, равноправие и прогрессивные ценности. Выдыхай, давай. Пойду скажу Жерару, чтобы сделал вам коктейли повеселей в качестве извинения! Очевидно, именинник спешит убраться от них подальше, оставляя молча цедить свой коктейль. — Извини, — откинувшись на покатую спинку дивана, выдыхает Ульрих. — По всегда был немного бестактным. Но я не ожидал, что он прицепится к твоей национальности. Хочешь, уйдем? Предложение заманчивее некуда, но в таком случае Ульрих, скорее всего, предложит пойти в бар вместо неудавшейся вечеринки. Предчувствие этого кажется настолько очевидным, что Анар на автомате отрицательно мотает головой и выпивает свой коктейль почти на половину в пару больших глотков. — Все нормально, я привык. Тут большинство вообще не знают, что существует такая страна. И быть корейцем явно лучше, чем китайцем. По крайней мере, это подразумевает, что я неплохо выгляжу. Тупая шутка, основанная на стереотипах. Анару за нее почти стыдно. — Ты очень красивый! — без тени намека на сарказм тут же высказывается Ульрих. Не подавиться коктейлем — подвиг. Не выплюнуть стопку мата на родном — великое достижение. Анар просто моргает на сидящего рядом парня так же медленно, как укуренный Пауль пару минут назад. — Пойду-ка я к Жерару, возьму обещанные веселые коктейли.

🍁🍁🍁

Они пьют. Что-то шипучее и сладкое. Потом горько-мятное. Кто-то, кажется, девочка по имени Труди, пытается поделиться с Анаром забитой в фигурную трубку травой, но у него хватает мозгов отказаться и стряхнуть со своего плеча тоненькую ручку с десятком колец. Ребята оказываются вполне неплохими. Жерар, назначенный тут гибридом бармена и диджея, зорко следит за тем, чтобы никто не остался трезвым и обиженным. Парень оккупировал стол в углу и жонглирует там шейкерами-бутылками-жестянками. Он на пати, за исключением Анара, самый трезвый и вменяемый, подмигивает каждый раз, когда их взгляды встречаются, и, кажется, вполне не против обменяться номерами. Только это определенно лишнее. Время близится к полуночи. Ульриха утащили в угол гостиной к камину, и он травит там какие-то байки про университетскую поездку на Кёнингзее, каникулы в Австралии и проделки Гинденбурга. Кто бы подумал, что этот тихоня и хороший с виду парень вольется в совершенно незнакомую компанию так легко. Анар не очень понимает, что он здесь делает. Цедит Берлинер Вайсе с тминным сиропом, подпирая поясницей подоконник. Там за окном пустая терраса и маленький ухоженный сад. Зеленые изгороди кажутся чёрными. Половина деревьев выскелеченные осенью, сброшенной листвой и ветром, напоминают кровеносные системы на фоне свинцово-черных беззвездных небес. Скучно. Одиноко. Привычно. Анар на большинстве вечеринок ведет себя именно так. Стоит в стороне, наблюдая за происходящим. Его почти не берет алкоголь, а желания заливать его в себя такой крепости и количества, чтобы все-таки взяло — нет. Последний раз, когда он позволил себе лишнего, был пять лет тому назад, еще на родине, на прощальной встрече с теми немногими, кого он там мог назвать «друзьями», и закончилось все плохо. Настолько, что вот уже пять лет он ни разу не перешагнул ту черту опьянения, за которой могут начаться проблемы. Впрочем, проблема Анара находит и без излишней дозы спиртного в крови. Проблему зовут Жерар, и он выглядит как очень дорогой жиголо. Весь такой лощеный-смазливый-загорелый. Черные курчавые волосы ниже плеч. Белозубая улыбка во всю пасть и взгляд, обещающий все удовольствия мира с доставкой прямо в трусы. Нужно их только снять, и этот знойный красавчик все обеспечит. — Так значит, ты учитель? — оставив свой пост у стола, интересуется парень, протягивая Анару высокий стакан, в котором слоисто-разноцветно плещется что-то пахнущее орехами. Коктейль Анар принимает, уже попривыкнув к тому, что соблазнительный кудряшка тут ответственный за контроль качества пойла и настроения у окружающих. — Что-то вроде того, — отвечает уклончиво, не желая напороться на просьбу подетальнее рассказать о работе. В конечном итоге, для этого есть Ульрих. Он как раз что-то вещает о важности интеграционного института и собственной вере в лучшее человечества. Ульрих уже порядком пьян и лишь чудом еще не накурен. Поглядывать на него время от времени единственная обязанность Анара, которой он сам себя озадачил. — Вау! — чрезмерно воодушевленно и сладко тянет Жерар и тянется рукой к талии Анара, чтобы уложить ее чуть выше тазовой кости и попытаться развернуть его полностью к себе лицом, подтащив вплотную. — Всегда мечтал поближе познакомиться с учителем. Вроде бы ничего такого и предложение более чем заманчивое. Можно пока просто поговорить, подыграть и продолжить общаться полунамеками. Можно взять номерок и потом созвониться с целью встретиться тет-а-тет. Можно… Но Анара передергивает от сочетания алкоголя и чужой руки на собственном теле. Хватка у Жерара неожиданно цепкая. В ней совсем не чувствуется осторожность или переживание о чувствах потенциального партнера. От всего этого мутит. От всего этого хочется выйти в окно, пока память не накинула поверх реальности более ярких образов. Хрипы, крики, вязкий мрак под веками. Боль во всем теле и похабный шепот в затылок: «Тебе же нравится, пидор! Ты же счастлив, петушок?». От чужой руки он отшатывается. Невпопад бормочет: — Извини, ты обознался. И вываливается из теплой гостиной на террасу, захлопнув за собой стеклянную дверь. За что, интересно, он только что извинялся? За то, что какой-то великовозрастный идиот не научился нормально подкатывать? За то, что сам выглядит так, что ориентация считывается даже в унылом прикиде «Черное-на-черном»? Каменная ограда по пояс отделяет его от сада. Холодный воздух окатывает, как спасительная купель, дышать становится легче, хотя иглы северного ветра впиваются в голые локти, шею, щеки. Плевать. Анар пьет коктейль, который стал поводом начать с ним диалог. Пойло оказывается таким крепким, что слезы на глаза наворачиваются не только от ветра и холода. Контраст между обожжённой гортанью и оледеневшими губами неожиданно приятен. Анар идет к ограждению, останавливается в углу площадки, рассматривает пустой, ждущий снега сад. За светящимися шкатулками домов — черная зубчатая линия. Там уже начинается лес. Темный-стылый, как могила. Туда хочется сбежать. Подальше от людей, под полуголые скрипуче кроны, которые будут над ним раскачиваться, как сетующая на нерадивое чадо матушка, состарившаяся от частых родов так сильно, что стала похожа на его прабабушку, в возрасте, когда ещё положено думать о второй молодости и гадать, подарят ли дети вожделенных внуков. Плохие воспоминания. Ему тоже резко становится плохо, и коктейль на языке не просто вяжет, а заставляет глотку неметь до самого желудочного дна. Хлопнувшая за спиной дверь разрушает магию созерцания. Вновь накатывает тошнотворное предчувствие чего-то дурного. Анар оборачивается, уже заготовив парочку резких слов для слишком навязчивого подпольного бармена. И проглатывает их. Потому что это не Жерар. Ульрих тащит плед и в кои-то веки не улыбается. Света на улице меньше, и слепящие окна за его спиной вырисовывают массивный силуэт, делая его каким-то устрашающе-опасным и тяжёлым. Сейчас легко поверить, что эти руки способны причинить реальную боль, что-то, кого-то сломать. Как будто добродушный парень-очкарик, любящий жасминовый чай, способен на что-то действительно жуткое. Словно в руках у него не плед, а крепкая сеть, из которой Анару никогда уже не выпутаться, если накинут. — Что он тебе сказал? — спрашивает Ульрих в лоб, накрывая плечи Анара принесенной тканью, такой мягкой и пушистой, будто ее выткали сказочные эльфы. — Это он дал? Не дожидаясь ответа, Ульрих сует нос в стакан, из которого сделали максимум два-три глотка. Кривится, отнимает пойло и швыряет его за ограду, аккурат на стриженную траву в полумрак тускло освещенной ночи. — Ничего такого, — спешит вернуть их разговор в русло адекватности Анар. — Спросил, кем работаю. Это не особо помогает. Ульрих чересчур близко и слишком пьян. С него доброжелательность сползает, как позолота под кислотой. Открытое лицо в полумраке кажется старше и незнакомо-требовательным, жадным и голодным. Словно Анар ему что-то должен и забыл отдать. — Держись от него подальше! Поль мне по секрету сказал, что этот тип торгует стаффом и у него есть несколько приводов в полицию за домашнее насилие. Хорошо, что можно прятать руки, вцепившись в края пледа. Плохо, что за спиной у Анара каменный край ограждения террасы и отступить чуточку дальше не получится. А Ульрих стоит почти вплотную. От него разит перегаром, жаром и тяжелыми духами. Мускус, амбра, кожа и эвкалипт. Почему этот ясноглазый мальчик не пользуется чем-то цитрусовым и свежим? — Я не интересуюсь вчерашними детьми. Особенно теми, которые себя плохо ведут, — получается ответить убедительно и спокойно. А вот сделать вид, что попытка подката со стороны Жерара была ничем не обоснована и Анар вообще не по парням — нет. Потому что его загнали в угол. Во всех смыслах. — А я? Я веду себя достаточно хорошо? Голос у Ульриха становится тише и гуще, точно в него кто-то другой вселился. И ладонь, которой он тянется к щеке Анара, тоже принадлежит совсем другому человеку. Новому, незнакомому, по-особенному глядящему на то, как Анар распахивает глаза шире и не может найти подходящих слов. Потому что происходящее — чистый сюр, и в природе его существовать не должно! Ульрих максимально правильный и скучный. Ульрих — будущий идеальный семьянин и определённо-точно гетеро. Должен быть. Ульрих подается вперед и целует загнанного в угол Анара еще до того, как он успеет очухаться и попытается свалить. Горячая ладонь со щеки переползает на затылок, ерошит тщательно уложенные волосы, сжимает их в кулаке, длины как раз хватает, чтобы запутаться между пальцев и надежно зафиксировать идущую кругом голову. У Ульриха мягкие карамельные губы и потрясающе вкусный рот. Он целуется с жадностью голодающего, попавшего на день открытых дверей в ресторан с тремя Мишленовскими звездами. От него разит теплом и дорогим алкоголем. Дыхание проскальзывает по гортани вместе с норовящим забраться поглубже языком. У него во рту патока и кленовый сироп. Словно Анар пытается проглотить парующий кусочек яблочного штруделя с медом и ноткой шнапса. Это так оглушительно хорошо, что ноги подкашиваются и зажатые между их телами руки немеют. Анар сам не замечает, когда именно выпускает края пледа и впивается пальцами в прижимающую его накачанную грудь. На Ульрихе только белая рубашка, заправленная в штаны, и ткань почти не ощущается, лишь сильное упругое тело и обволакивающее тепло. Поцелуй длится и длится, словно стоит им разомкнуть губы, и небо упадет на землю. Анар захлебывается ощущениями и короткими всхлипами. Комкает белую ткань, сминая ее до треска. Балансирует на самой кромке вменяемости, отчаянно стараясь не потерять контроль полностью, не сорваться, не простонать в этот оглушительный поцелуй слишком откровенно и недвусмысленно. Мир вокруг раскачивается и медленно проворачивается вокруг своей оси. — Воу! Ребята, вы не отвлекайтесь, я тут в сторонке свои дела поделаю! — похабный смешок разрушает магию, возвращая в действительность, как удар кувалды по голове. Анар отшатывается от нависшего над ним Ульриха, чуть не заваливаясь на каменный парапет. В другом конце террасы стоит Жерар, спиной к ним, оглядываясь через плечо и злобно скалясь. Он спустил штаны и беззастенчиво ссыт в кадку с японской туей. В его взгляде читается все, что не поместилось в небрежно брошенных фразах. — Съебись отсюда, тупое животное, — цедит сквозь зубы Ульрих, и в голосе угрозы куда больше, чем здравого смысла. Он так и держит в кулаке спутанные волосы Анара, прижимает его к каменной ограде и то ли пытается заслонить собой от чужих глаз, то ли цепляется за него, чтобы не сорваться. Жерар хохочет и неторопливо заправляет член в трусы, застегивает черные брюки, подмигивает застывшему в неудобной позе и в неудобной ситуации Анару. — Знаешь, Ульрих, я бы на твоем месте увез эту красотку домой, пока мой коктейль не подействовал на полную. Хотя можете и остаться… Я не против посмотреть или даже присоединиться. Парень успел собрать курчавые волосы в высокий хвост и сейчас выглядел как звезда французской рэп-сцены. Он насмешливо салютует двумя пальцами, давится смехом, наблюдая за тем, как Ульрих дергается, чтобы перехватить его на полпути к стеклянным дверям. Вот только Анар держит неожиданно крепко, не позволяя перепалке перерасти в полноценную драку. — Оставь, — командует он, и Ульрих слушается, позволяет ублюдку уйти, громко захлопнув дверь. — Я почти ничего не выпил из того стакана. Сам-то в порядке? Не мутит? Губы все еще горят после поцелуя, и ветер холодит их, слизывая подаренное Ульрихом тепло, высушивая его слюну до ломкой пергаментной корки. Завтра Анару будет стыдно за все, что сейчас происходит, но сейчас есть вещи поважнее. Например, убраться отсюда без лишних приключений. — Я в порядке. Вполне себя контролирую, — Ульрих шепчет, прижимается потеснее, пользуясь тем, что руки Анара у него на груди, и если их поймать в ловушку между их тел, отбиваться от непрошеной близости будет попросту нечем. — Пойдем внутрь. Нужно, чтобы ты выблевал то, что выпил. Мы не знаем, что именно этот урод подмешал. Спорить Анар не решается, даже несмотря на то, что блевать в присутствии парня он точно не хочет. Выбор между приходом от неизвестного вещества и стыдом от очистки желудка под чутким надзором коллеги сложнее, чем кажется на первый взгляд. От мук этого выбора спасает сам Ульрих. Просто берет за руку и тащит к дому. Пытаться выдернуть руку или возражать смысла нет. Не могут же они торчать там вечность, хотя Анару все больше кажется, что это было бы лучшим вариантом. Остаться тут. Под беззвездным небом, под приглушенные голоса пьяной компании незнакомцев, под медленно пробирающимся в кровь неизвестным наркотиком, на который потом можно будет списать спонтанный незащищенный секс с коллегой. Замечательно ведь? Смешно. В гостиной пьяная вакханалия играет в шарады, кричит и хохочет. Никто не обращает внимание на выскользнувших в коридор беглецов. Или почти никто. Ульрих уводит Анара на второй этаж. В светлую ванную, пропахшую перечной мятой и порошком для стирки. — Я все сделаю сам. Подожди в коридоре, пожалуйста? Анар старательно выталкивает Ульриха из ванной в дверной проем, повесив предварительно ему на плечо уже ненужный плед. Внутри тепло, и от этого щеки окатывает кипятком, их покалывает от притока крови, и дыхание становится загнанным и частым. Ульрих, упрямая туша, тормозит на пороге и хмуро взирает на взмыленного Анара с бардаком на голове, устрашающе черными глазами, радужку в которых сожрал аномально расширенный зрачок, и с усыпавшим бледный лоб холодным потом. — Ну уж нет. А если тебе станет плохо? Голова закружится? Я буду тут! Подтверждая свои слова, Ульрих стирает костяшками пальцев испарину на остроскулом лице ото лба до подбородка, смотрит в упор, слегка хмурится. — Это я во всем виноват. Я тебя сюда привел. Я не уследил, когда тот ублюдок подсунул отраву. Если ты еще и отрубишься, разбив себе голову об умывальник, я пропишусь у тебя в палате и буду преследовать с извинениями, пока не закончится больничный, — угроза выходит так себе, но ее хватает. К этому времени Анара начинает потряхивать, и внутри нарастает странный зуд. Головокружение становится ощутимее, а в жаре, прилившем к щекам и к животу, все меньше ощущается естественной реакции на смену температур и все больше чего-то пугающе-больного. — Ладно, — сдается мужчина. Отворачивается и идет к унитазу, заставляет себя не думать о том, что собирается сейчас сделать. Вызвать рвоту получается на удивление легко. Выпитый алкоголь горькой дрянью выплескивается из глотки. Рывок за рывком желудок выталкивает из себя все, что в него влили. От этого болит голова и жжется все от центра живота и до самой макушки. Кишки скручивает в узел. Горло саднит, и даже в носу все словно кислотой окатило. Внутри черепной коробки тоже горит и пульсирует. Словно блевотина затекла сразу по стволу спинного мозга и теперь маринует извилины, которыми, между прочим, положено думать. Но не получается. Даже когда Анара перестанет выворачивать, он остаётся стоять, согнувшись над унитазом. Не чувствуя, как по затылку поглаживает широкая теплая пятерня. — Вот так, ты молодец… — шепот над самым ухом. Кто научил этого мальчика успокаивать блюющих мужиков? — Давай, ополосни теперь рот. Чтобы помочь ему выпрямиться, Ульрих обнимает поперек груди, тянет на себя и подводит к умывальнику. Плещет в лицо водой. Держит в кулаке волосы, собрав на затылке в пучок. Старательно смывает с подбородка остатки алкоголя, желудочного сока и съеденного в гордом одиночестве ужина. Заставляет напиться со своей руки. Заставляет опять смотреть на их парное отражение в зеркале. Холодный белый свет безжалостно подчёркивает зеленоватую бледность восточноазиатского лица, темные круги под глазами и сизые тени в носогубных складках. Ноздри кажутся вырезанными из свечного воска: тронь — раскрошатся. Ульрих рядом — само участие с болезненным румянцем на щеках и пшенично-русыми невесомыми волосами. Кудри блестят, словно их отлили из сплава золота и серебра, отполировали, состарили и продали за триста пятьдесят миллионов. — Ну, как ты? — спрашивает Ульрих, склонившись так близко, что кончик его носа касается Анаровой щеки. Брезгливость явно парню не присуща. — В порядке. Можем уходить. Уйти действительно хочется. И из этого дома, и из этой ситуации, где объятия совершенно чужого человека не напрягают, кажутся такими правильными и нужными, как будто только их и ждал, заставляют сердце колотиться о ребра в припадке непрошеной нежности. — Да, пошли. Непривычно серьезный Ульрих все равно остаётся покладистым и сговорчивым, как котенок. Он не упрямится и не пытается оттянуть момент бегства с пошедшей не по плану вечеринки. Плед они оставляют в ванной. Идут по ступеням вниз. Умница-Ульрих даже суется в гостиную, видимо, чтобы попрощаться с Паулем, но там обнаруживается Жерар, в окружении гогочущих парней, лупящий хуем по клавишам антикварного фортепиано. Фортепиано почему-то мокрое, и от ударов увесистой плотью во все стороны летят брызги. Моцарт с резного медальона на фасаде инструмента смотрит деревянными глазами на пошлую вакханалию. Кто-то из ребят увлеченно щупает «Маэстро» за голую задницу, кто-то снимает происходящее на телефон. Ульрих молча закрывает дверь и спешно утаскивает Анара в прихожую. Куртка-пальто-обувь-дверь. В машине они оказываются буквально через минуту, и Ульрих поспешно выкатывается на совершенно пустую улицу между респектабельных частных домов. Как-то не так Анар представлял себе вечеринку у дипломированного букиниста. Он в прострации таращится на проплывающие мимо спящие особняки через лобовое стекло. Минут пять. Пока не понимает в полной мере, что сейчас происходит. — Останови машину, Ульрих. Ты пьян. Давай вызовем такси, а за машиной вернёшься завтра. Радует, что они все-таки успели отъехать от дома Пауля. Почему-то мысль о том, что парень встретится с хозяином сегодняшней вакханалии, Анару не нравится совсем. Но и ехать через весь город с выпившим водителем — тоже. — Ох, да… — растерянно соглашается парень. Паркуется на свободном месте между авто, которыми утыкана обочина по одну сторону от дороги. Глушит мотор и роется в телефоне. — Извини, я был немного не в себе от увиденного. Честно, Пауль раньше не был таким. Мы не раз оказывались в одной компании. Очень спокойный парень. Я не знаю, что у него там произошло, раз он начал устраивать такое. Да и знать не хочу. Нужно удалить его номер и заблокировать в соцсетях. Ты там никому свои контакты не давал? Ульрих говорит-говорит-говорит. Прижав к уху смартфон и дожидаясь, пока на том конце ответят. — Нет. Вряд ли у меня там с кем-то могут быть общие интересы, — максимально нейтрально отвечает Анар, хотя в вопросе коллеги сквозит что-то тревожно-личное. Так, словно Ульрих имеет право спрашивать его, давал ли он кому-то свой номер на вечеринке. — Я выйду, воздухом подышу, — бросает Анар торопливо и сбегает из салона. Опять в холод и сырую тьму. Спустя какую-то минуту Ульрих оказывается там же. В своем смешном жёлтом пальто, сдвинутых на самый кончик носа очках, облаке аромата тяжёлых духов и с руками, которые неизменно тянутся куда не следует. На этот раз большие ладони ложатся на Анаровы плечи, притягивают вплотную. Ульрих распахивает полы пальто, пытаясь укутать им коллегу. Хотя можно ли так его называть после всего, что произошло? — Тут холодно. Ты так легко одет. Не простынь, смотри. Кажется странным начать именно сейчас ерепениться и отстраняться. Так ведь действительно теплее и спокойнее. Забитая по самое темечко болью, головокружением и неуместными мыслями черепушка сама клонится в сторону теплой опоры, утыкается лбом в основание шеи Ульриха и оказывается, так хорошо расслабиться, перестать себя жрать за нарушение неписанных правил и банальной логики. Завтра Анар обо всем пожалеет. Завтра он сам себя проклянет. Но это все завтра. А сейчас, под тяжестью чужих объятий, хорошо. Они стоят в свете фар, пока не появляется такси. Ульрих доводит его до машины, усаживает на заднее сиденье, словно чувствует, сам Анар сейчас идти не в состоянии. Только после этого парень возвращается в машину за ключами и кошельком. И на те жалкие пару секунд, что его нет рядом, Анар успевает ощутить иррациональный испуг и дернуться в сторону выхода из салона, опасаясь, что парень решит поехать на другом такси или ещё хуже — за рулём. Форменный идиотизм. Он это понимает, когда Ульрих усаживается рядом, подставляя плечо под тяжёлую, как чугунная болванка, голову. Держать глаза открытыми все сложнее. Хочется уснуть прямо здесь. Чтобы не было видно, как у него дрожат пальцы, Анар прячет руки в карманы куртки и бесцельно смотрит прямо перед собой стеклянными глазами. Это не худшая вечеринка в его жизни. Худшая закончилась полутемной комнатой и многолетними кошмарами. Он не замечает, когда за окнами такси оказывается знакомый двор. Приходит в себя только от настойчивых попыток Ульриха растормошить уснувшего на его плече коллегу. — Ани? Анар, мы приехали. Пора домой, — ласково и мягко, подкрепляя голос проглаживанием по щеке. Таксист если что-то и думает про пьяные нежности двух парней, то мысли эти держит глубоко в себе. Даже лицом не отражая недовольства. Видимо, Ульрих уже успел расплатиться и сейчас аккуратно вытаскивает полусонного казаха из салона. На холодном воздухе становится легче. В воздухе рябит мелкая сырая морось, и это тоже помогает прийти в себя. — Все нормально, дальше я сам. Оставшегося без машины Ульриха по уму надо бы усадить в такси и отправить домой. Но парень не усаживается. Прицепился как репейник к Анару и даже объятий не разжимает, несмотря на попытки мужчины повести плечом и сбросить заботливые руки. — Ну уж нет! Я не успокоюсь, пока ты не окажешься в постели. Тебе не стоит упрямиться. Подумай обо мне! Если не удостоверюсь, что ты благополучно добрался до кровати и тебе ничего не грозит, не смогу спать. Так что пойдем. Помнишь код парадной двери? Анар помнит. Анар не спорит. Позволяет себя увести в просторное фойе к лифту и на пятый этаж. Только тут возобновляет попытку отвертеться от потерявшего все берега Ульриха. — Все. Вот моя дверь. Дальше тебе идти не стоит. До свидания, Ульрих. Даже полувменяемый и готовый вырубиться в любую минуту, Анар определенно точно не готов пускать на свою территорию человека, с которым они не пойми в каких отношениях. За этот вечер и так слишком многое произошло. Он не хочет опять проснуться избитым и порванным, обнаружить, что человек, которому он доверял, воспользовался им, накачал и выебал всеми способами, до которых смог додуматься, щедро поделившись «Пидорком» с таким же угашенным товарищем. Видимо, что-то такое проскальзывает в голосе или в выражении лица Анара, потому что его провожатый отступает, выпускает его из своих рук, коротко целует в холодный лоб, словно он тут старше и опытней, а не балансирующий на самой кромке отключки мужчина. — Хорошо-хорошо. Только позвони мне, когда доберешься до кровати? Я постою тут. Если через пятнадцать минут ты не скажешь, что благополучно лег в постель, я вызову полицию и скорую. Это даже мило. Самая преисполненная заботой угроза, которую когда-либо слышал Анар. — Хорошо, я лягу и позвоню. Только это обещание не даёт вырубиться прямо в прихожей. Анар героически скидывает обувь и одежду. Вытаскивает из кармана куртки телефон и тащится в спальню, чтобы отзвониться по последнему входящему, упав на кровать. — Я — все. Вали домой, — сразу же, как утихнут гудки. Трубка кашляет коротким нервным смехом. — Так точно, герр Услимов! Сейчас же сваливаю из вашего дома! Спокойной ночи, Ани! И в последней фразе столько всего, что Анар предпочитает отключиться не только от звонка, но и от реальности, окунувшись в спасительную тьму.

🍁🍁🍁

Он не берет трубку все выходные. Игнорирует сообщения. Не открывает соцсети. Когда во дворе появляется красная «Тесла», Анар задергивает шторы и сосредоточивается на чтении. Чтении чего-то. Ни слов, ни смысла, ни названия книги он не помнит. Не понимает. Просто бегает глазами по черному шрифту. В первое утро было непередаваемо хуево. Тело разваливалось на куски, голова болела так, будто в ней поселились сверла и дружно пытались прорваться сквозь череп в большой и прекрасный мир. Голос у Анара пропал. Попытка обматерить свое отражение в ванной вылилась только в хрипы и отвратительный привкус во рту. К счастью, ему не с кем было разговаривать ещё три дня. В понедельник у них не было занятий, а значит, времени хватит, чтобы собрать себя в кучу и решить, что делать. В первый день ему хотелось написать заявление на увольнение, сменить телефон, адрес и, возможно, страну. Австрия — замечательный выбор! Там горы и нет никакого Ульриха. К воскресенью паника отпустила, голова прояснилась и ею стало почти реально думать. Что, собственно, такого ужасного произошло? Они поцеловались. Его опоили. Ульрих держал его голову над унитазом и довел до двери квартиры. На этом все. После такого несложно сделать вид, что ничего не было и вернуться в нормальное русло. Анар не может себе позволить потерять работу. И роман на работе позволить себе тоже не может. Тем более не факт, что ему кто-то подобное предлагает вообще. Ульрих был пьян. Может, ему тоже что-то подмешали? Компания там собралась какая-то дико мутная. Слишком много развязных парней, мало девчонок, этот Жерар, чуть что машущий хуем направо и налево, словно он приглашенный порноактер-аниматор. Может, Ульрих поддался общему настроению. А Анар неправильно истолковал его заботу. С каких вообще пор один раз пососаться равно далекоидущим планам? Он смешон. Он игнорирует все средства связи с внешним миром до понедельника. В обед в его дверь звонят. Сердце скатывается по лесенке ребер и разбивается о тазовое дно. В гости к нему приходить решительно некому. Соседи все сплошь необщительные и, возможно, немые. Ощущение того, что на пороге Ульрих и теперь его не получится не впустить к себе, окатывает жаром, холодом и нервной дрожью. Анар смотрит в глазок. И открывает, посерев до состояния золы в степном костре. — Герр Усляимов? — безбожно коверкая его фамилию, интересуется полицейский. — К нам поступило обращение, ваш близкий друг не может три дня с вами связаться. Он обеспокоен и сказал, что вы плохо себя чувствовали в вашу последнюю встречу. Вам нужна помощь? Вызвать медиков? Парочка легавых в синей форме, обвешанные разгрузочным скарбом, рациями, коробочками, на груди жёлтые нашивки с номером отделения. Кажется, Ульрих угрожал чем-то таким: полицаями на дом, если не дозвонится и не скажет, что все хорошо. — Нет-нет, все в порядке! Я немного приболел и спал почти все время. Сейчас уже чувствую себя хорошо. Не стоит беспокоиться. Я позвоню своему другу. Это был Ульрих Кайзер? Спрашивает скорее для проформы. — Да. Берегите себя. Хорошего дня, герр Усялимов. Полицейские салютуют и уходят, оставив Анара заторможено-медленно запирать дверь. Это нормально, вызывать копов на дом, если тебе не отвечают? Дома за такое разбили бы хлебало и предали анафеме до конца жизни. Но тут совсем другие люди, совсем другие копы, и методы проявить заботу тоже другие. Позвонить в полицию считается более приемлемым, нежели ломиться в дверь самому, особенно если не звали. Анар и не замечает, как уговаривает сам себя не злиться на придурка-очкарика. Он не виноват, что родился и вырос в другой стране. И не виноват, что от вида людей в форме Анара триггерит и окатывает липким ужасом. Ульрих не знает, что такое оказаться в каталажке, когда тебе шестнадцать. Не знает, как больно ссать кровью и лечить потом отбитые почки. И слава небесам, что не знает. Проведя переговоры с самим собой, Анар пишет коллеге сообщение. Короткое и скупое. Что-то из разряда: «Я в порядке. Занят. Не забудь подготовить Инфинитив Пассив на вторник». В переводе это значит: «Отъебись и думай о работе!». Ответ прилетает спустя секунду — разбрасывающий цветочки стикер и капслоком: «ТЫ МЕНЯ НАПУГАЛ!». Следующий месседж уже человеческим шрифтом: «Никогда так не делай! Я чуть было не решил взломать дверь твоего подъезда и голову Жерара. Пожалуйста, не пропадай больше. Я не буду надоедать. Просто пиши, что с тобой все хорошо. Я боялся, что ты впал в кому. Или захлебнулся рвотой. Или страдаешь от интоксикации и не можешь встать с кровати!». Анар ничего не пишет в ответ. В его понимании достаточно уже того, что этот бред прочитан. Ульрих, естественно, не может просто прикрыть свой фонтан красноречия и сделать вид, что ничего не случилось. Он присылает ещё пару стикеров. Грустного котика. И сообщение: «Встретимся завтра в кофейне. Буду тебя ждать. Нужно поговорить!!!!!!!!!!». Количество восклицательных знаков в конце переходит все границы приличия и не обещает ничего хорошего. Остро хочется действительно заболеть. Взять больничный на неделю, ссылаясь на мигрень и критические дни. Забаррикадировать дверь. Смотреть дорамы и игнорировать внешний мир. Но чуйка подсказывает, с Ульрихом такой номер не прокатит. Он свою угрозу про выламывание двери и преследование с извинениями, пока Анар не исцелится чудесным образом, тоже исполнит. Парень оказался из тех, кто слов на ветер не бросает. Очень неожиданно. Анар искренне думал, этот дурашка не настолько обстоятельный и не станет переступать границ. А оказывается, Ульрих их просто не видит. И целуется так сногсшибательно, что воспоминание об этом горит-жжется-вымораживает. Перекрывает даже стыд от блевания в унитаз и ссущего у них за спинами в кадку Жерара.

🍁🍁🍁

У Ульриха карамельный губы, И потрясающе вкусный рот. У Ани скульптурно-острые скулы, И взгляд, словно чёрный водоворот, Ладонь на щеке, как клеймо и защита, Поцелуй на губах, как кленовый сироп. Запахом мускуса нежность разлита, А небо на землю сейчас упадет.

Эпилог от прекрасной Акицуне))