die Lehrer

🌟🌟🌟

— Что он опять жрет? Голос за спиной раздается неожиданно, и Анар чуть не роняет кусок баранины на пол. Ульрих умеет подкрадываться. Непонятно, откуда в нем взялись эти охотничьи повадки. Сын степей в этом доме вроде бы один, а на прирожденного хищника похож домашний мальчик из Франкфурта-на-Майне. Руки успокаивающе обнимают за талию, тяжёлый подбородок ложится на плечо — это такой у них ненавязчивый способ потереться щекой о шею. Вес светлой кудряво-пушистой головы привычно давит в ключичную выемку, словно ее там придумали только затем, чтобы гипертактильному герру Кайзеру было куда пристраивать свой волевой подбородок. Отвечать совсем не обязательно. Но Анар отвечает, пряча в уголках губ нерожденную улыбку: — Ягненка. Ему можно. Если чуть-чуть. Я спрашивал у Миранды в прошлый раз. За прошедший год у них завелся не только совместный семейный врач, совместный семейный пёс, но и ветеринар у этого пса. Тоже совместный. Та самая фройляйн Миранда. Увешанная смешными мелкими косичками, фенечками и вечно орущими лысыми котятами. Почему-то каждый раз, когда они притаскивали Гинденбурга на прием, на мелкой, похожей на эльфа+хиппи ветеринарше висели гроздьями пищащие пепельно-серые котята канадского сфинкса. Каждый раз новые. Одного размера. Мелкие, словно они никогда не росли. Анар подозревал, она их печатает на 3d-принтере где-то в подсобке маленького кабинетика. Хотя, вероятно, принтер этот назывался просто кошкой, у которой активная половая жизнь. Иногда Анар себя так же чувствовал. С той лишь разницей, что котят от этой непрерывной активности у них в доме не появлялось. Вместо этого квартиру заполонили вещи, о существовании которых Анар раньше не знал. Например, набор щелкунчиков на каминной полке. Антикварных, массивных, красиво разрисованных. Коробку грубо выструганных фигурок в красной форме прусского воинства прислала бабушка Ингеборг. Да, бабушка у них завелась тоже общая. Старушка, проработавшая иллюстратором детских книжек всю свою очень насыщенную и долгую жизнь, больше старинных игрушек любила только загонять Анара в мастерскую, кутать в пёструю парчу и бархат и рисовать, приговаривая: «Какой фактурный мальчик». Мальчиком себя Анар не чувствовал уже лет десять, но спорить с фрау Кайзер было себе дороже. Она рисовала размашистые наброски, делала несколько ещё более торопливых фото и отпускала пленника мастерской, «Пока не пришел этот несносный ребенок тебя вызволять из плена дракона». Очевидно, невозможно рисовать иллюстрации к сказкам и остаться серьезной, здравомыслящей фрау. Ингеборг была на всю голову волшебной леди. Бабушка Ульриха Анару нравилась очень. Глядя на нее, он мог легко понять, в кого внук вышел таким беззаботным и открытым. Почему умел улыбаться так заразительно и широко, что проняло даже его. Ингеборг почти никогда не замолкала и не сидела на месте, вечно что-то делала и считала своим долгом в ультимативной форме донести до внука с его экзотическим бойфрендом, что они должны навещать добрую бабушку минимум раз в месяц, иначе добрая бабушка приедет к ним сама! Поэтому выходные во Франкфурте стали такими же привычными, как прогулки с Гинденбургом. Хотя, конечно, пёс искренне верил, что все наоборот: это он выгуливает своих странных двуногих. Неторопливо. Вальяжно. Царственно. Помечая только определённые избранные кусты, чтобы потом привести этих двоих великанов обратно правильным маршрутом. С аристократичным терпением бульдог ждал, пока хозяева подойдут поближе, держась за руки, и только тогда топал вперёд, виляя своей бесхвостой задницей, словно лучшая танцовщица бурлеска. Ульрих всегда улыбался до ушей, наблюдая за этими собачьими телодвижениями, и в десятый раз рассказывал, как выбрал его щенком, потому что Бург был самым спокойным и у него на глазу смешное чёрное пятно. Гинденбург вырос типичным бульдогом. Почти полностью белым, с одним черным фингалом под левым глазом. Он хрипел, пердел и хрюкал ночами. Но делал это с царственным достоинством. Выдав очередную трель с какого-то из своих сплюснуто-широких концов, пёс сокрушенно и тяжело вздыхал. В этом почти человеческом вздохе явно слышалось сетование на несовершенную физиологию, недостойную благородного месье Гинденбурга с идеальной родословной. В быту Бург был беспроблемным, и самый большой его грех — постыдная страсть к ношеным носкам хозяев. Не к обуви, а почему-то именно к б/у тряпочкам, которые бульдог с тщательностью маньяка выискивал по всей квартире, затаскивал под огромную деревянную кровать — подарок Ульриха на первую круглую дату, и печально там вздыхал над горкой жеваных носков. Ульрих, как заботливая мамочка, временами специально оставлял парочку скомканных подарков для Гинденбурга в прихожей, затолкав их в ослепительно белые кеды, чтобы с ребяческим весельем наблюдать, как пёс сует тупую пучеглазую морду в обувь, пытаясь зацепить хоть одним зубом подношение и крутя бесхвостым задом так активно, будто у него там пропеллер или механический маховик. Сейчас Гинденбург вздыхал и хрюкал над куском бараньей вырезки. Его хозяин так же томно дышал в шею Анара, пока тот натирал специями куски ягненка для шурпы. — Мне чем-то помочь? — Вопрос был задан шепотом и подкреплён плавно сползающими с талии на бедра мужчины ладонями. Подтекст в вопросе крылся сильно двузначный, и помощь предлагалась точно не кускам ягнятины на столе. Анар, который, в принципе, против подобного не был никогда, сейчас предпочел повернуть голову и коротко поцеловать припорошённый выгоревшими веснушками нос Ульриха в качестве откупного. — Нет, дорогой. Если хочешь сделать что-то полезное, пойди лучше сервируй стол. Расставлять тарелки на праздничной красной скатерти с вышивкой было пока еще рано, один плов обещал занять добрые часа два готовки, но отослать Ульриха из кухни было просто необходимо. Иначе вместо нормально новогоднего ужина они будут вынуждены довольствоваться одними закусками и разнузданным сексом на кухонном столе, возможно, с вовлечением в процесс некоторых продуктов подходящей формы. — Ла-адно, — протянул шепотом над самым ухом Ульрих, давая понять, что идёт на уступки только в честь грядущего праздника. Новый год тут не особо жалуют. Он как неудобная дорогая статуэтка — непонятно зачем существует, но красивая. Главным торжеством в году считается Рождество, для Анара совершенно чужое и экзотическое мероприятие. Свое первое совместное в прошлом году они провели в этой квартире только вдвоем. А вот прошедшее недавно — уже с семьёй Ульриха. Анар тогда нервничал и не мог спать две ночи перед поездкой во Франкфурт. Это так напоминало смотрины, что он едва сдерживал желание купить койлек и шапан — традиционный наряд невесты. Правда, неполный. Головной убор и покрывало-фата почему-то даже в приступе ничем не обоснованной паники казались излишеством. Да и нервничать объективно повода не было. Родители Ульриха уже целый год знали, с кем он живёт, спокойно разговаривали с Анаром по телефону и не выражали никакого недовольства по этому поводу. К Ингеборг они съездили ещё прошлой весной и бывали у старушки регулярно. Но вот родители пригласили сына с бойфрендом в гости впервые. Казалось, они специально ждали Рождества. Или ждали, пока Ульрих перебесится своими гейскими экспериментами и найдет девушку. Но уже больше года они вместе, и от самого этого факта у Анара шевелятся черные завитки на затылке. Это Рождество они провели в семейном доме Кайзеров, радуя бабушку Ингеборг и ужасая Гинденбурга. Младшие братья Ульриха, близнецы семи лет от роду, за три дня во Франкфурте успели довести псину до экзистенциального кризиса, и на обратном пути в Берлин красавчик Бург смотрел в окно глазами ещё более пустыми и выпуклыми, чем обычно. Родители Ульриха были чудесными. Этого стоило ожидать, глядя на то, каким открытым и искренним вырос их первенец, но встретив колоритную парочку: типичного немца и непоседливую, как торнадо, ирландку, Анар впал в прострацию на пару часов. Альбрехт, счастливый отец троих сыновей, почти не говорил. Поначалу казалось, он чем-то недоволен, но, понаблюдав за тем, как миниатюрная Фрида отвечает на все заданные ему вопросы и спрашивает у Анара что-то, бросив только один косой взгляд на супруга, заподозрил телепатию. Фрида была маленькой и похожей на красивого подростка. Такой себе вечный Питер Пэн с золотисто-каштановыми кудряшками. Веснушки и идеальный профиль Ульрих унаследовал от нее. В тот редкий момент, когда Альбрехт решил заговорить, он поведал новому члену их семейного застолья историю эпохальной встречи с супругой. Будущая жена просто свалилась на него: вот прямо упала со статуи Гумбольдта возле одноименного университета, где оба учились на разных курсах. На логичный вопрос: а что делала там эта юная фройляйн, Фрида, заливаясь хохотом и пуская пузыри в свою глиняную чашку с глювайн, заявила, что эта тайна останется между ней и герром Гумбольдтом. В доме родителей Ульриха было много комнат, света, разбросанных всюду игрушек, ухоженный садик на заднем дворе. От рождественских украшений и гирлянд степенный дом бюргеров напоминал праздничный пряник. Близнецы топотали ногами по первому этажу, гоняя Гинденбурга. Ульрих утащил Анара в свою комнату, как только они закончили с ужином, и, опрокинув на свою юношескую кровать, зацеловывал до лиловых отметин и томных хрипов в подушку. Трахаться в постели, в которой герр Кайзер валялся школьником, дрочил на постеры и читал книги, пока на первом этаже его родители воевали с парой младших сынишек по поводу сбора посуды и уборки в гостиной, было тем постыдным удовольствием, отказаться от которого попросту невозможно. Дома они нарядили ёлку ещё до памятной поездки, а вернувшись — пересмотрели подарки от родни. Фрида всучила Анару набор кухонной техники, отец — старинные настенные часы с гербом Франкфурта вместо кукушки, Ингеборг — портрет Гинденбурга в красной мантии, нарисованный в стиле Альбрехта Дюрера. Сразу стало понятно, в честь кого одиозная фрау назвала сына. Рождество промелькнуло, как вспышка перегорающей лампочки. Ослепило искрами и погрузило в бархат уютной тьмы. Тьма дышала липким жаром с Ульриховых губ, пахла травянистым парфюмом. Ворочалась под общим одеялом и баюкала. Сегодня ее синюю шкуру утыкали тысячи звёзд, гирляндочных искорок, шуршащие отблески мишуры. Ульрих украсил дом. Развесил всюду венки и колокольчики. Притащил с рынка огромный шар омелы. Растопил камин, расстелил скатерть с золотистой вышивкой. Казалось, не хватает только Санты и парочки эльфов. Теперь Анар в массивной фигуре партнера все время замечал референсы на его родителей. Улыбка, как у Фриды. Когда хмурится, становится неправдоподобно похож на молчаливого светлоглазого отца. Было странно осознавать себя связанным с кем-то настолько волшебным. Анар колдовал над пловом и следил за уткой по рецепту Ингеборг, стараясь понять, что именно в нем зацепило Ульриха? Экзотичность? Общие интересы? Он похож на Фриду? Мать возлюбленного напоминала газ. Заполняла собой все пространство, невесомо укутывала особенной атмосферой. Успевала быть сразу во всех местах: гладить по макушке старшего сына, следить за игрой близнецов, целовать мужа, шутить с Ингеборг, подкладывать на тарелку Анара куски пирога с ягнятиной. Отец — статичная величина, константа, присыпанная цифрами, обожающая графики, открывающая рот, только когда ему действительно есть что сказать, или когда миниатюрная жена тянет за вихрастые кудри вечно чем-то занятую голову вниз, чтобы поцеловать. Альбрехт работал инженером в Сименс и отменял своим существованием постулат про детей творческих родителей. Анар тоже хочет в свои пятьдесят с лишним лет целовать любимого с таким азартом и рассказывать за общим столом, как они познакомились. Держать его за руку под столом. Это желание застает его врасплох за попыткой переложить персиково-румяную утку на блюдо. Покрытая хрустящей корочкой тушка почти срывается с вилок, капает горячим соком на столешницу. Мужчина приходит в себя, трясет головой. Укладывает главное блюдо на подготовленное ложе из салата и овощей. Даёт себе обещание купить кольцо и задать вопрос. Потому что это будет правильно. Он старше и должен нести ответственность за свои действия и чувства. Нужно только выбрать подходящее время и место. Сделать все правильно. Потом. Когда спонтанный порыв сформируется в четкий план и превратится в действия. Это решение что-то внутри надкусывает и срывает пластырь со старой раны. Ощущение лёгкости наваливается внезапно, переполняя, как гелий. Почти накрывает состоянием аффекта. Анар не соображает, как и когда раскладывает по тарелкам приготовленное. Опомниться заставляет Ульрих, пришедший в сотый раз предложить свою помощь. — Я могу это уносить, Ани? — Да, прихвачу шампанское из холодильника и присоединюсь. Ему стоило бы, наверное, переодеться из домашней майки и мешковатых штанов во что-то более праздничное и красивое, но Ульрих рассекает в спортивном костюме и со смешным пучком непослушных песочных кудряшек на макушке. В их маленькой семье прилизан и неотразим только Гинденбург. А они двое — пожертвовали эстетикой ради уюта. За стол садятся как есть. Улыбаясь друг другу над красной скатертью. Едят, перебрасываясь ничего не значащими фразами. Обсуждают планы на остаток отпуска. Анар осторожно выспрашивает, куда хочет съездить бойфренд. Ульрих бесхитростно выкладывает все возможные локации, позволяя ему самому выбрать одну, самую интересную. Это развязывает руки. Это убеждает — выбор правильный. Это успокаивает так сильно, что внутри казаха перестает дрожать нервическая струна чистого восторга от собственной храбрости. Приходит время открывать подарки. Анар первым протягивает Ульриху замотанную в серебристую бумагу с белыми звёздочками коробку. Срывая упаковку, парень улыбается так широко, что мимические складочки в уголках полных губ становятся отчётливо заметны. В старости этот парень будет очень милым дедулей с крупными чертами и маской прожитого счастья, отпечатанной в морщинках. Он вытряхивает себе на колени коробку с игровой приставкой. Блажь. Глупость, которую Ульрих себе сам не купит, потому что нерационально покупать только вышедшую в продажу консоль, через полгода она станет дешевле. В этом тоже кроется часть его очарования. Рациональность и надёжность человека, с которым всегда спокойно, уютно и хорошо. Его можно просчитать на десять лет вперед и быть уверенным в результате. Ульрих умиротворительный, как теплое озеро в безветренную погоду. У него не бывает штормов и вспышек необоснованного гнева. Он может показаться скучным кому-то слишком деятельному и активному, но Анару потрясений и переживаний с головой хватило в прошлой жизни. Ульрих всегда оставляет возможность сделать что-то хорошее. Простор для маневра безграничен. Чтобы любить его, не нужно переступать через себя, изворачиваться и чем-то жертвовать. Любовь к этому парню делает лучше, спокойнее и тише абсолютно все. — Вау! Это же дорого! Анар, ну зачем? Черт! Спасибо! Теперь будем играть с тобой в футбол после работы, раз на поле тебя не вытащить даже обещанием стриптиза. Ульрих слишком немец, чтобы не любить этот странный вид спорта. Анар готов безропотно ждать бойфренда на трибунах, пока он пинает мячик на поле вместе с такими же энтузиастами, вылавливать его бело-синюю фигуру взглядом в форме берлинской «Гретты», но не участвовать. Тыкать на кнопочки перед плазмой, прижавшись плечом к тёплому плечу любимого, может быть гораздо интереснее. — На то и расчёт, — мягко улыбается в ответ Анар и вскрывает свой подарок. Там что-то странное. Блестящая синяя ткань, серые завитки, изогнутые стволы узловатых сосен. На изгибе свёртка виднеются головы и длинные шеи каких-то птиц. Журавли, — понимает Анар, потянув на себя из недр коробки тяжёлую ткань. — Кимоно? — Удивленно спрашивает казах, глядя на расписные шелковые складки вынутой одежды. Под верхним кимоно серебрится нижнее, тонкое, как пойманный в паутину туман, сизо-голубое, как легированная сталь, невесомое, как первый оргазм, пережитый во сне. Белые оби и таби тонко намекают — это не бутафория. Это реально настоящее кимоно, заказанное хер знает откуда за кучу денег. — Эм… ну… я… — Видя замешательство мужчины, Ульрих мнется и растерянно трет переносицу подушечкой большего пальца. — Ты гуглил кимоно месяца полтора назад. Я думал, ты интересуешься японской культурой. Думал, тебе понравится. Первый шок осыпается искорками веселья в животе. Улыбка Анара из неуверенной становится понимающей, он тянет ее одним уголком выше другого, смотрит на Ульриха, чуть склонив голову на бок. Откровенно любуется румянцем на веснушками щеках. — Точно. Было такое. Мне нравится! Чудесный подарок, родной! Воспоминание о том, зачем искал треклятое кимоно, заставляет проглатывать ненужный смешок. Ульрих и так сидит как на иголках, с пунцовыми щеками. Тогда, в их первую годовщину, Анар вдохновился идеей привнести в их постель что-то новое. Ролевые игры показались здравой мыслью, и мужчина перебирал образы для ее воплощения. Ульрих, зашедший в их совместный рабочий кабинет на дому в момент, когда на экране во всю цвели лотосы и сакуры на бутафорских одежках гейш, понял все по-своему. Игры в постели они тогда так и не устроили. Вместо этого опять поехали на Остзее, в те самые апартаменты, с которых все началось, и три дня не выползали из постели, наверстывая телесный голод. В городе, где у каждого работа, спортзал, прогулки и коллеги, времени всегда не хватало. На побережье северного моря трахаться было изумительно хорошо. Они чуть не затопили соседей, затоптав мочалку в слив душевой кабинки, пока увлеченно в ней друг другу мастурбировали. Кто знал, что случайно увиденные картинки в поисковике окажутся достойным поводом, чтобы дарить что-то настолько дорогое? Анар улыбался дурак-дураком, поглаживая нежный шелк на своих коленях. Кимоно было скорее произведением искусства, нежели одеждой. Прикасаться к нему — почти то же, что держать в руках акварели экспрессионистов: краски и движение, глянцевый блеск. Непонятно, сколько этот шедевр стоит. — Спасибо! Оно просто прекрасно! — Наконец-то выносит вердикт Анар, и Ульрих, успокоившись, расслабляется, улыбается в ответ и достает из ведёрка со льдом шампанское. Глянув на часы, казах прикидывает, времени должно хватить. — Я переоденусь? Вопрос не требует ответа, но наблюдать, как Ульрих очень активно и радостно кивает, все равно приятно. Утащив с собой коробку в обрывках красной упаковочной бумаги, Анар запирается в ванной. То, что кимоно женское, он понимает, обнаружив специфические завязки и более сложный покрой. То, что к нему идёт ещё бельё и тканевые туфли с деревянной подошвой — повергает в лёгкое замешательство. Но времени на рассматривание деталей нет. Мужчина сбрасывает всю домашнюю одежду, накидывает на плечи нижнее кимоно и завязывает шнурочки на талии. Более тяжёлое верхнее холодит плечи. Расписанный вручную шелк живописными складками струится до самого пола. Завязывать оби он не стал, а вот таби на ноги натянул, тихо посмеиваясь над видом собственных стоп в белой обёртке с отделением большого пальца от остальных. Белое копытце сорок пятого размера повергло бы в истерику любую гейшу. Для завершения образа приходится сходить в кабинет за перманентным красным маркером и тушью. Обычной черной для бумаги. Губы от непредназначенного для таких целей красителя пощипывает. А вот стрелки тонкой кисточкой получается нарисовать сразу и хорошо. Дожидаясь, пока черные чёрточки над раскосыми глазами высохнут, мужчина мажет поверх маркера гигиеническую помаду от NIVEA, чтобы не так уебищно смотрелось. Собирает пару прядок от висков на затылке резинкой своего обожаемого бойфренда, любуясь результатом. Наверное, нужно купить нормальную косметику хотя бы для таких вот случаев. Кажется, ролевые игры все-таки были неплохой идеей. Потому что в гостиную Анар выходит маленькими шажочками, придерживая подол шелкового кимоно и старательно глядя в пол. Бросает из-под ресниц осторожный взгляд на замершего за столом Ульриха, чтобы понять — нравится ли ему результат. Нравится! Даже чуточку больше, чем просто нравится. Возбуждение на лице любимого проступает, как скрытый патиной узор под действием кислоты. Его Анар давно научился считывать по одному потемневшему взгляду и трепету тонких ноздрей. Парень даже нижнюю губу прикусывает, трассируя обжигающим взглядом по преобразившемуся за пару минут партнеру. Темно-синяя ткань оттеняет бледную кожу. Отросшие до плеч волосы отливают индигово-сизым, перекликаясь тоном с расцветкой одежды. Вздернутые к вискам уголки лисьих глаз, тонкий нос, ярко-алые губы, похожие на экзотический цветок. Вряд ли они будут продолжать есть. Анар садится на краешек дивана, сложив ладони на коленях. Непривычно чувствовать на себе что-то так похожее на платье. Скреплённое завязками кимоно расправляет крылья журавлей, переливается серебром облаков и прорастает прямо с пола узловатыми соснами на крутых горных вершинах. Анар одет в картину. Она начинается с подола и взлетает журавлиными клиньями к более светлым плечам. Из широких рукавов струятся другие, светлые и тонкие. На шее один воротник прикрывает другой. В свободном вырезе виднеется ложбинка рельефной мужской груди. За последний год Анар нарастил мышцы. В тренажерку с бойфрендом он начал ходить, когда Ульрих в третий раз заговорил про своего инструктора Майкла. Ревновать всерьез мужчина себе не позволял, но подспудный страх потерять любимого гложил чересчур сильно, чтобы его игнорировать. Поэтому он не стал закатывать сцен и требовать сменить тренера, а просто записался туда же. К тому же Майклу. Мужчина оказался очень доброжелательным, по уши женатым и безопасным как внедорожник последней модели. Ходить вместе в зал стало их общей привычкой. — Шампанского? Ульрих подсел на диван с парой бокалов. Перетащив бутылку с основного стола на журнальный. Глянув на часы, которые все ещё не дотащили вялые стрелки до заветной полуночи, Анар плюнул на традиции и принял бокал. Кутаться в полный желания и нескрываемого восторга взгляд любимого было изумительно. Вкус щипающего за язык напитка почти не ощущался. Все внимание Анара было сосредоточено на горячей ладони Ульриха, легшей на колено. Плазма на стене листает картинки с зимними Альпами под едва слышимую рождественскую музыку. Ёлка в углу скребёт Вифлеемской звездой скошенный потолок. За окнами во всю стену сияет электрической радугой огней огромный город в щупальцах каналов, как в побегах синего вьюнка. Они пьют просто для завершения ритуала. Ужин съеден, подарки открыты, шампанское раскупорено. Можно полностью сосредоточиться друг на друге и от предвкушения удовольствия внутри все рдеет и переворачивается вокруг своей оси, а в анусе сладко тянет горячей неразрывной нитью чувствительных нервных волокон от сфинктера куда-то вглубь напряженного живота. Возбуждение тлеет, как зажжённый фитиль. Тело слишком хорошо знает насколько хорошо ему будет в объятиях именно этого мужчины. Тело дрессировано и подсажено на дофамин. Член тоже встаёт. Без белья, под пологом мягкого шелка это ощущается еще ярче и порочнее. Кажется, это медленное движение набухающего от потока крови пещеристого тела громогласно. У Ульриха тоже стоит, это легко угадывается по пятнам румянца на породистом открытом лице и расширенных пятнах зрачков. Плюс совместной жизни — эрекцию партнёра можно угадать по выражению его лица и частоте дыхания. Веселее всего, когда это происходит за рулём, и они начинают экстренно искать парковку, отель, парк, ресторан, чтобы запереться в туалете. Анару хочется, чтобы этот раз был особенным. Он из последних сил отыгрывает свое амплуа гейши, опускает ресницы, пряча за черной бахромой полыхающий животной жаждой взгляд. Ставит на стол пустой бокал. Холодными после соприкосновения со стеклом пальцами прикасается к своей шее. Медленно. Как бы невзначай. Словно совсем без подтекста. Для того, чтобы знать, что единственного зрителя этого театра представление впечатляет, смотреть на него не нужно. Ульрих громко сглатывает и стукает своим бокалом о журнальный столик, будто хочет его разбить. Большие квадратные ладони тянутся к замершему на самом краешке дивана темно-сине-серебряному цветку. Осторожно прикасаются к гладкому плечу, по которому летят журавли и завитки стилизованных облаков. Гладят одними подушечками, будто от более сильного касания мужчина расколется на фарфоровые иглы и клыки из слоновой кости, рассыплется, растает, выпорхнет дымом в окно. Пришла очередь Анара кусать красные, как чистый кармин, губы. Искоса смотреть на своего парня непривычно и странно. Они привыкли глаза-в-глаза, открыто и взахлёб. Но так тоже очень увлекательно. Анар почти готов поверить в то, что испытывает сейчас: смущение, волнение и стыд, превышает которые только желание ощутить в себе член подбирающегося все ближе парня. Ульрих в своей серой майке и мягких спортивках похож на заблудившегося туриста-гайдзина, решившего совратить актера кабуки в укромном уголке. Анару не хватает белил на лице и парика. Но он сейчас и так бледен, а наскоро собранные волосы добавляют образу толику небрежности, превращая его из бутафорского манекена в живой и почти настоящий референс востоку. — Если я сейчас тебя не трахну, мне будет очень стыдно за залитые спермой трусы, — севшим голосом признается Ульрих, как всегда искренний в своих желаниях и проявлениях. Тихий смешок в ответ звучит так самодовольно, что в другое время парень посмеялся бы с ним в унисон. Только сейчас не до смеха. Зажатый бельем член пульсирует жаждой действий почти до боли. Дыхание участилось и разрывает грудь. Хочется в такт этому хрустящему ребрами давлению изнутри рвануть драгоценный шелк на драгоценном теле. Добраться до самого прекрасного. Знакомого, но каждый раз по-новому пьянящего. Вылизать от шеи до паха и отыметь, вжав лицом в диван. Анар точно мысли читает. Или слишком хорошо его изучил за прошедший год. Молча поворачивается спиной, оглядывается на замершего парня с таким томным и влекущим выражением восточных глаз, что внутри все обрывается и со звоном-клекотом катится куда-то в тартарары. А Анар, словно мало ему, медленно спускает по плечам тяжёлый шелк своих одеяний. Вначале верхнее кимоно, затем нижнее, невесомое и мягкое, как предутренний сон. Стройная спина с крепкими мышцами тоже серебрится, безукоризненно гладкая, скоро она будет расписана отпечатками губ, пальцев, блестящими полосками слюны от прилипшего сейчас к небу языка. Ульрих пододвигается вплотную, обнимает Анара чуточку сильнее, чем следует, просунув руки под сине-журавлиные крылья-рукава. Влипает жадным ртом в изгиб обнаженной шеи. Целует. Ведёт языком от ключицы к уху и обратно, чтобы спуститься беспорядочными поцелуями на лопатки. Анар гнется и стелется, как лисица в весенний гон. Только фиалками не пахнет. Выворачивается сильнее, упирается одним коленом в зелёный бархат винтажного диванчика перед собой. Всем своим видом показывая, что не против, что тоже хочет. Ульриха останавливает только неправильная поза. Хотя руки уже сами скатываются вниз, комкают подол кимоно, вздергивая шуршащую ткань по жилистым ногам, обнажая крепкие бедра. — Ты уверен, что хочешь так? Мы можем пойти в кровать. Вопрос вызван не локацией. На диване они трахались уже десятки раз. Но прикрытый черными вьющимися волосами затылок бойфренда вызывает у Ульриха оглушительную гамму чувств. Он почти так же эротичен, как вид смазанной и разработанной дырки. Как жмущийся к животу обрезанной головкой ровный аккуратный член. За весь прошлый год Анар ни разу не подпускал своего парня со спины. Они перепробовали все позы, кроме самой банальной. И сейчас у Ульриха такое чувство, что ему опять в первый раз позволяют взять любимого. — Уверен, — шепчет мужчина, склонив голову и взбираясь на диван двумя коленями. — Давай! Если что-то будет не так, я скажу. Они не обсуждали прошлое казаха после того единственного раза. Оно не мешало им. Ульрих не настаивал на сексе в колено-локтевой. Ему, кажется, не особо-то и хотелось взять своего бойфренда сзади, ведь была масса других способов и вариантов. Но сейчас, когда разрешают, внутри все взрывается фейерверками и ослепительно горит. Восторг и нетерпение распирают и душат, воруя выдох прямо из глотки. Потому что это доверие, и потому что Анар, очевидно, все-таки нервничает. Такой трогательно-беззащитный сейчас. Замирает, сидя на мшисто-резном диванчике спиной к Ульриху, опустив голову. Окружённый складками кимоно, как балерина юбкой. С крыльями рукавов, с фарфоровой белой спиной и едва различимыми старыми отпечатками чужих зубов на коже. Ульрих проводит языком между напряженных лопаток вдоль позвоночника, шумно отфыркиваясь, как большое ручное животное. Не глядя, лезет дрожащими пальцами под шелковый подол, чтобы найти там колом стоящий член партнёра и ласково погладить сквозь ткань нижнего кимоно. Тихий стон и запрокинутая голова подтверждают правильность действий. Ульрих отрывается на мгновение, чтобы стянуть с себя майку и заглянуть через плечо Анара, уткнувшись тяжёлым подбородком в надключичную впадинку. Он откровенно любуется торчащим в разрезе тяжёлой ткани членом, склоняет голову, чтобы лизнуть бледную кожу, пахнущую общим гелем для душа. Нижнее кимоно живописными полупрозрачными складками налипло на эрекцию Анара. Член стоит, обрамленный полами расписного шелка, как театральным занавесом. Сквозь тонкие складочки ткани просвечивает живая плоть. Влажное пятно на головке темнее голубовато-стального нежного шелка, и глянцево-розовая головка сквозь него почти светится. Ульрих сглатывает слюну и прикасается к чувствительной плоти, водит подушечками пальцев по сырой ткани, вынуждает Анара мелко вздрагивать и пошире разводить колени в немой мольбе не прекращать изматывающую ласку. Касания невесомее крылышек стрекозы. Это похоже на пытку, на изощренный мазохизм. Ульрих еле сдерживает желание потереться о копчик партнёра зажатым под резинкой трусов членом и жалобно скулить, но он слишком увлечен открывшимся зрелищем и ласками восставшей плоти. Жаль, что не дотянуться губами до маленьких розовых сосков, торчащих на плоской груди как раз над краем спущенного вниз кимоно. Спустить вот прямо сейчас легче-легкого, и приходится быть осторожным. Анар, вдруг открывший в себе телепатию, понимает, что пытать ласками его будут долго, и побуждает к более активным действиям. Тянет за какие-то верёвочки на своей одежде, распуская верхнее одеяние. Ловит нижнее кимоно за края ткани и задирает подол, как уличная блудница в средневековом Амстердаме цветастые юбки, показывающая товар «лицом» и требуя немедленного участия в самом древнем представлении на Земле. Идеальный член покачивается и вздрагивает в такт учащенному пульсу. Соблазнитель кусает подкрашенные маркером губы. Ждёт действий жмущегося к его спине парня, явно сдерживаясь из последних сил, чтобы не опрокинуть его на диван и не оседлать. — Какой же ты потрясающий! Не могу до сих пор поверить, что ты действительно мой. Каждый раз, когда вижу, какой ты красивый, становится страшно. Сбивчивый шепот над самым ухом. Влажные поцелуи от виска к плечу. — Это взаимно. Мне тоже страшно, что утром проснусь, а тебя нет и все окажется сном. Не пропадай, пожалуйста! Ты. Мне. Так. Нужен. Люблю… Последние слова перемежаются с судорожными всхлипами и попытками проглотить рвущийся из лёгких стон. Ульрих нырнул пальцами между разведенных по велюровому дивану ног и надавил на вход. Сейчас и на сухую вставленные пальцы рассылают по нервным волокнам шаровые молнии чистого кайфа. Лёгкий дискомфорт помогает не кончить сразу, пачкая семенем драгоценный шелк. Запрокинув голову на подставленное плечо любовника, Анар сладко стонет и нанизывается на пальцы, превратившись в жесткое переплетение мышц и жажды. Он грызет ярко-красные губы, поворачивает голову, смотрит уплывшим в тантрическую нирвану взглядом на ровный профиль герра Кайзера. — Пожалуйста, вставь мне. Не могу больше. Давай! Шепот получается томным и совершенно бесстыдно-жаждущим. В постели они говорят не часто. За последний год изучив все пристрастия друг друга слишком хорошо, чтобы трепаться. Но сейчас иной случай. Сейчас все по-новому. Сейчас нужно просить и показывать, как сильно ему хочется ощутить любимого внутри. Ульрих лезет в карман за тюбиком смазки. Садится за спиной партнёра и вздергивает подол кимоно, задирая его на спину. Анар послушно наклоняется вперёд, выставляя округлые белые ягодицы в обрамлении шуршащих складок под пылающий взгляд любовника. Ложится грудью на изогнутую быльцу дивана. Переступает коленями по зелёному велюру обивки, пошире расставляя ноги и открывая к себе доступ. Ульрих льет из тюбика прозрачную жижу между бледных ягодиц. Размазывает ее пальцами, вдавливая сразу два внутрь. Анара от этого выгибает. С пунцовых губ срывается протяжный стон, а Ульрих тянется пальцами второй руки к потемневшей от притока крови мошонке и члену любовника. Тюбик смазки отброшен, как и последние стопоры. Не видеть лица партнёра непривычно. Но его отлично слышно. Анар загнано сипло дышит и постанывает. Елозит грудью по спинке дивана. Вздрагивает горячим нутром под подушечками ласкающих пальцев. Ульрих неторопливо погружает указательный и средний пальцы вглубь горячей кишки до упора, проталкивая туда смазку, ощупывая нежную плоть изнутри. Кольцо мышц сжимает у самого основания. Подушечки вминают дрожащую пульсом слизистую, расширяя вход в обожаемое тело. Пока вторая рука неторопливо надрачивает торчащий между ног мужчины член. Это как подготовка к прыжку с парашютом. Все должно быть идеально. Смазано, расправлено, уложено. Чтобы потом сигануть с наивысшей точки в бездну и не разбиться насмерть. Секс с Анаром всегда похож на маленькое помешательство, даже если начинается с ленивой возни под одеялом по утрам. Нервов хватает на полминуты торопливой растяжки. Ульрих вытаскивает пальцы, спускает по бедрам растянутые серые спортивки вместе с бельем и, растерев по члену остатки геля, прижимается головкой к блестящему влажному анусу Анара. — Да-а-а… — Гортанно стонет мужчина, едва почувствовав, как массивный орган давит на вход. Не дернуться, рывком засаживая, не навалиться всем телом, впечатывая шелкового духа в обивку так, чтобы вдохнуть не мог, позволяет только страх за сохранность партнёра. Слишком страшно пробудить в памяти любимого травмирующие воспоминания. И Ульрих мягко поглаживает округлые ягодицы, перед тем как сжать их, чуть разведя в стороны. Погружается внутрь замершего тела медленно и осторожно. Вслушивается в сдавленные стоны партнёра, в его надрывное дыхание, перекрывающее звук пущенной фоном музыки. Кольцо мышц медленно скользит по стволу, стягивая тонкую кожицу. Розовое отверстие раскрыто и пропускает в себя. Там влажно и горячо, стенки обхватывают привычным пленом, тесно и правильно. Разница в угле проникновения чувствуется только когда Ульрих вставляет полностью, отпуская подкачанную задницу партнера и прихватывая за напряжённую талию. Где-то там, в глубине заполненного нутра, член упирается головкой в изгиб кишки и трётся, рассылая по телу конвульсивные волны удовольствия. Они продирают по позвоночнику, вспыхивая пятнами алого на внутренней стороне век. Ульрих тянет на себя одеревеневшее тело любовника, нанизывая до упора. Вжимается пахом в прохладные ягодицы. Задранный и скомканный подол кимоно живописными складками обрамляет соблазнительный округлый зад. С трудом разлепив веки и посмотрев вниз на то, как собственный член погружен между белоснежных ягодиц в обёртке синего шелка, становится похож на сердцевину экзотического цветка, Ульрих пьяно улыбнулся. Они сделали это. Словно потрахаться в запретной позе было последним пунктом в намеченных на этот год важных делах. Парень наклоняется, прижимается к спине Анара. Обнимает его поперек груди. Целует покрытую испариной шею и затылок, зарывшись носом в черные вьющиеся волосы. Тоже шелковые. Такие черные, что почти синие, как ткань, надетая на распластанное под Ульрихом теле. Анар ёрзает, отираясь грудью об изгиб подлокотника. Член внутри него перекатывается, обжатый разгорячённым нутром. Ульрих перехватывает беспокойного партнёра, прижимая раскрытую ладонь к его животу ниже пупка, и награждает размашистым толчком, почти покидая анус мужчины и засаживая вновь до упора. Этого достаточно, чтобы Анар, хватая ртом воздух, свесил черноволосую голову с края и протяжно застонал. Анар — он чувствительный. Заводится с пол оборота и кончает по паре раз, пока Ульрих окончательно выдохнется. В этот раз ожидать долгого родео не приходится. Они слишком возбуждены. По тому, как плотно и конвульсивно сжимает его член внутри себя Анар, легко угадать, кончит мужчина быстро и бурно. Поэтому Ульрих не разменивается на постепенное наращивание темпа. Отпечатав на лопатках любимого пару влажных поцелуев, выпрямляется, поудобнее вдавив колени в обивку дивана и, ухватив Анара за талию, накачивает вздрагивающее от каждого толчка тело удовольствием. Ритмично. Рывками. Размашисто. Анар вцепился побелевшими пальцами в резной край подлокотника и во всю глотку стонет. Он поднял голову и смотрит в окно. На фоне сияющего гирляндами и рекламой города их отражения похожи на полупрозрачных призраков. Едва различимые, сросшиеся воедино тени. Они непрерывно движутся и перетекают друг в друга среди иллюзорной, обставленной старинной мебелью гостиной. Широкие плечи призрачного Ульриха вздуваются буграми над лежащим Анаром. Он различает пунцовые, как ожог, губы на треугольном скуластом лице, черные провалы глаз. Сцена призрачного секса кажется порочнее оргии на центральной площади. Анар кусает губы, наблюдая за тем, как в отражении его двойника трахает двойник Ульриха. Мнимый вуайеризм увлекателен. Ни одной мысли о прошлом. Никаких тошнотворных ассоциаций и желания выблевать на ковер праздничный ужин. Только удовольствие, раскручивающее внутри маховик подступающего оргазма. В паху все отяжелело и полыхает. Отпустив подлокотник, мужчина зажимает в кулаке член, пытаясь оттянуть разрядку. Он хочет вначале почувствовать, как в него кончит Ульрих. И только потом… Ульрих глухо взрыкивает, сжимая талию любимого сильнее, чем нужно. Наваливается на него, конвульсивно вдалбливаясь в липко-пульсирующую жаркую плоть. Становится тесно, одурительно хорошо. Ульрих дышит пожаром в изгиб зацелованной шеи. Пропускает руку между ног любимого, накрывая его ладонь на члене своей квадратной пятерней. Двигает их спаренным кулаком, отнимая последние крупинки воли и самообладания у Анара. И Анар кончает, кричит, вздрагивает всем телом сквозь грозовые раскаты оргазма, чувствуя, как внутрь выстреливают тугие струи семени, горячие и желанные. Удовольствие липнет к кишкам, костям, химическим нагаром покрывает нервные окончания. Ульрих на пару мгновений глохнет и слепнет, задыхаясь вскипевшим оргазмом, как залитым в глотку жидким золотом. Прижатый к его груди Анар дрожит, добавляя в бесконечную спираль удовольствия острые иглы чего-то щемящего под грудиной и трепетного. Между пальцев, сомкнутых на члене партнёра, стекает горячее. Между ягодиц у обмякшего мужчины все ещё по самые яйца массивный ствол. Между ними столько всего, что можно зачерпывать горстями и плескать в лицо празднующему городу. Пусть тоже почувствует что-то настоящее и живое. Пусть тоже кончит. Небо за окнами взрывается. Вспухает огненными соцветиями и оседает пороховой сажей на лица зажмурившихся от горького смога звёзд. Фейерверки разрывают мнимую тишину небес трескотом и перестуком тысяч огненных сердец. Волшебное пламя живет несколько секунд и умирает, осыпаясь на землю искрами. Гортензии, хризантемы и мелкие синие ландыши рождаются, раскрывают горящие лепестки и вянут. Фейерверки тоже родом с востока. Ульрих тяжело дышит и приподнимается. Анар только поворачивает голову, чтобы одним глазом лениво посмотреть на парня. — С новым годом, любовь моя! — Блаженно улыбаясь, мурлычет Ульрих, наклоняясь, чтобы поцеловать разрумяненную щеку. — С новым счастьем, родной! Голос тише и мягче, чем тот, к которому он привык. Ульрих трётся кончиком носа о влажный от пота висок любимого. С тихим стоном покидает его разомлевшее тело и поднявшись на ноги уносит партнёра в их спальню.