die Lehrer

🌸🌸🌸

— И что тебе здесь нравится? Германплатц шумная и пестрая, как юбка танцовщицы, окружала их складками чужих культур и кружевами разных запахов: вьетнамская острая лапша, турецкие сладости, фрукты на дощатых прилавках. Над всем этим две золотые фигуры замерли в окаменелом движении. То ли бесполые, то ли ещё не решившие, кто из них кто. Анар смотрит поверх голов снующих по турецкому рынку людей на памятник не пойми кому и чему. На фоне неба резкие линии статуй сверкают и нервно бьют крыльями повисших на их руках и головах голубей. Химера возглавляет кипучий Вавилон у своего подножия, словно в этом скрыт какой-то особенный смысл. Но его нет. В том, что они сюда притащились, тоже его не особо много. У Ульриха — это такой особый вид развлечений, вытаскивать Анара из его уютной ракушки в какие-то стремно-странные локации: заброшенный парк аттракционов, закрытая психиатрическая больница в лесу. Кафедральный собор. Телевизионная башня. В половине посещённых локаций они трахались. Германштрассе для этого совершенно не пригодна. Ни тебе уютных, по-вечернему ярких лесных дебрей, ни очищенных до блеска уборных на высоте сотни этажей. Ульрих улёгся на колени Анара, блаженно прикрыл светлые глаза под стеклами круглых очков. Вкусы своего парня Анар за прошедшие четыре месяца изучил лучше собственных. Для того, чтобы им стало совсем хорошо, нужно просто извернуться дугой и накрыть губами ширинку партнёра, позволяя ему забраться себе в трусы. Но … Да. Германштрассе. Люди. Полицейские. Запах травы, витающий над фруктовыми рядами и вагончиками с уличной едой. Не потрахаешься… Сублимируя очевидное желание, Анар методично наглаживает увитую светлыми кудряшками голову. Прочесывает пальцами отросшую шевелюру от висков к затылку. Гладит высокий покатый лоб. Ульрих расслабленно улыбается, разложив по дощатой лавке массивное тело и свесив ноги в мешковатых штанах с края на жухлый газон в каменной кладке. — Люди? Запахи? Контраст? Тут можно просто сесть, закрыть глаза и услышать все языки мира. Ульрих тот ещё романтик. Местами наивный, местами слишком впечатлительный. Анар вплетает в светлые локоны свои бесцветные пальцы и улыбается над мечтательно-спокойным открытым лицом. — Тут можно лишиться кошелька, а может и почки, если сидеть с закрытыми глазами слишком долго, — ворчит он, конечно, больше по привычке и по причине старшинства. В их странном тандеме так и не удалось четко провести грань, кто о ком заботится. Поэтому они делают это вместе, взаимно и с маниакальным рвением. Ульрих открывает глаза. Стаскивает очки на кончик своего идеально-ровного носа и смотрит на Анара снизу вверх все тем же восторженно-влюбленным взглядом. Словно они только вчера впервые трахались на побережье Остзее под вопли чаек и скрип плетённой кабинки под весом двух тел. — Не будь занудой, любовь моя. Опасно тут только ночью. А в светлое время можно хоть на тротуаре спать. Тем более, ты же присмотришь за моим кошельком и почкой? Возразить на это нечего, и Анар тихо смеётся, откидываясь на спинку крайне неудобной лавки. — Меня только что с тротуаром сравнили. Дожили! — О! Ну как ты можешь такое говорить, Ани! Ты как минимум нефритовая брусчатка, ведущая к императорскому дворцу, не меньше! Квадратные широкие ладони взлетают вверх и тянутся к его лицу. Идя на поводу у этой внезапной ласки, Анар склоняется над лежащей на его коленях головой, целует нагретый весенним солнцем лоб. Для этого приходится почти переломиться вдвое, и поясница тупо ноет, напоминая, что прошлой ночью с ней обошлись не очень ласково. Сдержаннее в сексе они так и не стали. Попеременно ночевали то в квартире Ульриха, то у Анара. Икеевская кровать у последнего развалилась спустя месяц бурного романа. Ульрих подарил новую. Деревянную, с резными столбиками у изголовья. Собирая подарок на первую памятную дату, они ещё пару раз потрахались на обрывках гофрированного картона и белой обёрточной бумаги. — Комплименты у тебя, конечно… — Сквозь полную восторга улыбку сетует Анар, отрываясь от горячего лба. Гладит тонкую складочку между светлых бровей, виски, выбритые до скрипа щеки. — Я тут со своим арендодателем поговорил. Он не против, если ко мне въедет партнер, и животных завести разрешил. Только аренду немного поднимет. Но это ведь ничего? Зато мы сможем забрать твоего Гинденбурга. Предлагает, а сам внутри аж обмирает, даже движение пальцев в чужих волосах прекратилось. Предложение съехаться для Анара — почти что женитьба. Он подобное никогда никому предлагать не планировал. Он к подобному не приспособлен. И потому, едва дыша, положил ладонь на горячий затылок парня. — Ты серьезно?! — Ульрих вскакивает, рывком садясь на скрипучей лавке. Смотрит в упор. Кусает пухлую нижнюю губу, словно она в чем-то виновата. — Более чем. Ты уже который месяц мотаешься с Мариендорфа. Наши вещи на обеих квартирах так перемешались, что проще просто стащить все в одну. А поскольку собственник твоей квартиры против животных, я уболтал своего. Вместо ответа его обнимают, спеленав руками, как смирительной рубашкой. Многолюдное месиво утекает мимо занятой ими лавки покупать овощи и фрукты по дешевке, игнорируя парочку влипших друг в друга парней. — Ани! Сердце мое! Как же я люблю тебя! Ты не представляешь! У Ульриха с проявлением эмоций никаких проблем. Он может плакать при просмотре сериала с тем же азартом, что и уговаривать Анара выбраться на крышу учебного корпуса, утащив ключи у уборщика, чтобы разложить своего партнера между дымоходов и труб вентиляции, закинув бледные ноги себе на плечи и остервенело вытрахивая до жалобных стонов, заткнув рот собственной пятерней. — Думаю, догадываюсь. И я тебя, Ульрих. И я тебя тоже… Соглашаться и отвечать взаимностью теперь просто. Естественно, как дышать. Спорить с Ульрихом тоже легко. Он удивительно рационален для благополучного мальчика, не видевшего в жизни ничего страшнее итоговой сессии в универе и отпечатка чьих-то зубов на левом плече любимого. Счастье оказалось тихим. Его легко удалось спрятать от коллег на работе, пока Ульрих не перевелся в другое отделение. Перевестись пришлось. Слишком велик был соблазн вместо работы заниматься друг другом. Сейчас они нащупали равновесие. Проросли друг в друга, не причиняя боли. — Поедешь со мной забирать Гинденбурга в Франкфурт? Бабушка давно зовет нас в гости. В тихом голосе Ульриха все ещё звенит осторожное опасение. — Поеду, — не задумываясь, соглашается Анар. Теперь уже не молчаливым кивком. — А через месяц у нас отпуск. Еще раз наведаемся в Цинновиц? Море должно быть теплее. И тепло совершенно не обязательно будет светиться солнечными витражами в мешанине волн. Скорее всего, вода там будет все такой же серо-солено-стылой. Им просто вдвоем тепло. Им просто вдвоем все ещё море.