Компромат

            Рику всегда была одна. Семья — хрустальный кокон спокойствия —  разбился  вдребезги в четырнадцать и расцарапал детские пальцы, которые пытались неумело собрать всё, что осталось, и склеить заново.        Тогда же Рику поняла, что заново ничего не возвращается. Вынесла один простой урок: в мире существуют неотвратимые вещи, и как бы ты не старался от них убежать, они обязательно догонят. Поэтому всегда и везде Рику не боялась идти напролом и нарушать правила, начиная со школьных прогулов и заканчивая работой бармена в ночном клубе. В спорах с судьбой ты неизменно выйдешь проигравшим, так почему бы не смириться?       И всегда, без исключений, ей везло. С каждым разом Рику переступала черту всё увереннее, шагала, когда под ногами хрустели кости, а мысли, которые могли бы её замедлить или остановить, ещё какое-то время мерцали светлячками в кромешной тьме. Но свет постепенно мерк, и вскоре от него ничего не осталось.       Рику готова с остервенением рвать на себе волосы, лишь бы не сводить своё существование к ожиданию собственной кончины. К несчастью, ей хорошо известно, как поступают с такими, как она.        Нет, Рику Аракава, чёрт побери, не боится смерти. И Рана в том числе, будь он хоть трижды Богом. Нет и тени животного ужаса, когда в голову лезут обрывки прочитанных статей с кровавыми подробностями.        Наоборот, происходит что-то странное, и с губ чуть не слетает лёгкое «закончи всё быстрее». Чтобы без распинаний и унижений, одной пулей, выпущенной в висок. Ни в коем случае не в сердце — её ведь когда-нибудь найдут, и с какой перекошенной рожей она попадёт на первые полосы? Нет, лучше в голову.        Ран насвистывает незатейливую мелодию, отвернувшись к зеркалу, и застёгивает мелкие пуговицы на рубашке. Безмятежно, с обманчивым спокойствием, будто они действительно собираются выбраться в ресторан и просидеть полночи, непринуждённо болтая — аж выворачивает. Рику могла бы попытаться сбежать: прямо сейчас  юркнуть на кухню, схватить нож или того абсурднее, сигануть в окно.        Себя-то она, может, и спасёт, но с каких пор Рику Аракава стала кем-то важным?       Лунные тени на полупрозрачных занавесках сгущаются и ползут к её босым ногам. Тьма — за окном, в спальне, в его зрачках через призму отражения — повсюду. Склизкая, грязная, извивается, как червь, обвивает лодыжки ледяными щупальцами. Поздно.  — Ты не слышала? — Ран смотрит на неё через зеркало. — Одевайся. — Не хочу. — Я не заставляю. Голой ты мне тоже нравишься, но на улице прохладно.       На лбу проступают капельки холодного пота. Часовая стрелка замирает на тройке, почти догоняет минутную. В циферблате так мало чисел, всего двенадцать.        Тик-так.       Время не останавливается.        Воспалённая, насквозь пропитанная змеиным ядом, улыбка трогает губы, но глаз не касается: в них тлеют искры некогда бушевавшего пожара. Если Ран хочет вовлечь её в свой спектакль — Рику выйдет на сцену. В самый её центр. — Собираешься поехать в этом?  — Свидание же, — хрипло отвечает она и без стеснения сбрасывает с плеч пиджак. Голос надламывается, становится почти неузнаваемым.: — Я не очень люблю лесные прогулки. И заброшенные места. И воду не люблю.        Обугленные крылья ещё трепыхаются. Рику пытается делать вид, что обида не растекается горькой желчью под нёбом. Она захватывает мягкое безвольное тело в тиски и сдавливает, пока в рёбрах не появятся трещины. С вешалок падает одежда, которую дрожащие пальцы не сразу поднимают.       Ран хмыкает.  — Ещё что-то?  — Ну мы идём на первое свидание, значит лучше выбрать людное место. Я плохо тебя знаю, вдруг ты маньяк? — Лучше, чем большинство.        Рику безуспешно пытается застегнуть молнию на спине. Впервые её одолевает настолько бесконтрольная дрожь, что не выходит даже захватить ползунок.       Ран подходит к ней сзади с полным чувством собственной власти. Он может уничтожить любого. И её, и соседа, у которого в окнах горел свет, и обычного прохожего на улице. Конечно, в силу благоразумия, он бы не стал делать это посреди белого дня, но если бы захотел — разорвал бы на куски.       Тяжёлые ладони проходятся вдоль позвоночника и перебрасывают ещё влажные волосы вперёд. Несколько капель плывут вдоль выступающих ключиц и прячутся за красным бархатом. — Ты точно не разочаруешься, — шепчет Ран, касаясь сухими губами мочки и ненадолго оплетая пальцами шею. — Прекрасно выглядишь.       На ухе остаётся жгучий след.        Белая кожа исполосована глубокими багровеющими отметинами от ногтей и укусов. Рику испорчена как внутри, так и снаружи. За милым флиртом и кокетничеством больше не спрятать всю лживость. Длинная шея цветёт жёлтыми уродливыми синяками.        Раньше всё сходило с рук, а теперь с непривычки Рику едва держится на ногах. Проигрывать неприятно. Тем более, впервые.       Молния проплывает по спине до крыльев лопаток. Широкие рукава бордового платья волнами спускаются к запястьям. Глубокий вырез, на котором виднеется чёрное кружево, подчёркивает приподнятую грудь, а ткань плавно струится тяжёлыми складками вниз. 

Прекрасно выглядишь.

      Как холодная игла, запутавшаяся в красных нитках.       От его голоса, дыхания, от того, насколько крошечное расстояние между ними — хищником, желающим насладиться последними метаниями своей жертвы — Рику начинает смеяться. Слишком резко, слишком неестественно в пустом пространстве мрачной спальни. Заливистый смех заставляет Рана отнять руки от обтянутых кармазинными бёдер.        Прежняя ухмылка, которая неимоверно раздражала с самого начала их знакомства, блекнет. Ран кривится, слыша, как она смеётся, хотя наверняка не в первый раз видит истеричный припадок. Это ведь именно он, так? Рядом с ним, настолько развязно, глядя ровно в глаза. Рику не может остановиться: до того абсурдно, до того болезненно отзывается в ней всё, что происходит.        Больно, а она смеётся. Страшно, а она не боится.        Рику — сломанная, но почему-то ещё работающая игрушка. Её интересно разбирать на части, осматривать ребристые шестерёнки, такие же, как и у всех, наблюдать за тем, как механизмы приходят в движения и ломать голову, почему именно она не действует, как все. Как нужно. — Извини-извини, я просто… — Рику поворачивается к нему, держась за живот. — Я вспомнила, что твои брюки всё ещё в ванной. Мы собрались куда-то ехать, а ты тут, без них.       В уголках глаз стынет влага — чересчур жжётся для той, что возникает во время смеха.       Фиолетовые радужки щурятся сквозь непроглядную гневную пелену. Он смотрит на неё почти снисходительно. Стоит только задуматься, что в них отражается её собственный взгляд, по спине проходится стайка мурашек.   — Трахаться в ванной одетыми было так себе идеей. Пойду поищу что-нибудь в кладовке. Пляжные шорты там точно есть.       Ран понимает её без слов — выковыривает самую суть. Рику видит, как желваки ходят по скулам. Он на пределе. Она скалится восторженно. Ран потерял контроль ровно в ту секунду, как пересёк порог дома, как повёл её в чёртову ванну, а затем вдалбливался в неё и заходился дрожью от громких стонов под собой.        Может, он контролировал всё, вплоть до мелочей, но до неё не добрался. — Вернись. — А что может случиться, если я ослушаюсь? — Рику встаёт на носочки, шепчет безумно, будто бы в глубоком непроглядному бреду. — Убьешь меня?        С губ срывается нервный, лишённый всякой краски, смешок. Рику качает головой, делает несколько шагов в сторону двери, и в следующую секунду спина припечатывается к шкафу. Ран нависает над ней, сжимая горло и будто проверяя её на прочность. Вновь играет с ней, то ослабевая хватку, то, наоборот, перекрывая доступ к кислороду полностью.       Рику обеими ладонями хватается за предплечье, чувствуя через каменевшие мышцы колотящуюся венку пульса. Сердце у него колошматит во всю, часто и громко. Рику слышит только его — не своё.

Сейчаспожалуйстасейчас.

— Выбирай слова перед тем, как открыть рот, — цедит Ран, второй рукой обхватывает челюсть, заставляя смотреть. Почти выплёвывает ей в лицо: — Хочешь показаться смелой, а тявкаешь, как испуганная шавка. Думаешь, я не вижу, как ты трясёшься?       Рику порывается ответить, но выходит одно только скомканное хрипение. И дело не в том, что лёгкие требуют воздуха, который застревает во рту, а черепную коробку, кишащую больными догадками, распирает изнутри. Ран заставляет ощутить новый для неё животный ужас. Услышать железный стук молотка, вгоняющего гвозди в гроб.       Она впервые смотрит на него не как на Хайтани Рана, а как на того, кем он является. Убийца.       Хайтани дышит через приоткрытый рот. Привыкший к власти над каждой букашкой, он стремится залечить едва заметную царапину на собственном самолюбии, но стоит перевести взгляд с татуировки на шее чуть дальше, след проступает отчётливо.       Он не даёт Рику очнуться.       Одинокий, молочно-розовый и совсем незаметный, но она уверена, что Рану он проедает кожу.       След — её — останется с Раном даже если Рику сегодня убьют, на день или два, но он будет заглядывать в собственное отражение и видеть позади себя тень, обёрнутую в красное платье.       За-бав-но.       Ран отпускает горло, когда становится невозможно дышать. Рику успевает удержаться от падения за край тумбочки, но тело всё равно даёт слабину, заставляя её медленно сползти вниз. Заходится в приступе кашля, глотая воздух с низкими хрипами. — Где ноутбук?       Рику, всё ещё ощущая, как пальцы невидимо смыкаются на горле, силится подняться, но это делает Ран. Рывком и тряхнув, как тряпичную куклу.       Она отбрасывает от себя его руку и выбегает выходит из спальни, путаясь в полах длинного платья и пытаясь перебороть желание обернуться, как только за спиной слышится шорох.       Гостиная встречает её как чужую. Рику теряется в ней, истоптанной вдоль и поперёк, и собирает по пути все углы, цепляясь за холодные стены и впиваясь ногтями в кожаное кресло. Тишина снова звенит. Глушит сотню ненужных сейчас тревог, двигая по сосудам эфемерную пульсирующую судорогу.       В дверь вламываются, чуть не снося ту с петель. Грохот, завывающий ветер и люди в костюмах — одновременно, и все на неё. Двое, не сговариваясь, идут к спальне, третий направляется на кухню, ещё один остаётся в гостиной и переворачивает её вверх дном.       Рику смотрит и не видит лиц. Глаза, нос, щёки, лоб — а лиц у этих людей нет.       Ворох вещей летит на пол. Полки с книгами постепенно пустеют, газетные вырезки и исписанные блокноты собираются в пузатую папку. Рику закрывает уши руками, лишь бы не слышать вереницу чужих шагов.       Бумага рвётся. В плечо толкают. Бьётся ваза на кухне — глаза щиплет. Вертится карусель, с которой не сойти.       Рику кидается к шкафу, стоит одному из мужчин приблизиться к нему, и закрывает собой. Падает на колени, спиной ползёт вдоль дверцы. — Здесь моё. — Приказ осмотреть всё. — Руки убрал!        Поколебавшись и мазнув небрежным взглядом, он отступает, возвращаясь к перебиранию книг. Рику забирает ноутбук, прижав с силой к груди.       Грязные следы ботинков петляют и кружат вокруг. Это не её дом. Остаётся только название и безделушки в виде чёрных и белых слоников, которые она скрупулёзно выставляла в шахматном порядке на подоконнике.       А, нет.       Небрежный взмах рукой, и слоники разбиваются один за одним. Рику поднимает осколок белой глины, на которой тотчас отпечатываются багряные следы от пальцев. — Твои друзья вошли без стука.       Ран пропускает мимо её слова, надевая на плечи пиджак, и поправляет ремень на чёрных брюках. Удивительное свойство у него в один момент обнажать засевшего глубоко монстра и по щелчку пальцев вновь возвращать остатки шаткого спокойствия. Рику хотела увидеть Рана настоящим и можно было бы сказать, что увидела, только она ещё больше запуталась в том, где в нём это самое «настоящее» и есть ли оно вообще.       Есть, наверное. В каждом должно быть. Обросшее безграничной властью и жестокостью, но где-то точно есть.       Правда, Рику на это глубоко плевать. Копаться, выискивать, допытываться — нет. Хайтани Ран ей не интересен, больше нет.       Он требовательно протягивает руку.       Рику шмыгает носом, пялясь то на раскрытую ладонь, то на собственные колени. Поджимает губы и, не глядя, всучает ему флешку, но Ран выхватывает её вместе с ноутбуком. Печатает что-то в телефоне, хмурясь, и переводит взгляд на Рику. — Что это? — Слоник, — отвечает Рику заторможенно. — Был им. — Коллекционируешь? — Не знаю. Мне нравятся слоники и всё. Вот этот был на тебя похож. — И чем же? — Он из всех был самый красивый. Расписанный вручную, правда его никто не покупал. Я всё удивлялась, а когда остановилась и подошла ближе, поняла, — голос надламывается. — его разукрасили, потому что он весь был в трещинах. Весь. — Зачем купила? — Ран смотрит на осколок, будто ему становится не всё равно. — Не знаю, — честно отвечает Рику. — Наверное, мне нравилось, что он идеальный только издалека. — Бросай, — он приглаживает взъерошенные волосы и бегло указывает: — ты порезалась.       И правда, несколько капель испачкали паркет. Рику вглядывается в них недолго — почти не больно. Неглубоко потому что. Не до конца.        Рику сжимает осколок, пока тот не расколется надвое. Ран склоняет голову, приподнимая уголки губ. Игрушка снова творит что-то причудливое. Не шевелится, когда она подносит ладонь к бледной щеке.       Горячие струйки крови стекают к запястью, оставляя причудливые узоры. Подушечки пальцев останавливаются очень близко, так, чтобы чувствовать жар, исходящий от кожи. — На тебе она смотрится привычнее.       Ран прикрывает веки, как только она замолкает. Брови слегка дёргаются, тонкие морщинки на лбу появляются и исчезают. Хайтани вкладывает её ладонь в свою, крепко переплетая пальцы. Кровь заплывает под ногти, пачкает сразу обе ладони, будто склеивает их в одну. Ран проводит пальцами по её лицу, оставляя полосы. — Сегодня кровь не только на моих руках.       Дребезг, шаги, переплетения голосов в некогда безопасном для неё месте сливаются в хаос звуков. Рику с трудом справляется со шнуровкой кроссовок, а когда приходит время, Ран кивает, пропуская её вперёд.       Сегодня слишком холодно для лёгкого платья. Рику понимает это, когда начинают стучать зубы, но сама не ощущает ничего. Словно по ступенькам спускается не она, а кто-то очень на неё похожий, пустая оболочка, за которой Рику наблюдает со стороны. Видит, но не чувствует.       Ран подводит её к машине с тонированными стёклами. В салоне пахнет кожей с примесью цитрусовых. Сиденье впереди занято — водитель. — Вы не устали нас ждать? — изо всех сил тянет Рику, приветственно кивнув. — Я долго собиралась.       С залысиной и широким лбом, он спешит убрать в карман носовой платок, пока Ран обходит автомобиль и открывает заднюю дверь. — Поехали.       Машина мягко трогается с места, набирая скорость. Двигатель урчит, Рику прислоняется к окну лбом, всматриваясь в мелькающие дома на тёмных улицах. Токио большой и красивый, но спрятаться в нём как будто невозможно. Постоянно кто-то ждёт с тобой зелёный сигнал светофора, стоит в очереди в супермаркете и выталкивает из забитого автобуса, когда ты опаздываешь.       То, что серый пейзаж каменных джунглей сменяется на раскидистые деревья, высаженные вдоль дороги, для Рику не становится удивлением. Городская черта остаётся далеко позади, встречных машин за всё время она насчитывает не больше пяти. Несколько минут стучит клавиатура — Ран, уложив ноутбук на колени, бегает по строчкам, спускаясь ниже. — Неплохо написано. — Спасибо, — отзывается Рику. — Как тебе абзац с пытками? — Несколько пафосно. Для того, кто ни разу при них не присутствовал, очень даже красочно обрисовано. Ты подняла архивы и повесила на нас кучу нераскрытых дел. — Я где-то не права? — Нет, очень хорошо, но ты много пишешь о Бонтене и почти ничего о жертвах. А если и пишешь, то с небрежностью, — Ран закидывает ногу на ногу. — Как-будто тебе всё равно на них. — Статья не для того, чтобы почтить их память со слезами. — Очень циничное отношение.       Рику фыркает, сминает струящуюся юбку между пальцами. — Ты не закроешь мне глаза, чтобы я не видела дорогу? — Нет, зачем?       И правда, зачем?       Рику сцепляет руки в замок с кипящей в глазах влагой. Она даже не до конца осознаёт, почему. Крупная слеза обжигает щёку. Словно жидкий раскалённый металл собирается на подбородке.       Его взгляд приковывается к ней. Припухшие веки. Пустые глаза. Безликое отражение, которое Рику не узнаёт, сколько не вглядывается. Трёт с усердием мокрый след, грозясь содрать его вместе с кожей. Ранки на губах разъедает соль. Она склеивает ресницы, попадает в нос, и капает на платье.       Ран закрывает ноутбук, убирая флешку в карман пиджака. — Думал, ты заплачешь раньше. — Тебе показалось. — Конечно, — Ран закидывает руку на сиденье. — Пока мы едем, не хочешь поинтересоваться, что привело тебя к этому? — Это последнее, о чём я сейчас думаю, — Рику прищуривается, продолжая следить за дорогой, и прикрывает глаза. Машина сворачивает с трассы на щебень. — Только один человек мог меня сдать. — Твой болтливый друг нам очень помог. — Тору — моралист до мозга и костей. Не хочу знать, что могло заставить его подчиниться вам. — Тору не имеет к нам отношения, — Ран кивает водителю, и тот одной рукой шарит в бардачке. — но близко общается с тем, кто имеет. Он увидел твою фотографию, узнал в ней бармена из клуба. Память у него хорошая, один раз завёз документы, и твоё лицо отпечаталось у него в голове. Стоило немного напрячься, и твоё досье значительно расширилось.       Рику помнит, в какую ярость Рана привёл её смех, но опять теряется в себе самой. В этот раз живот стягивает узлом, а смешки больше схожи с судорогами — дёргаются плечи и приоткрыт рот, обнажив белый ряд зубов.       Автомобиль тормозит, пропетляв вдоль трассы и лесополосы, оказавшись то ли посреди огромной опушки, то ли в поле. Вокруг, точно обитый забором, равнинную местность окольцовывают высокие деревья. Ни души.       Водитель, не оглядываясь, передаёт что-то небольшое и чёрное Рану. Рику отрывается от окна и стискивает челюсть, когда слышится щелчок предохранителя.       Коротко так, тихо. Как выключатель в гостинной.       Хайтани держит в руках пистолет и проделывает нехитрые манипуляции с ним перед тем, как спрятать в кобуру под пиджаком. Оттянуть, повернуть, проверить. Он делает это не первую сотню раз.       Чёрный, матовый, настоящий.       Рику видела пистолеты и не раз, когда ездила писать репортажи по горячим следам и разговаривала с полицейскими. Но никогда оружие не вызывало в ней тех смешанных тошнотворных чувств, какой вызвало это.       Ран выходит из машины, захлопывая за собой дверь, предварительно кивнув Рику сделать тоже самое. А она не может заставить тело двинуться. Не может и всё. Жёлтый свет мерцает перед глазами. Кожа скрипит. Хайтани, постояв несколько секунд, обходит автомобиль с другой стороны. Окидывает её таким взглядом, что Рику ощущает, как её четвертуют на месте.       Кто знает, может, так оно и будет. — Спасибо, что подвезли, — хрипит мужчине у руля, опустив одну ногу на рыхлую почву. Ран вытягивает её из салона, но она упирается, успевая добавить невзрачное: — Меня кстати зовут Рику. Аракава Рику.       Водитель сохраняет молчание, вцепившись в руль и не сводит глаз с лобового стекла. Словно запрещено смотреть, слушать, говорить. А так хочется, хоть с кем-нибудь напоследок, кроме самого Хайтани. В последнее время вся её жизнь крутится вокруг этой фамилии, словно Рику одержима.       Здесь холоднее, чем в городе. Туман пушистым облаком нависает над потемневшей от утренней росы травой. Рику ёжится от гуляющего ветра, который поднимает платье почти до колен. Волосы ещё не просохли — могла бы заболеть.       Могла бы. Когда-нибудь. Потом. — Очень уединённое место. — Насчёт этого не беспокойся, нас ждут, — Ран надавливает на плечи и заставляет посмотреть немного левее, туда, где действительно виделось движение сразу нескольких людей. — Я подумал, раз ты так хотела узнать о нас побольше, нужно, чтобы у тебя был шанс.       Деревья мерно качают вершинами. Восток бледнеет первыми робкими отголосками рассвета. Рику щурится, пытаясь различить в фигурах кого-то из верхушек. Может быть, она наконец живьём увидит младшего Хайтани или — очень хотелось бы — главу организации. Это же какое событие: встретиться с мифическим Королём преступного мира. И сделает это ни полиция, ни судья, а она.       Аракава Рику.       Впрочем, она сразу понимает, что никого из желаемых ею гостей на собственной казни не пригласили. Те четверо, что вели разговор до того, как они с Раном приблизились, вскочили, как попрыгунчики, и склонили головы.       Важным были не они. Были ещё люди. Рику с трудом сглатывает вязкий ком, как только отводит взгляд в их сторону. Два человека стоят на коленях с заведёнными за спину руками. На головы надеты мешки, сквозь которые проступает кровь. Один из них несвязно мычит, словно рот чем-то заклеен.       Рику медленно поворачивает голову к Рану, но тот, сложив руки в карманы брюк, пожимает плечами, мол, ты что, не понимаешь. Другой, закованный в наручники, видимо, услышал их шаги и встрепенулся. — Прошу, дайте мне поговорить с господином Хайтани! Я всё объясню, я никогда не предавал вас!       Мужчина сгибается пополам, срываясь на истошные рыдания. Рику вздрагивает, когда он бросается вперёд и тут же падает, поскользнувшись на мокрой траве, отскакивает, врезаясь прямо в грудь Хайтани. — Широ. — Видишь ли, по словам других работников клуба, вы с ним неплохо сдружились, — Ран отодвигает её, ненадолго прикоснувшись к плечам, подходит к бьющемуся в конвульсиях человеку, которого успели вновь поставить на колени, и снимает мешок. Широ зажмуривается и мотает головой, привыкая к свету. — Кто знает, может он был твоим пособником. О вас много говорили. — Он ничего не знал. — Ты ещё поклянись, чтобы я точно был уверен, — цыкает Ран, наклоняясь над дрожащим телом мужчины. — Ты хорошо работал, Широ, и продолжал бы, но кое-кто подпортил тебе репутацию. Известно, как оно бывает. — Господин Хайтани... я же... всегда был верен вам.       Лицо в кровоподтёках. Один глаз распух синим с фиолетовым так, будто он не открывает его вовсе. Рику не знает, куда деть вспотевшие ладони, куда смотреть и что говорить. — Знаю, — соглашается Ран. — Грустно, когда какая-то сучка топит тебя вместе с собой.       Широ наконец переводит на неё рассеянный взгляд. Точнее не на неё, а куда-то сквозь. Должно быть, далеко за этот лес. Рику ищет в нём злость, готова принять жгучее пламя — но нет. Его глаза переполнены всем, но только не злобой. Широ поджимает губы, сплёвывая кровь, и прячется за воротом куртки. Молчит. И молчание это, могильное, с ощущением неизбежного, бьёт по перепонкам хуже наковальни.       Шелест листьев и надрывные всхлипы. Рассветные лучи и кровавое месиво. — Ты привёл меня посмотреть на казнь, — не спрашивает, утверждает Рику, до крови прикусывая губу. — Нет, что ты, — свободной рукой Ран вытаскивает из кобуры пистолет и бросает ей. Оружие падает в ноги, прячась в траве. — Поучаствовать.       Рику старается выдавить из себя хоть слово. Любое, хотя бы сказать, что Хайтани Ран — конченный ублюдок, которому уготовано место в Аду. Но весь мир вокруг замирает и сворачивается в плоскую и совершенно бесцветную картинку. Ничего нет: ни неба, ни земли. Пусто везде.       Только она и Широ.       И что-то витает в этом "ничего". Растворяется, окутывает, нашёптывает — Хайтани. Ран слегка хмурится перед тем, как грубо схватить Широ за волосы и запрокинуть ему голову. — Посмотри на него, — через его сдавленные хрипы говорит Ран. Всё громче и громче. С нарастающей ледяной сталью. — На того, чью жизнь ты испортила. В глаза ему смотри. Мне делать нехуй, кроме как хотеть его убить, да? А его убьют сегодня. Ты убьёшь.       Рику отчаянно мотает головой, морщась, когда голос становится нечеловеческим, превращается в настоящий рёв. А Ран заставляет смотреть. Не Широ — её. Ран расслабляет руку, и тело, не удержав равновесия, падает, зарываясь в землю. — Для тебя всё от начала и до конца было несерьёзно, — Ран вытирает ладонь о пиджак, делая несколько размеренных шагов к ней. Двумя пальцами касается подбородка, поднимая его, и Рику шипит, отворачиваясь, словно обжёгшись. — Здесь в игры не играют. Здесь каждое слово влечёт последствия. Я уверен, что Широ ничего не знал. Но это уже не важно.       Глаза снова щиплет. И в груди щемит так, как никогда в жизни. По-настоящему. Ран нависает над ней, не реагируя на её несвязный шёпот. Как не двигается скала, когда под неё бьёт вода с пеной. Обеими руками обхватывает лицо, обратно на себя, проходясь большими пальцами под глазами.       Сухие — выкуси.       Рику жмурится в слепой надежде, но Ран сталкивается с ней лбами, не давая ей хоть на секунду забыть о его существовании. — Я за твою глупость расплачиваться не собираюсь, — слышится его приглушённый голос на подкорке. — Ты привела его сюда, не я. — Ты идиот, если думаешь, что я соглашусь, — стучит зубами Рику, подаваясь вперёд. — Нет.       Лоб ко лбу. Глаза в глаза. Рана не удивляет её ответ — только ногти слегка царапают щёку. Скорее, утомляет. Хайтани отстраняется, махнув рукой одному из мужчин, которые за всё это время не вымолвили ни слова, ожидая приказа. Направляют пистолет тоже молча. — Приступай.       Рику шмыгает носом, грубо пихнув Рана в грудь, насколько может себе позволить. Кажется, будто слегка тронула — он почти не сдвинулся с места — а на деле вложила весь остаток сил. То была точка невозврата, когда загоняют в угол настолько, что ничего не остаётся, кроме как броситься навстречу.       Грызть. Рвать. Кричать. Без единой мысли и сомнений. — Меня всё равно убьют. Что сейчас, что через пять, десять минут, да хоть час! — Рику поднимает руки, театрально кланяясь, как только видит, как поджимаются губы у Рана. — Я уже труп. И поэтому плевать мне на твои приказы.       Самое ценное, что есть у человека — его жизнь. Рику приравнивает свою к ничего не стоящей пустышке. И тем самым — о, она уверена! — вводит в ступор всех троих, включая Рана. Его в первую очередь.       Ран-то за свою жизнь держится и ценит намного больше других. Потому что чаще любого рискует ею, подставляя под звон пуль.       Ран не отдаёт приказ и не отдаст. Потому что это сделает её почти мученицей. Рику мельтешит, как лёгкая и приметная цель, и мужчина с пистолетом даже спускает указательный палец на курок. Хайтани ведёт плечом желчно.       Рику успокаивается, выпрямляясь, и шумно выдыхает, облизывая пересохшие губы. Вот он, момент, который нельзя упустить.        Носок ботинка толкает утонувший в траве пистолет. — Но если, — начинает она и поворачивается к Широ. — ты передашь статью Тору...       Ран меняется в лице. Преображается кривой волчьей насмешкой, закрыв веки, как если бы Рику сказала что-то приятное, ласкающее слух. — Вот оно что, — тягуче произносит Ран. — Слышал, Широ? Твоя жизнь стоит пару страниц текста. — Ты не понимаешь! — выкрикивает Рику, захлёбываясь в собственной злости. — Нас и так убьют, а мне нужен этот шанс. — Ради кого? — вдруг спрашивает Ран. — Мне интересно, Рику, ради кого?       Вопрос настораживает и выводит из полуобморочного состояния в один момент. В нём что-то было, что-то угрожающее и отталкивающее. Рику одёргивает край платья и распрямляет плечи до боли, когда Ран начинает наступать. С каждым шагом всё хуже. — Ради матери, которая умерла от онкологии? Или отца, который не смог смириться с её смертью, и запил? Который перестал называть тебя дочерью и выгнал из дома?       Рику парализует при первом же слове. От одной только интонации охватывает дичайшая паника. Осколками воспоминания. Зазвенели, полоснули вены. А Ран говорит тихо и почти ласково, накручивая влажную прядку на палец. — Он никогда не хотел детей, да? Жену любил, вот и согласился. А тебя он никогда не любил, Рику, — он небрежно цокает. — И всё это ты делаешь ради того, чтобы заслужить любовь своего драгоценного папаши, я прав?       Рику шумно втягивает воздух, но его не хватает. Захлёстывает отчаяние, которое глушит самый громкий крик. Тело берёт не просто дрожь, нет. Её трясёт, как при сильнейшей лихорадке, то бросает в жар, то топит в мёртвом холоде.       Ран проводит по щекам кончиками пальцев и прижимается вплотную к уху. Рику отклоняется — он за ней. Вдыхает полной грудью аромат её кожи перед тем, как, вложив всю гниль и непросветную черноту, произносит: — Так он же мёртв, Рику. Они оба мертвы, и ты это знаешь.       Зажмуриться. Увидеть очертания засаленного дивана. Ощутить отвратный запах сигарет. Испугаться и открыть глаза.       Рику сама знает, что не успела. Что опоздала на целый год и до конца своих дней — или минут — будет слышать единственное отцовское: "никто". Она — никто, и от этого уже не отмыться. Не изменить никаким образом, даже если она в одиночку сдаст всех причастных к Бонтену в полицию.       Просто нет, и всё.       Это клеймо.       Потому что ничто не возвращается. — Мне нужно, — Рику сжимает его плечо, забираясь под пиджак. Хватаясь за ускользающую надежду. — Нужно. — Хорошо, — Ран отстраняется, приглашающе кивает. — Одна статья не нанесёт много вреда. Убьёшь — флешка твоя.       Правую руку тянет вниз. Рику опускает голову, а в ней уже зажат пистолет. Когда он успел? Металл холодный, даже немного приятно действует на свежий саднящий порез вдоль ладони.       Рику не обезумевшая, чтобы жить ради какой-то эфемерной клятвы отцу. Это было бы слишком романтично для такой, как она. Хотя Рику действительно хотела доказать что-то, правда, сейчас толком не сообразить, что. Она ведь могла стать знаменитой в другом месте, с другими материалами, но выбрала самую острую тему.       Рику стоит напротив Широ и клянётся, что не понимает, что она собралась сделать. Сама поставила условие, а зачем, не разобрала. Наверное, отступать просто нельзя. Наверное.       Всегда летает в крайностях.       Широ на коленях выглядит более свободным, нежели она. — Давай уже, — выплёвывает он. — Либо я, либо я и моя семья. — С Кимико всё равно бы не получилось. Я уверена, она будет в надёжных руках. — Не смей произносить её имя, дрянь.       Рику выпрямляется, давясь то ли острой жалостью, то ли раздражением. Она же действительно не хотела, чтобы так вышло. Не осталось ничего, кроме этого. Как у него была Кимико, так и у Рику была только... идея.       Пистолет она удерживает обеими руками. Неудобно, непривычно. Не сказать, чтобы неприятно. Рику сверлит взглядом вспотевший лоб перед собой, вжимает дуло в череп. Предохранителем щёлкает без чужих подсказок.       Ран стоит сзади. Скорее всего, ровно за спиной, потому что его присутствие давит на позвоночник с таким напором, что спина вытягивается. Зажмуриваться она не станет, когда спустит курок. Указательный палец уже на нём, но она не отвернётся.       Всё как-то странно и неправильно. Рику не ощущает того, что должна. Никакого волнения от осознания, что чья-то жизнь находится целиком в её власти. Да осознания тоже нет. Как будто ничего не меняется, и Рику просто держит в руках фальшивку. Она хмурится и давит сильнее, ещё сильнее, пока Широ не шипит.       Ничего.       Но этого быть не может. Ведь в том и смысл убийства — короткий миг, когда ты возвышаешь себя на один уровень с Богом. А у Рику всё наоборот, словно её окунули в липкое грязное месиво.       Гнев застлал глаза мутной пеленой. Почему даже сейчас ей не почувствовать себя кем-то важным?! Сейчас, когда только от её желания зависит его жизнь! Что может быть слаще?! Так почему в груди опять эта разрывающая гниль?!       Кровь. Много крови, и его последний вздох. С ним, говорят, душа покидает тело. Ей нужно всё.       Рику стреляет.        На мгновение сердце перестаёт биться. Отдачи нет.       Руки дрожат, а Широ всё ещё смотрит на неё широко раскрытыми глазами с неподдельным ужасом. Рику кажется, что ей мерещится, но нет. Звука нет, крови нет, облегчения тоже, сука, нет — ничего. — Не заряжен, — Рику медленно оборачивается, сразу встречаясь с колким взглядом Рана. Вырывается смешок и тут же меркнет в воцарившейся мрачной тишине. Затем ещё и ещё. — Как же это предсказуемо! Конечно, кто бы дал заряженный пистолет мне? Да я бы перестреляла вас всех! — хохочет, как не в себя, с выступившей на лбу испариной. — Вы гребаные трусы, совершенно ни...       Грохот выстрела громким эхом всколыхнул лес. В руку ударяет отдача. Затем звериный крик, и шелест травы под ногами. Рику даже не смотрела в тот момент. Случайно нажала курок ещё раз, просто так, от какой-то слабости.       Широ валяется на земле, извиваясь и поджимая колени к простреленному животу, из которого ручьём хлещет кровь. Ещё живой, ещё хватающийся за стремительно покидающую его жизнь. — Заряжен.       Ран медленно обхватывает рукой талию, укладывая подбородок на узкое плечо. Будто бы унимает ненадолго бесконтрольные судороги в теле. У него ровное дыхание в отличие от её. Размеренный вздох — она пытается повторить, но срывается на хрип. — Так и будешь смотреть на его агонию? — Ран слегка гладит под рёбрами. — Какая ты жестокая, Рику.       Его ладонь накрывает её, ту, что держит оружие, и поднимает руку обратно. Обе в треснувших остатках засохшей крови. Широ не перестаёт кричать. Этот звук врезается в сознание, как что-то инородное. Так никто никогда не кричит.       Ран прижимается холодными губами к щеке — и в этот момент надавливает на курок. Пуля прилетает чётко в лоб, и Широ замолкает, распластавшись на мягком зелёном ковре. Замолкает навсегда с открытыми глазами, направленными на них.       Рику бледнеет и мякнет, подгибая ноги в коленях, но Ран удерживает её на весу, крепче прижимая к себе. Безвольную полую раковину. — Мы очень похожи, Рику. Я впервые убил, чтобы завоевать статус в районе, где жил. Ты убила ради статьи. Мы оба готовы пожертвовать благоразумием ради цели. Ты такая же.       Рику не может отвести взгляд от мёртвого тела. Ведь оно двигалось минуту назад. Дышало. Кричало. А теперь всё. Оно не представляет никакой ценности и больше никогда ничего не сделает. Можно ли вообще назвать то, что раскорячилось перед ней именем Широ?       Ран зарывается носом глубоко в шею, проходясь по старым следам и оставляя новые.       Это просто какое-то тело, которое закопают и не вспомнят. Как мусор. — Что ты чувствуешь? — Мне холодно, — отвечает она. — Я забыла надеть куртку.       Ран отзывается глухим смехом, захватывая губами посиневшую кожу. Вибрации мягко расходятся, точно отрезвляющие импульсы.       Пистолет выскальзывает из рук.       Их губы сталкиваются мимолётно в каком-то призрачном и ненастоящем поцелуе. Касание, ненаполненное смыслом, от которого веет могильной сыростью. Рику позволяет, потому что он ничего не значит, и спускается к карману пиджака. Ран перехватывает руку на полпути. — Теперь отдай флешку. — Не хочешь проститься с Широ? Вымолить прощение над его телом? — Флешку, Ран. Отдавай.       Ран почему-то долго улыбается, глядя на то, как на месте задыхающегося ужаса проступает отчаянная решительность. До чего уникальное, должно быть, зрелище.       Когда в человеке просыпается нечто совершенно нечеловеческое.       Хайтани вытаскивает флешку и кидает её в руки вооружённого помощника. Резко разворачивает Рику лицом к нему, заламывая руки до хруста костей. Мир начинает плыть и идти ребристыми кругами, как лужа, на которую падают дождевые капли.       Мужчина кладёт флешку на сухой пень, перекладывая пистолет. — Что...нет! Подождите!       Рику сначала пытается выскользнуть из хватки, но Ран только сильнее сдавливает запястья, поэтому следующие движения сливаются в беспорядочные рывки и удары локтями, ногами и головой. Затылком врезается в челюсть, задевая зубы, не реагируя на боль. — Нет, нет, нет! Ты обещал, обещал мне! Я всё сделала!       А мужчина будто не слышит её криков вовсе. С размаху бьёт тяжёлой рукояткой — металлический лязг рвёт реальность надвое. Ошмётки рикошетят во все стороны, оставляя на пне раздавленные микросхемы. — Разве чего-то стоит обещание у таких, как мы? — спрашивает Ран и дёргает руку так, что Рику взвывает. — Думаешь, я бы позволил тебе закончить начатое? Всё, что ты сделала, это убила человека, который тебе помогал. Убила, захотев сама.       Ран отпускает её, больше не пытаясь поддержать, и Рику падает на колени. Пальцы бережно перебирают раздавленные искривлённые проводки.       Бездыханное тело лежит рядом, но на него никто не смотрит. — Светает, нам пора, — глядя на рассветную бледно-оранжевую полосу, говорит Ран и отворачивается к своим помощникам. — Если проболтаетесь о том, что здесь было, окажетесь на его месте.       Рику не слушает его, но слышит.       Поднимается с колен, когда Ран бегло печатает что-то в телефоне, и немигающим взглядом выжигает татуировку, выжженную на шее. И её отпечаток рядом, будто наложенный сверху. Розовый след задевает чёрный уголок символа. — Бонтен не знает, что я здесь, — догадывается она. — ты не убьёшь меня, да? Они бы точно убили. А ты не будешь.       Ран разминает затёкшую шею. — Намекаешь, что это моя слабость? Разве смерть для тебя будет наказанием? — Лучше убей меня, я не буду молчать. — Знаю, что не будешь, — тянет он. — Даже понимая, что теперь за каждым твоим шагом будут следить. Поэтому я не прощаюсь с тобой, Рику. — Не делай вид, что только играешь со мной. Будь это так, тебе бы хватило, — Рику вытягивает губы в улыбку, пылая язвенной яростью. — Признай, тебе понравилось. В этот раз не убил, так в другой получится? Можешь лгать себе, но не мне.       Ран почему-то останавливается, опуская глаза, но не голову. И всё же, опускает. Рику не считывает с него ни одной эмоции, что были раньше. Сейчас по-другому. Словно на одно короткое мгновение проблёскивает отголосок чего-то трезвого, рационального в циркулирующем хаосе. — Ты постоянно твердишь только об убийствах, — Ран сверлит багровые пятна на подоле платья. — Есть много других важных вещей.       Ей хочется думать, что не будь они в этом дерьме, он бы попросил её пойти с ним. Не потому, что Рику этого желает. А потому что он не победил. — В пистолете одна пуля, — Ран поднимает воротник рубашки, скрывая за тканью шею, и кивает в сторону второго человека с мешком на голове, о котором Рику успела забыть. — он слышал весь разговор. Если не хочешь, чтобы разболтал всё, тебе следует позаботиться об его молчании.       Ран приседает рядом, костяшками проводит вдоль скулы, и дёргает уголками губ. Будто хочет улыбнуться, но может позволить совсем немного. Он оставляет Рику полностью разбитой. Прижимает губы ко лбу несколько секунд — насмешка, а не поцелуй. Рику успевает потянуть воротник рубашки обратно, снова открывая вид на отметину. Словно сейчас это что-то значит. И Ран уходит. Исчезает, уверенный настолько, что не оборачивается ни разу. Но хочет. Должен хотеть.       Рику смотрит на ровную спину, не думая поднимать пистолет. Мёртвого не убьёшь. — Не знаю, что ты там чувствуешь ко мне, Ран, но даже не смей отрицать, что ты просто не смог меня убить! Не смог, слышишь?!       Ответа она не ждёт, хотя знает, что он услышал. Запомнил. Возможно, прокрутил несколько раз. Автомобиль всё отдаляется, вскоре шум исчезает вовсе, растворяясь в мерном шелесте. Не победил никто.       Рику стягивает мешок и видит перед собой испуганное лицо официанта из клуба. Того, с кем она всего несколько раз разговаривала во время перекуров. Его лицо залито кровью, на лбу рваная рана. Он провёл всё время без движения, точно с тактикой притвориться мёртвым, и только сейчас зашевелился, принялся громко и надоедливо мычать.       Когда она сдирает широкую полосу скотча, он начинает тараторить: — Рику, слава Богу! Я всё слышал, никому ничего не скажу, клянусь! Развяжи меня, и мы уйдём отсюда.       Она, если честно, забывает, как его зовут. Помнит, что курил сигареты в зелёной упаковке, а имени нет. Он ничем не отличается от того, кто лежит в нескольких метрах от неё, просто больше болтает. Надоедливо, не сдерживая неровных всхлипов. — Рику, ты меня слышишь?       Это плохой, но всё-таки, похоже, конец. Ведь у неё не получилось. Убийство отравляет душу, но Рику, оказалось, давно пропитана ядом, хотя даже не подозревала об этом.       Хайтани Ран открыл ей глаза. Вот, почему её не волновало, кто он. Они же идентичны. — Рику, ответь мне! Рику!       Лицо официанта снова скрывается под мешком. Он вертит головой и бормочет, пытаясь его скинуть, но не выходит. Пистолет в руке лежит уже намного увереннее.       От убийства кровь не стынет в жилах.       И дуло у виска стоит без дрожи. Рику прижимает его к себе до головной боли. Проступает короткая ухмылка. Ведь это правильно: уничтожить монстра, сидящего внутри. Уничтожить себя. Жизнь не имеет смысла без цели, а свою Рику потеряла.       Или нет?       Вдруг, смысл и есть в той черни, к которой подвёл её Ран?       В объятиях густых крон деревьев слышится выстрел.       На землю падает тело, некогда имевшее имя и целую жизнь.       Стая каркающих ворон взмывает в небо.       Курок спускают ещё раз, но пистолет не стреляет.

В магазине нет пуль.