Компромат

      Ночью спят наивные. Улицы пустеют, когда холодные сумерки становятся гуще и оседают в воздухе тяжёлыми вязкими комьями, и минута за минутой в окнах потухает свет. Звёзды выглядывают на небе серебряной крошкой — вместе с этим оживает другая часть города. — Повтори коктейль для восьмого столика.       Чёрная бабочка обвивается вокруг шеи удавкой. Кисловатый аромат алкоголя безбожно впитывается в волосы, разъедает кожу под рукавами форменной белой рубашки и шлейфом будет тянуться за ней, когда наступит утро.       Стаканы звякают на подносе, ребристые грани переливаются в приглушённом бордовом освещении. Официант торопливо приглаживает волосы и из последних сил выдавливает из себя улыбку. Широкую, неестественную, до мелких судорог на лице.       Пуговица на его жилете расстёгнута — недопустимо. Судя по тому, как судорожно он оттягивал загнувшийся ворот и женским подсмеиваниям, сегодня официант выполняет роль занятной игрушки. Длинные наманикюренные пальцы без стеснения проходятся по его губам, и гул двух других девушек за столиком сводится в противный писк. Официант не морщится ни на секунду — ни одной, даже самой тоненькой, морщинки на лбу.       Рику понадобилось два месяца, чтобы устроиться в этот ночной клуб барменом. И чего ради — разливать выпивку богачам, пока тех облизывает очередная приглашённая «девочка»? Сталкиваться каждой ночью с тем, как отчаянно они выпячивают свои набитые кошельки, трещащие по швам, чтобы вытащить несколько купюр и с небрежностью бросить их на стойку? — Больше заказов нет? — У тебя пять минут, — Широ, второй бармен, сдерживает зевок. — Но не забудь жвачку, а то в прошлый раз от тебя конкретно воняло куревом. — Если бы кто-то не выдыхал дым прямо мне в лицо, никто бы не заметил.       Широ посмеивается и пропускает её к служебному выходу. Лёгкие с трудом набирают тяжёлый воздух, но как только тёплый уличный ветер щекочет щёки, плечи расслабляются. Лавочка пуста, и Рику усаживается на самый её край, запрокидывает голову к небу, заволочённому кучерявыми тучами.       Скажи Рику пару месяцев назад, что она окажется здесь, ни за что бы не поверила. До сих пор иной раз кажется, что всё вокруг лишь компьютерная проекция в её голове; игра, которую ей предстоит пройти. И всё чаще она стала задумываться о том, когда же суровая реальность сбросит ей на голову неподъёмный обух. Она не дура — забываться ни в коем случае нельзя.       Широ в первый же её рабочий день сказал: «здесь работают не от хорошей жизни». И, чёрт возьми, он был прав. Прав, сам того не понимая.       Несколько лет назад Рику Аракава поставила себе цель стать известным журналистом в Токио. Но к цели нужно идти, стирая ноги в кровь. И Рику действительно была готова костьми лечь, лишь бы быть первой. Быть той, чьё имя говорят с восхищением.       Однако всё обвалилось через каких-то полгода работы в конторе — Рику запомнила крики, ругань и любимую кружку, разбивающуюся о стену в сантиметрах от лица начальника. Тёмные кофейные разводы на голубых обоях и бедный сухой фикус, покосившийся вбок.       Рику прищуривается и вглядывается в небесное полотно. Сквозь тучи белеет полумесяц. Пачка сигарет, которую она крутит в руках, смялась в кармане, и теперь пальцы старательно разглаживают мягкую белую коробочку. Каждый уголок поочерёдно — правый и левый, верхний и нижний.       Щёлкает зажигалка, и сигарета медленно тлеет между пальцев. Рику не двигается с места.       Никогда в жизни, вплоть до последнего своего вздоха она не допустит недоверия к себе. Её никто не имеет права недооценивать, и если начальство не способно её понять, Рику сделает всё в одиночку. Оказавшись буквально на улице, ей понадобилось каких-то двадцать минут, чтобы понять, как именно ей достичь вершин.       Её будут уважать. Будут обязаны.       В японской журналистики была одна тема, которой Токио гудит последние два года, и не даёт покоя как полиции, так и обычным гражданам. Но браться за неё будут разве что сумасшедшие, но и те, говорят, предпочтут себе более спокойную кончину.        «Бонтен».       Преступная организация, что подмяла под себя весь город и медленно отравляла его. Никто не мог точно сказать, как она возникла и как смогла за невероятно короткий срок укрепиться настолько, что даже лучшие полицейские разводили руками. Но Рику догадывалась, что их молчание обусловлено не отсутствием улик, а круглой суммой.       О Бонтене ходило много слухов. Наркотики, убийства, казино, торговля людьми — ему приписывали всё. И в то же время о нем ничего не знали. Некоторые имена всё же успевали мелькнуть в новостных сводках, но растворялись по щелчку пальцев спустя пару часов.       Но они не были идиотами, стреляющими направо и налево. За всё время ни одного доказанного убийства.Те, что попадали под суд, всячески отрицали свою причастность к организации — Бонтен казался призраком, свободно гуляющим по улицам.       Некоторые журналисты пытались браться за независимые расследования, но странным образом исчезали. Не навсегда, конечно: их находили в сточных трубах, в лесопарках и мусорных баках. Без единого следа, будто бедолага действительно взял пистолет и пять раз выстрелил себе в голову.       Но в числе несчастных оказывались не только журналисты. Полицейские, проститутки, главы других организаций — последние, к слову, обладали такими внушительными связями, что иной раз боишься смотреть им в глаза. Человек, который, казалось, держал в своих руках половину Токио, вчера был найден изувеченным и грязным, словно мерзкая канализационная крыса. На запястье блестели дорогие часы, а выше выцарапано: предатель.       Даже думать о том, что её безумная идея может обернуться хоть каким-то успехом — сущая дикость. Поэтому, кроме самой Рику, ни одна живая душа о ней не знала.       Она начала с малого. Последние месяцы она покупала наркотики у нескольких торговцев. Рику была уверена, что их бизнес полностью находится во власти Бонтена. Домой она приходила и, не думая, сливала их в унитаз. Важнее была информация, которую она собирала по крупицам. Говорить они не спешили, и как только слышали вопрос, хватали за шкирку и заламывали руки.       Рику спускала на наркотики все свои сбережения, и за это время набрала немало долгов у знакомых.       И наконец — бинго. Один из наркоторговцев обмолвился, что вся нечисть частенько по ночам собирается в Роппонги, в клубе "Эйфория". — Суммы там крутятся заоблачные. Вот, загадай число, — хрипло смеялся он и пересчитывал купюры, нарочно мельтеша перед ней товаром. — Какое бы ты не загадала, прибыль в этом месте содержит намного больше нулей.       Близ этого клуба, как выяснила Рику, было совершенно не одно убийство. Потерпевшие, заикаясь, рассказывали сумбурные подробности и тут же затыкались. Боялись.       Клубом владели братья Хайтани, и это было практически единственным, что она смогла найти. На богом забытом сайте кто-то анонимно писал, что они входят в верхушку Бонтена.       Рику с обезумевшими глазами читала статьи.       Оно.       Ещё неделя понадобилась, чтобы вымолить у торговца возможность попробоваться на работу в этот клуб. Чего только Аракава не наплела про то, как сильно ей нужны были деньги, выражая рыданиями полнейшее отчаяние и безысходность. — Я хочу устроиться на работу, — заявила она охраннику у дверей клуба.       Яркая вывеска отбрасывала косые тени на асфальт. — Не требуется. — Я не про "муравейник".       Охранник поменялся в лице, и она в считанные минуты оказалась в кабинете директора. Муравейником, как объяснил тот торговец, называли ту часть клуба, куда приходили простые, ничего не подозревающие люди, чтобы потанцевать и напиться вусмерть.       Другая же часть клуба, как выяснилось позже, надёжно отгорожена от первой, и контингент, попадающий туда, совершенно другой. Нет оглушающей музыки и танцпола, люди не шумят и не толкаются за барной стойкой.       Всё в спокойных тёмных тонах. На первом этаже находится бар и несколько столиков с мягкими диванами. Негласный товар, которого нет в меню, но его без промедления готов предоставить клуб — самые лучшие и элитные шлюхи во всём Токио — помани пальцем и выложи нужную сумму, и они проведут с тобой ночь. Обычно в таких ситуация пара — или компания — уединяются в вип-комнатах на втором этаже. — Не замёрзла?       Рику резко выпрямляется и чуть подпрыгивает сидя на лавочке, когда слышит голос знакомого официанта. И тут же делает глубокую затяжку, пытаясь унять подрагивающие пальцы.       Она ни разу в жизни не курила. Испытывала отвращение к одному только запаху сигарет, но теперь Рику курит как не в себя. Плюётся в мыслях и выбрасывает тлеющие окурки в урну, и всё только для того, чтобы иметь возможность чаще говорить с персоналом в неформальной обстановке.       Потому что здесь курят все. — Восьмой столик ещё тебя не трахнул? — Не уверен, — официант садится на другой край лавочки и с усилием трёт глаза. — Но если они оставят чаевые, могут попробовать.       Рику выдыхает серый дым, и тот медленно рассеивается вокруг неё. — И как ты это всё терпишь? Мне хотя бы можно спрятаться за барной стойкой. — А мне можно пошире оттопырить карманы и ждать, пока они наполнятся, — хохочет он и потягивается, а Рику фыркает. — Опять деньги. — Хочешь сказать, что ты тут не ради них? — с иронией протягивает он.       Нет, не ради.       Плевать ей на деньги, хоть предложите прямо сейчас миллион, да хоть миллиард йен — она не отступится от своей цели. До самого конца.       Рику поднимает руки, сдаваясь, но на самом деле вертит на кончике языка роящиеся в голове вопросы, приценивается и выбирает нужный. — А тебе деньги зачем? — Что? — Ты хочешь много денег, — Рику задумывается. — Зачем тебе они?       Официант кривит губы и смакует сигарету во рту, почти жуёт её. Где-то за углом лают собаки, а красноватый свет от вывески падает на крышу соседнего дома. — Ну, полгода назад маме нужна была дорогостоящая операция. Это было единственным решением, деньги нужны были быстро. А сейчас... деньги никогда лишними не бывают. — То есть острая нужда в них всё-таки пропала? — Слушай, я понимаю, к чему ты клонишь. Я не уйду отсюда, и ты это прекрасно понимаешь. — На собеседовании мне сказали, что бармен ушёл по собственному, — Рику вспоминает об этом невзначай и продолжает разглаживать углы у сигаретной пачки. — Что с ним случилось? — Ну да, по собственному, — повторяет он и хрипло посмеивается. — Сунулся туда, куда не надо, его и убрали. — В смысле убили? — В смысле, а не обыскался ли тебя Широ?       Намёк прозрачен и очевиден. Рику наседать не станет, по крайней мере, сейчас. Тлеющий окурок впечатывается в асфальт, пепел разлетается, подхватываемый ветром. И всё же, дабы не уходить в напряжении, она наигранно шлёт воздушный поцелуй, на что официант-таки веселеет.       Перед дверью в главный зал Рику на минуту задерживается у зеркала и поправляет причёску. Каштановые пряди падают на плечи, слегка завиваясь. Помада успевает стереться с губ, и обнажается их бледноватая розовизна. И пусть.       Ладони прикладываются к груди, тянут через ткань бюстгальтер вверх. Рику слегка морщится, когда чувствует под ним металлический холод. Нужно будет подумать, куда спрятать диктофон так, чтобы он ненароком не выпал и никто его не заметил. Сегодня Широ попытался обнять её, а она, как ошпаренная, отпрянула — и ведь пришлось как-то объясняться.       Беспокойство Широ она замечает, как только возвращается. Кожу под впалыми глазами прорезают глубокие морщины, другие же появляются и на лбу — Широ хмурится натирает и без того блестевшую барную стойку. Он кидает ей тряпку — Рику меняется с ним, не нарушая тишины, и только косится то на него, то на столики, которые тоже подозрительно примолкли. — Добро пожаловать, господин Хайтани.       Рику непроизвольно открывает рот, смотрит исподлобья и замирает, точно в неё ударяет молния.       Охранник, крупный мужчина, опускает голову низко-низко, кланяется, когда мимо него проходит он. Широ начинает шумно и часто дышать и сжимать руки в кулаки за спиной, дабы унять обострившийся тремор. Хайтани даже не смотрит в сторону охранника, игнорируя приветствие, и не отвлекается от дисплея телефона. Тонкие фиолетовые брови слегка хмурятся.       Взгляд приковывается к оголённой шее. Татуировка, яркая и чёткая, впечатывается в сознание до звона в висках. Выставленная напоказ, не прикрытая ничем — они не скрываются.       Рику впервые видит кого-то из верхушки. И до этой самой секунды она была уверена, что им окажется человек, на которого в реальности не подумаешь ничего плохого.       Но от того, кого она видит сейчас, кровь стынет в жилах. Рику чувствует, как все вокруг негласно расступаются, а официанты останавливаются на полпути и прижимаются к стенке.       Хайтани одет с иголочки, но всё-таки Рику отмечает про себя, что встреться она с ним в другой обстановке, сочла бы странноватым. Он был не похож на обычных уголовников. Выкрашенные в фиолетовый с чёрным волосы — подобное не свойственно другим преступникам. Они предпочитают обвешаться кольцами, цепочками, часами — но на Хайтани она не видит ничего кроме серьги в левом ухе. И то, она не уверена, что она была драгоценностью.       Но даже без дорогих вещей на себе Хайтани производит впечатление влиятельного человека. Может, виной кроваво-красный свет, мягко падающий на лицо, делая его черты острее, или поведение окружающих, напряжение которых электризует воздух.       Рику пихают в бок, и она едва не складывается пополам. — Не пялься, — гневно шепчет Широ. — Занимайся своим делом. — Который из них? — Рику беззвучно кашляет, как заворожённая, наблюдает за тем, как высокая фигура поднимается по винтовой лестнице. — Старший или младший? — Тебе неясно, что я сказал? Будешь языком молоть — вылетишь, как пробка у шампанского, — Широ кивает одному из официантов. — Это старший господин Хайтани. — Старший, — эхом повторяет Рику и ещё недолго буравит взглядом захлопнувшуюся дверь на втором этаже. — Просто молчи и не поднимай глаз. Если что, говорить буду я.       Её цель наконец-то появляется на горизонте — не просто появляется, а с полпинка врывается в монотонную серую смену и делает так, что Рику не может сдержать лихорадочной улыбки.       Спина покрывается ледяным потом. Рику видит в мутном отражении вина, как Ран спускается и направляется прямиком к барной стойке. И она оборачивается, делает шаг вперёд, когда Широ было отворачивается, и снова берётся за тряпку.       Ран подходит ближе и останавливается всего в нескольких десятках сантиметров. Рику, опустившая голову, видит детали его костюма, ощущает тонкий запах одеколона. — Что это такое?       Рику сглатывает подступивший к горлу ком, когда она впервые слышит его чуть хрипловатый голос. Их взгляды встречаются — Рику выпрямляется и смотрит прямо в глаза, будто бы совершенно стеклянно, но на самом деле ловит каждую, каждую, мать её, деталь, которая характеризует Рана Хайтани как самого себя.       И понимает, почему ему не нужно цеплять на себя все драгоценности с местного ювелирного, чтобы люди перед ним склоняли головы.       Глаза, тёмно-фиолетовые, такие же непонятные, будто покрытые ледяной коркой, и совершенно пустые. Рику клянётся себе, что смотрит на него всего секунду, а в груди уже неприятно скребут когтями — Ран режет её взглядом бесцеремонно, распиливает пополам. — Добрый вечер, господин.       Рику учтиво кивает, складывает руки за спиной и ожидает, словно превращается в каменную статую, украшающую бар. — Кто это?       Ран задаёт вопрос, но смотрит чуть в сторону — словно она пустое место. Широ оживляется только сейчас и даже хлопает её по плечу. — Новый бармен. Господин Нобуюки нанял её в прошлую среду.       Ран Хайтани вскидывает брови, а Рику боковым зрением замечает, как Широ неестественно вытягивается, словно гитарная струна. — Он мне ничего не говорил, — Хайтани поджимает губы, ещё раз мазнув по ней взглядом. — Подобные кадры нанимаются в этом месте на другую должность. А за баром должен быть порядок.       Пока Широ пытается оправдаться, к стойке с другой стороны, качаясь, подходит низкий полноватый мужчина. Остальные столики, к слову, с интересом наблюдали за его поведением. Ран морщится с недовольством, когда неразборчивые фразы долетают и перебивают его.       Улыбку с лица Рику не отодрать, сколько ни старайся. С ней она стоит перед Раном и с ней же подходит к пьяному клиенту, который, икнув, всё пытается сфокусировать на ней свой взгляд. Кошелёк из его рук падает, и он наклоняется, кряхтя, поднимает его и вываливает половину содержимого. Рику ищет ответ — сумма слишком велика. — Добрый вечер, желаете выпить? — Не-е-е-т! Да... — мужчина опять икает и дёргается, смахивая со стола деньги. Купюры разлетаются во все стороны: за бар и на стулья. Несколько из них касаются её лица, но Рику терпеливо стоит и не реагирует. — Мне нужна эта... как её. Та, что была вчера. Эрика. Веди её сюда и поскорее. — Эрика сейчас занята, она с другим посетителем, — отчеканивает с улыбкой Рику. — Я могу предложить вам кого-то другого. У нас много хороших девушек на любой вкус. — Ты чё мне городишь, я не понял! — мужчина повышает басистый голос и хлопает по стойке так, что бокалы для вина подпрыгнули на месте. — Мне нужна та. Э-ри-ка! Я за что деньги плачу, вы совсем охерели? — Эрика сейчас на втором этаже с другим господином. Вы можете выбрать любую другую, — Рику выдерживает паузу, а когда красный, как острый перец, мужчина снова открывает рот, елейно проговаривает: — либо вы можете присоединиться к ним. Эрика будет рада вас видеть.       Мужчина отрицательно машет головой, хоть и хмурится так, будто задумывается и пытается осмыслить до конца предложенное. — Чё ты несёшь? — Тот господин часто берёт далеко не девушек. В прошлый раз мы с ним говорили. Он сказал, что питает страсть к разного рода экспериментам. Вы можете подняться к нему, думаю, он будет не против компании. — Делить одну шлюху? Ты за кого меня принимаешь, мелочь? — мужчина едва держится на ногах, наполовину переваливается через стойку. Помутневшие глаза смотрят сквозь неё. — Я могу позвать нашу Ребекку. Она с радостью проводит вас до нужной комнаты, а вы сможете познакомиться с ней поближе.       Не дожидаясь ответа, Рику знаком показывает официанту, и тот поспешно ныряет за одну из дверей, из-за которой почти сразу грациозной ланью вышагивает высокая пышногрудая девушка с ярким макияжем и в обтягивающем коротком платье.       Мужчина останавливает своё возмущение на полуслове, оглядывает её с ног до головы. Пошло, без зазрения совести, но в то же время так бессовестно, словно перед ним не живой человек, а действительно "товар". — Ну-ну, сладкий, мне сказали, что ты злишься, — мурчит девушка и ведёт ладонью по его спине, прижимаясь к нему грудью. — Как я могу поднять твоё настроение? Только скажи, и я сделаю всё.       Мужчина хохочет и обхватывает, облизывая пересохшие губы, её осиную талию. Ребекка кокетничает, хотя судя по тому, как они отходят от бара, видно, что она практически тащит на себе тяжёлую тушу, в которой алкоголя больше, чем крови. Занятая клиентом, Ребекка, проходя мимо, склоняет голову перед Хайтани. — Подними деньги, — говорит она официанту.       Рику ещё недолго остаётся в прежнем положении, борется с давлением звенящей тишины сзади, и всё же поворачивается. Ран, чуть прищурившись и оперевшись ладонями на стойку, всё время не отводил глаз. Рику улыбается вновь, делает шаг, наступая ботинком на три крупные купюры.       Ран склоняет голову вбок и по-садистки легко проговаривает. — Если тот, к кому он присоединится, учинит скандал, я лично выдам тебя ему. — Не учинит, — заверяет Рику. — Тот господин в воскресенье ввалился пятым в компанию с тремя другими клиентами. К тому же, судя по количеству выпитого, они оба не найдут в себе сил спуститься, чтобы начать разбирательства. Вам не о чем беспокоиться, за баром царит порядок.       Ран как-то по-другому на неё смотрит, и Рику даже уверена, что не надумывает себе лишнего. В его ленивой ухмылке она читает лёгкий интерес. По крайней мере, это первая его ярко выраженная эмоция за то время, что он пробыл здесь, и вызвана она её поведением.       Широ опускает глаза и пытается кивнуть на купюры под ногами. Но Рику стоит, словно высеченная из мрамора статуя. Не наклоняется — не перед ними.       Но всё теряется и пропадает вместе с тем, как взгляд Хайтани цепляется за другого бармена. Он холодно, но спокойно цедит: — Широ, за мной. Нужно убраться. — Конечно-конечно, господин Хайтани.       Широ почему-то срывает с себя бабочку и семенит за барную стойку. Ран явно не впервые зовёт его и за обычным и серым "убраться" скрывает нечто иное.       Её цель отдаляется, а прямая спина, скрытая за выглаженным пиджаком, мельтешит перед глазами. Рику мысленно считает до трёх — раз, два, три, — и впивается ногтями в кожу на ладони. — Не желаете чего-нибудь выпить?       Когда Широ механически поворачивает голову, она видит его ошалелые глаза. Видимо, его тревожит, что совет "заткнуться" был проигнорирован. Ран останавливается, и смотрит через плечо с тем выражением, будто бы Рику сказала что-то на сто процентов глупое и несуразное. — Занимайся своим баром... как тебя? — Рику.       Она медленно вдыхает и так же медленно выдыхает, давя в себе внутреннее ликование. Всего одно его секундное замешательство приводит в восторг. Он мог не спрашивать её имени, но он спросил.       Она уже близко — так, что щёки горят и розовеют. Рику терпит, изо всех сил терпит, пока Ран вместе с Широ не скроются из виду, и только тогда нагибается, чтобы поднять оставшиеся купюры.       Сначала она видит руководителя Бонтена вживую, затем говорит с ним, а после — это обязательно случится — она узнаёт самые грязные и потаённые секреты, которые только может скрывать в себе эта преступная организация.       Она ловит на себе взгляды других посетителей в момент, когда те кивают на неё и шепчутся между собой. Рику учтиво кланяется — сразу всем разом.       Удивительно, но Широ не показывается очень долго. Рику посматривает на часы, отдаёт заказы и пытается тщательно маскировать, то как любопытство сжирает её изнутри.       А когда всё-таки его тучная фигура появляется, Рику не на шутку удивляется резкой перемене в нём. Будто вокруг него сгустилось что-то тёмное; вязкое и липкое, точно патока. Она ощутила это, стоило ему занять своё место.       Но Рику притворяется наивной и, натирая стакан до блеска, констатирует: — Ты задержался.       Широ её игнорирует. — Есть новые заказы? — Нет, — Рику облокачивается локтём о барную стойку. — Ты какой-то нервный. Всё хорошо? — Да, — Широ пыхтит, точно вскипевший чайник, и принимается перечитывать уже закрытые чеки. — Да, я в порядке. Занимайся лучше своими делами, как и сказал господин Хайтани. Ты повела себя сегодня как полная идиотка. — Я лишь отвечала на вопросы, а то, что обо мне не предупредили, не совсем моя вина.       Как только официант подходит и протягивает новый чек, Широ почти выхватывает его из её рук. Бормочет что-то под нос и разливает по бокалам с тонкими ножками белое вино. Но когда он ставит их на поднос, совсем рядом с Рику, край его белой рубашки, на котором виднеются несколько крупных тёмных разводов, буквально показывается перед её носом.       Широ гипнотизирует пятна и с видом попавшей в силки жертвы сжимает руки до выступивших нитей вен. — Точно всё хорошо?       И происходит что-то странное. Широ, до того выражавший собой самое что ни на есть спокойствие и рассудительность, хватает её за запястье и рывком притягивает к себе вплотную. Рику инстинктивно выставляет руки и упирается тому в грудь. Слышно через ткань, как сильно колотится его сердце. — Мы кажется об этом говорили, но я объясню ещё раз, — он шипит ей в лицо. — Если ты продолжишь задавать вопросы, то я буду искать нового бармена на твоё место, потому что оно быстро освободится. И поверь, отсюда ты уже никогда больше не выйдешь.       В его глазах впервые сверкает пламя. Рику ловит каждое его слово, сминает распахнутый жилет. Если бы не пульсирующая боль вокруг запястья, она бы точно окончательно себя выдала.       Потому что всё идёт, как надо. Потому что тайны постепенно начинают приобретать отчётливые формы. — Уясни раз и навсегда: твоя работа заключается в том, чтобы обслуживать клиентов, и в свободное время ты обязана быть слепа и нема, что бы и кого бы ты здесь не увидела. Поняла?       Широ, зажмурившись, толкает её назад, и Рику бьётся спиной о стойку, прижимая к груди и растирая покрасневшее запястье. Да, она близка к цели, но Широ что-то всколыхнул — неприятное и такое горькое на вкус. И ладони отчего-то вспотели.       Но Рику, видя бледные розоватые следы пальцев на руке, только тяжело дышит, игнорирует тёмные круги и картинку, пошедшую рябью: — Поняла.