Русская зима сурова

Зима. Слово, с которым у всех абсолютно разные ассоциации. И представление о ней тоже совсем разное. Кто-то представляет себе необычайную красоту: высокие голые деревья, укутанные в снежный плед, покрытые ледяной коркой реки. Как обычно описывают это время года поэты своих изумительных произведениях. Но и не зря говорится, что в одно окно смотрели двое, ведь есть и те, кто представляет грязный, почти коричневый снег, мерзкую слякоть и жуткий холод, пронизывающий до самых костей; мёртвые, поломанные в ветках деревья и хрупкий, вялый лёд глубоких рек, наступишь — и не видать тебе белого света отныне. В России всегда бывает по разному. И многие любят не зиму, а её наступление. Это сладостное ежегодное ожидание первого снега и суровых морозов; окна домов, украшенные незаурядными узорами, которые, по детской легенде, разрисовал сам Дед Мороз; стадион, где летом юные мальчишки гоняют футбольный мяч, а зимой там катаются на коньках люди всех возрастов. И это удовольствие сильно соблазняет. Однако, есть и те, кому всё равно. Разве это не доказательство, что все мы разные? Прямо как времена года. Но кто бы что не говорил, то каждый знает — русская зима сурова. Холод её лютей холодной крови покойника. Холоднее, чем аура смерти. А хотя, нет, чем аура ожидания смерти. Мы не знаем, что происходит, после того, как душа покидает измученное тело. Лучше считать, что после прожитой жизни мы попадаем в то место, которое представляли себе, когда умрём. То был рай, а быть может — совсем ничего, глухая пустота. А можно было бы вновь ощутить момент наступления зимы... Николай Яновский, или, как он привык обращаться к себе по известной только ему причине — Гоголь, был тем человеком, который любил зиму во всех её представлениях. Но желание шастать по улице в мерзкую грязь, имея при себе пару рваных, уже изношенных кед, возникало редко. Оно и к лучшему. Но судьба — жестокая мразь, и волей-не волей приходилось порой идти на пары в надоевший колледж в мерзкую промозглую погоду, ища спасение в несчастной межсезонке и старом шарфе. Но никто не жалуется, все привыкли. У Гоголя был друг — Фёдор Достоевский, которого он привык называть коротко и по простому — Федя. Или Феденька, было зависимо от ситуации. Фёдор постоянно замерзал. Его руки постоянно были холодны, конечности иногда одолевал лёгкий тремор. Правда-то была не такой уж и коварной. Обычная анемия. У многих бывает. Но Гоголю иногда казалось, что сам Достоевский словно сделан изо льда. Снежная Королева, нуждающаяся в тепле так же, как и в воздухе. Пары безумно скучные, уснуть на них — задача не сложная. Особенно тогда, когда вы вместе просмотрели несколько фильмов за целую ночь и легли спать только под утро. Что, собственно, и сделали Фёдор с Николаем. И без драки подушками дело не обошлось. Но время пролетает почти незаметно, если на нём не зацикливаться. По крайней мере, Феде не давали провалиться в дрёму в течении нескольких часов бурчание лектора с другого конца аудитории и Коля, который, считая это забавной шуткой, положил свою руку на его бедро, что, кажется, послужило причиной шёпота со стороны одногруппников. Фёдор привык, что его друг такой тактильный, и уже почти смирился. Эта пара пролетела незаметно. — Федь, у нас следующее что? — Физра, вроде бы, — ответил, попивая кофе из бумажного стаканчика Достоевский. Для него, может быть, учебный день окончен, а вот Коле ещё предстоит помучиться — впереди сдача нормативов. Хоть он их всегда сдаёт почти на отлично. — Я не пойду, у меня освобождение. Снова. — Ну, как обычно. Оно у тебя на год, что-ли? — в отличие от Феди, Коля пьёт чай. Не ахти, но пить можно. — В этот раз меня жди, вместе в общагу пойдём. — Ну ладно, — Фёдор на самом деле не против. За окном снова снегопад, а ещё мокро и грязно, и, может быть, снег перестанет идти к тому моменту, когда последняя пара подойдёт к своему завершению.

***

— Ну что, Феденька, идём домой? — вот и конец учебного дня. Темнеет уже рано, потому и кажется, что на дворе вечер. Коля и Федя уже покинули стены училища, шагая вдоль по тротуару. — Сначала в магазин, — Фёдор, посильнее кутаясь в серое пальто, украдкой указал на небольшой магазинчик неподалёку от колледжа. — у нас закончились кофе, сахар и хлеб. Также по возможности купим макароны, но тут уже как карта ляжет. — И как боженька скажет, да? — Гоголь с хитрой улыбкой взглянул на друга и получил почти такую же улыбку в ответ, но более спокойную. — Конечно. Уже в магазине, стоя у кассы, какая-то смелая продавщица не хотела пробивать им продукты, руками и ногами упираясь в сказанную собой фразу «педерастов не обслуживаем». Фёдор лишь закатил глаза, понимая, что дело в их внешнем виде, а именно — в их причёсках. Если у Феди и были волосы еле доходящие до плеч, то у Коли — длинная светлая коса. Пожалуй, длиннее, чем у некоторых девчонок с их потока. Фёдор значения этому и вовсе не придал. Ну дети малые, ей богу! Николай лишь громко рассмеялся, приняв решение уйти на другую кассу. Денег им хватило на всё, что они планировали купить. Гоголь даже подметил, что оставшиеся рубли можно было бы потратить на две банки энергетика, но Достоевский отговорил его, сказав, что нужно экономить. Особенно в нынешнее время. — Федя, смотри, как много снега! —буквально вылетев из магазина на улицу, прокричал Коля, а после с разбега рухнул в образовавшийся мягкий сугроб. Фёдор слегка нахмурился. — Эх... Интересно, а каково это: быть снежинкой? Падаешь с неба... Нет, летишь, как птица, а внизу тебя уже ждут твои тысячи копий... Достоевский улыбнулся. Он бы мог назвать произнесённые Гоголем слова бредом, а ещё хуже — чушью собачьей, но это было бы чересчур грубо, да и он так не считает, отнюдь. Поэтому он лишь кротко улыбается. — Вставай давай, снежинка, замёрзнешь ведь, — Федя подходит ближе, протягивая руку к Коле, чтобы тот с её помощью поднялся. Последний скалится, будто бы замышляя коварный план, и Фёдор уже понимает, какую фатальную ошибку он допустил, как вдруг его притягивают за собственную руку, в результате чего он падает прямо на Николая. Достоевский чертыхнулся громче, чем хотелось изначально, в следующую же секунду рывком поднимаясь обратно на ноги, в то время как Гоголь громко и заливисто смеётся. Холодный ветер колышет тёмные волосы, а кожа покрывается мурашками, и Федя никогда не признается даже самому себе, но когда он какое-то чёртово мгновение лежал на чужой груди, внутри вспыхнуло тёплое, пока что неведомое ему чувство. Комната общаги у них была не самая большая. Две жёсткие кровати, стоящие друг напротив друга, письменный стол, за которым как раз умещалось два человека, шкаф и висящая на стене тумбочка, которую собственноручно смастерил Коля ещё будучи в старшей школе, и он посчитал хорошей идею привезти её в общагу. Ещё на первом курсе с Фёдором в этой комнате жил один паренёк, довольно мутный тип. У того на уме было лишь одно — «тёлки», как он называл девушек, деньги и секс. Однажды он исказил имя Феди до тошнотворного «Федюня», что окончательно создало стену между ними, и Достоевский сразу создал условия — либо ты прекращаешь, либо уматываешь на все четыре стороны. Второй вариант казался более перспективным для них обоих. Потом, как оказалось, в соседней комнате тоже случались разногласия, и по стечению обстоятельств Гоголь заселился в комнату Достоевского, а тот парень ушёл жить к бывалому соседу Николая. Каждой твари по паре... Сейчас только ноябрь, пожалуй, самый холодный из осенних месяцев. И самый отвратный. За окном снова идёт дождь вкупе со снегом, крупные капли разбиваются о крыши, потому создаётся ощущение, что по ним барабанит неумелый барабанщик. Коля готов на стены лезть от скуки. Федя не разделяет этого порыва, но заставлять друга скучать тоже нехорошо. — Может, в карты поиграем? —Достоевский редко ему что-то предлагает. Гоголь вздрогнул от неожиданности, а затем на его лице расползается улыбка шире некуда. — Воу-воу, а ты умеешь в карты играть, Фёдор Михайлович? — улыбается Николай, а после достаёт из бокового кармана портфеля, лежащего на полу, колоду потрёпанных, повидавших этот мир, карт. Некоторые из них выглядят так, будто бы их погрызли. Кто-то явно был голоден... — Я всё умею, Яновский, — тихо и с улыбкой говорит Фёдор, а после устремляет свой взгляд на внешний вид карт. — Их, случаем, не жевали? — Ха-ха-ха, обижаешь! Это пёс мой постарался. — У тебя есть пёс? — Ну, как есть... Был, — слегка помрачнев во взгляде, сказал Яновский. — Мопс. Был со мною в школьные времена, потом умер от голода. Достоевский решил не спрашивать, как и при каких обстоятельствах собака могла умереть от голода, она же не бродячая? Но ситуации бывают разные, и Коля тоже совершенно другой. Тут Гоголь решил резко сменить тему. — Ох, кстати про жевание. Жвачку будешь? — Чт- Откуда она у тебя? — Фёдор прекрасно помнит, что ничего подобного они не покупали. Тогда откуда? — Сказать честно? Спиздил. А что, не мы такие, жизнь такая!.. — Какой ты простой. Не надо, на голодный-то желудок. — А ты что, неужели есть собрался? Или опять свой ужасный горький кофе хлебать будешь? — сколько Коля себя помнил с момента знакомства с Федей, тот всегда халатно относился к своему здоровью: плохо питался, категорически мало спал, что способствовало бросающейся в глаза худобе и выраженным мешкам под глазами. — Мы для кого макароны покупали? А хлеб? — Для тебя, наверное. — Забываешься, Фёдор. Для тебя тоже, — Коля начинает как-то агрессивно тасовать карты, мельком поглядывая на Федю. Тот лишь что-то пробурчал себе под нос. Да, у него полно недугов в плане здоровья, зато он хорошо играет на виолончели, в карты и шахматы, обладает гениальной памятью и умом. Гоголь, который на людях ведёт себя, словно шут, на самом деле тоже может быть тише воды да ниже травы. Никто не знает, что у него на уме. Порой, его философия может напугать. Но Достоевский не из робкого десятка, хотя тоже не всегда понимал его. Наверное, потому они нашли общий язык. — На что играть будем? — раздавая карты по шесть штук каждому, спросил Николай. Козырем оказались крести. — Нужен же какой-никакой азарт. — Ну точно не на раздевание и не желание, — Фёдор закатил глаза. — Пути Господни неисповедимы... Достоевский промолчал. Гоголь улыбнулся. Ему выпало три козыря и ещё три хорошие карты. Чего нельзя было сказать про Фёдора. Видимо, удача первой партии обошла его стороной. Парни решили играть на «честно» украденную жвачку самым честным человеком на свете — Николаем. Фёдор отлучался лишь несколько раз, чтобы заварить себе кофе, а Гоголю — чай, а так же чтобы поставить вариться макароны. Всё таки Коля прав. Надо начинать нормально питаться. Так они и скоротали время за игрой в карты, так и не выявив победителя. Поужинав, если переваренные и пересоленные макароны с сыром можно было назвать «ужином», они завалились спать. По ощущениям время только-только перевалило за полночь, но на самом деле нет даже одиннадцати. Идиллию тишины нарушает лишь вой ветра и шум дождя за окном. Земля вновь скрылась под тонким слоем сырого снега, который уже на следующий день растает, будто бы его и не было. Федя не может уснуть уже который день. От холода не спасает даже одеяло. Он перевернулся на другой бок, спиной к стене, и устремил свой взгляд на Колю, которому везёт больше — тот, развалившись на неудобной кровати в позе звезды, видел уже десятый по счёту сон. Переступая через гордость, Фёдор поднялся с жёсткого матраса, босыми ногами ступая на холодный пол, а после подошёл к Николаю, чуть потряхивая его за плечо, но последнего танком не разбудишь. Потому Достоевский решил действовать иначе. Его руки холодные в любое время года, и зная это, он длинными пальцами слегка прикоснулся до чужого бока. Гоголь резко подскочил, распахивая глаза и в ужасе озираясь по сторонам, наконец-то в поле зрения замечая Фёдора. Его страх сразу сменяется чувством удивления. Он невольно потёр глаза. — Федь, ты чего так пугаешь? Достоевский слегка теряется. Сначала в голове крутится раздражающее и так надоевшее «ничего», затем возникает немая просьба помочь достать второе одеяло, но с языка слетает лишь тихое и наверное до безумия милое: — Можно с тобой поспать?