Русская зима сурова

— Можно с тобой поспать? У Гоголя в прямом смысле отвисает челюсть. Он, ошеломлённый такой внезапной просьбой, хлопает ресницами, думая, что ему просто снится странный сон. Может, чай был просроченный? Дабы проверить, он ненароком ущипнул себя за руку. Слабая, но реальная боль даёт о себе знать. Вот же чёрт. — Что ты делаешь? — Достоевский, явно заметивший это странное действие, нахмурился. Уже приходится поджимать пальцы на ногах от холода. Из одежды на нём сейчас длинные белые шорты и футболка, доходящая ему аж до бёдер, кажется, на вырост, которая ни черта не греет. Коля нелепо улыбается, понимая, что его поймали с поличным. — П-поспать? Конечно, ложись... — Николай освобождает место у стены, а сам двигается ближе к краю. Фёдор с улыбкой кивает, шепча что-то похожее на слова благодарности, а после ложится рядом. И если Федя почти сразу же засыпает, то теперь очередь Коли мучаться от бессонницы. Час прошёл, второй, а у Гоголя сна ни в одном глазу. Дождь за окном затих уже давно, и, казалось бы, можно наконец-то насладиться тишиной ночи, но от этого не легче. Ситуация изо всех сил щекочет нервишки, голова забита максимально тупыми и несуразными мыслями, а Коля знает лишь одно — он не выспится. И он совсем не винит Федю, нет, он винит себя за учащённое сердцебиение и бабочек, бьющихся о стены желудка. В какой-то момент Федя, совсем этого не осмысливая, прижимается ближе к Коле и утыкается холодным носом в его шею, будто бы почувствовав источник желанного тепла. У последнего сердце делает двойное, а то и тройное сальто назад, а другие жизненно важные органы просто перестают выполнять свои функции, обрекая Гоголя на верную смерть без участия убийцы. А хотя, нет, убийца есть, и это — Достоевский. Вполне можно было бы его судить по 109 статье, но Николай не против был бы умереть от его рук. Коля нервно сглотнул. Было такое ощущение, что в комнате стало категорически мало воздуха. Чужое размеренное сопение и щекочущее дыхание снизу невероятно волновали его сердце. Федя холодный, худой и, как думает Гоголь — до беспамятства красивый. Когда Фёдор спит, он становится сам на себя не похожим, и Николай в другой день покрутил бы у виска в ответ на заявление, что Федя может быть таким беззащитным и несерьёзным во сне. Его бледные и тонкие губы слегка подрагивают, точно так же, как и длинные ресницы, и Коля ненароком и аккуратно касается нежных лепестков большим пальцем, слегка оттягивая нижнюю губу. Вряд-ли когда нибудь удастся сделать это снова. Он преодолевает неистовое желание запустить руки под чужую футболку и погладить выпирающие рёбра. Коля никогда не видел Фёдора обнажённым за почти два года их общения. Федя всегда спал до последнего, в то время как Коля вставал ни свет ни заря, а затем уходил на небольшую кухню заваривать им двоим кашу быстрого приготовления. В это время Достоевский просыпался, а затем одевал свою повседневную одежду, лишь изредка меняя излюбленные вязанные свитера. Гоголь же, не стесняясь, переодевался на виду, никогда не воспринимая всерьёз или не замечая чужих, слегка покрасневших, но обычно бледных щёк. Или просто не хотел замечать? Это утро началось с дождя. Голова болела то ли от атмосферного давления, то ли от недосыпа в эту ночь, но Коля не любил строить догадки. Он любил, когда догадки строили другие. Особенно любил наблюдать, как меняется спектр чужих эмоций в ответ на его проказы. Особенно любил, когда букет из эмоций расцветал на лице у Фёдора Достоевский проснулся раньше обычного, на удивление — в объятиях Гоголя. Но он возражать не стал, признавая, что руки, слегка обнимающие его вечно замерзающее тело, дарили тепло. Не вызывало дискомфорт, но было странно проснуться вместе с другом вот в такой... позе. Аккуратно выбравшись из плена чужих рук, Федя принял решение спуститься вниз в ванную и умыться. Журчание воды медленно приводило мысли в порядок. Фёдор пальцами пытался уложить взъерошенные тёмные волосы, подумывая помыть голову сегодня вечером. Или завтра. А ещё лучше — через неделю. На маленькой кухне уже кипела жизнь и чайник на небольшой плите. Гоголь, стоя спиной ко входу, напевал какую то знакомую мелодию. — Мёртвые не тлеют, не горят... — мычал себе под нос Коля. — Не болеют, не болят... — Доброе утро, Коля, — тихий бархатный голос Фёдора будто бы разрушил ту анархию, что творилась на кухне. Коля, прежде будучи расслабленным и погруженным в собственные мысли, вскрикнул чуть ли не на всю общагу, хватаясь за сердце. — Блять, Фёдор, мать моя женщина! — Гоголь облегчённо выдохнул. — Что у тебя привычка такая — людей пугать, милейший!? — А ты, я гляжу, шибко пугливый? — Достоевский не по-доброму усмехается. Он всё ещё сонный и вялый после сна, и даже не переоделся. — Что у нас на завтрак? Мышь? — Ох, нет, Федя, тебя мы точно есть не будем, — слыша усмешку со стороны темноволосого, Коля улыбнулся. — Прошу к столу, горячие бутерброды! — Прекрасно. Если поджаренный хлеб с расплавленным сыром сверху можно было назвать «бутербродами», то просто замечательно. Коля выключил уже как полминуты свистящий чайник. Федя, сидевший за столом, задумчиво грыз ногти и кожу на пальцах, пока Гоголь заваривал себе чай, а Достоевскому — кофе. Есть вещи, которые не меняются. С подразумеваемым завтраком было покончено. Коля домывал за собой тарелку, в то время как Федя, уже одетый и приготовленный, заправлял их кровати. Надо же порядок в комнате поддерживать, ну! Приступая к кровати Гоголя, Достоевский вспомнил, как этой же ночью спал здесь. Впервые за несколько месяцев он выспался и даже проснулся вовремя. Или это чудодейственные руки Николая? Интересно, что ещё они могут? Времени ещё достаточно. Коля, увидев в ванной своё отражение, понял, что пора бы расчесаться по нормальному, а не абы как. Но волосы... Сам он себе косу не заплетет. Неужели снова просить Федю? Конечно, именно так он и поступит, это же Гоголь-чёрт-бы-его-побрал-Николай! — Феденька, радость моя, будь добр, заплети мне косичку... — Вы кто? Молодой человек, я с вами незнаком, — саркастично ответил Фёдор, но всё таки сел позади спины Николая, разглаживая светлые и мягкие на ощупь локоны. — Вертеться будешь—налысо побрею, жаворонок. У Феди пальцы длинные, тонкие, они с ловкостью отделяют прядь от пряди и с увлечением создают характерную причёску. А Коля лишь наслаждается моментом и чужими руками в своих волосах. Вот-вот — и он замурчит, словно довольный кот под ласками хозяина. — Воу, Феденька, да ты мастер своего дела! — довольствуясь результатом, с улыбкой говорит Гоголь. — Не преувеличивай, — отмахивается Достоевский, хотя слова Николая тешат его эго ох как сильно.

***

Учёба. Снова дождь, погода ужасна. Если кто-то и говорит, что каждый день несёт за собой новые краски, то глубоко ошибается. Каждый день — бледная копия прошлого дня. Краски — это начало осени, конец жаркого августа. Когда листья только-только опали с деревьев, обнажая их ветки. Потом мир тускнеет, приобретает свою серость и безжизненность. И это происходит из года в год, повторяющийся процесс бытия. Ветер очень холодный, Фёдор жалеет, что не надел водолазку под свитер. Просчитался, думал, что в колледже будет жарко. Ну, молодец, теперь мёрзни на улице. За всю дорогу до училища Коля успел распугать своим криком шайку голубей, пристать к проходящему мимо мужчине с вопросом «Почему есть антилопа, но нет лопы?», вступиться несколько раз в лужу, грязными брызгами попадая на штаны Феди, который моментально наградил его подзатыльником и ледяным взглядом. Очень жаль, что наушники Фёдора давеча сломались. Можно было бы отвлечь себя прекрасной музыкой. Всё идёт своим чередом. каждый день - бледная копия прошлого дня. На большой перемене Гоголь с Достоевским решили сходить в небольшое кафе недалеко от колледжа. Они часто туда ходили, там было по своему уютно. Там же они встретились с Дазаем Осаму — студентом, прибывшим по обмену в их страну. Они с Фёдором часто разговаривали по видеосвязи или играли в шахматы в свободное время. Для Феди была большая радость найти человека, с которым можно было поддержать любой разговор. Знакомство с Осаму повлияло и на то, что Федя стал увлекаться изучением иностранных языков, а именно — японского. А к нему, по чистому интересу, присоединился и Коля. Время пролетело не так тоскливо, как думалось ранее. Вместе с временем пролетел и целый день. Никто не успел и глазом моргнуть, как в округе стемнело.

***

Сейчас вечереет рано. Солнце быстрее уходит за черту горизонта, а на небе, если хорошенько присмотреться, можно увидеть бледный и далёкий полумесяц. В темное время редко увидишь человека на улице, но зато можно увидеть, как беззаботно бегают бездомные кошки и собаки, совершенно свободные. Сложно не поддаться соблазну и не погладить их, да вот никто не знает, что от них следует ожидать. В парке мало людей. Снег растаял, словно его и не было вовсе. Теперь только земля сырая. Жёлтые и красные листья, некогда опавшие с деревьев лежат на тропинках, шурша под ногами редких прохожих. Отражаются в лужах и сияют фонарные столбы. Раньше, когда было тепло, под их светом танцевали стаи маленьких мошек, а совсем скоро там будут кружиться снежинки. Гоголь с Достоевским устроились на лавочке, которая не пострадала от дождя. Федя меж длинных пальцев держал дымящуюся сигарету. Ещё утром этого же дня эти пальцы бережно придерживали пряди чужих волос, заплетая косичку своему дражайшему сожителю. Привычка курить у него была давно, хотя и баловал он себя курением не часто. Один конец сигареты постоянно становится короче, алеет, желая поскорее истлеть. Тонкая струйка серого дыма уходит в темное небо. Коля сидел рядом, что-то увлечённо рассказывая. Потом он наконец-то перевёл взгляд на Фёдора и, кажется, потерял дар речи навсегда. В свете фонарей Достоевский казался ещё бледнее, чем обычно, словно он фарфоровая кукла, наделённая даром жить, как обычный человек. В его глазах, некогда тёмных, стали видны проблески фиолетового, и Гоголь готов поклясться, что красивее этих глаз он и видеть не мог. Он забывает обо всём, задерживая дыхание, а после чувствует заинтересованный взгляд друга на себе. — Коль, что такое? — тихо спрашивает Фёдор. Его голос идеально вписывается в картину этого вечера. — Федь, — Коля слышит вопросительное «М?», а после молча смотрит на предмет, зажатый между чужих губ. А затем и на сами губы. Проще было бы попросить достать новую, но... Нет, так будет сложнее. Федя без лишних слов понимает, что от него хотят, а потому без возражений делится. Гоголь бережно берёт чужую сигарету и стряхивает пепел, чуть не попадая себе на спортивки, а после закуривает. Это обычные сигареты из ларька неподалеку, даже без какого-либо особенного вкуса. Но вейп курить — себе дороже. И материально тоже дороже. Поэтому обходимся тем, что есть. Коле кажется, что он чувствует на своих губах губы Феди, но нет, это просто ложное ощущение. То, что они курят одну сигарету на двоих вряд-ли можно было бы посчитать за поцелуй. Нет, совсем нельзя посчитать. И всё равно, у Николая органы скручивает и сводит низ живота. Неспокойное сердце стучит в грудной клетке, намереваясь выскочить наружу. Коля знает, что этого не случится. И всё равно боится. Достоевский смотрит куда то вдаль. Его пальцы, израненные, в ожогах и мелких шрамах, слегка нервно перебирают собственные пряди волос, иногда даже болезненно наматывая, но в лице парень не меняется. Гоголь переводит свой взгляд на Фёдора. Сигарета истлела. Чувства наоборот — разгораются ещё сильнее. Тут Федя вновь решается спросить. — Коля. — Да? — Что между нами? — сердце, ещё ранее готовое плясать танго, в один момент остановилось. Коля почувствовал, как снова перестал дышать. Ещё немного — и он задохнётся. По Фёдору хоть и не видно, но волнуется он не меньше. — А что ты хочешь? — Не знаю. А ты? — Федя действительно не знает. Он бы не стал врать, если бы действительно знал. Не в такой ситуации. — Я хочу большего, чем просто «дружба», — между ними повисла тишина. Режущая лёгкие, удушающая и коварная. Это молчание хуже всего, что только может быть в этом мире. Коля уже успел тысячу раз пожалеть за то, что сказал вслух только что. Да вот только слово — не воробей, и поворачивать назад уже нельзя. Сигарета выпадает из рук и до конца тушится об мокрый асфальт, пока внутри разгорается целый пожар. Неужели они перестанут общаться? Коля не хотел ничего терять, особенно общение с Фёдором. Теперь он признает, что по настоящему влюбился. У Феди пальцы в небольших ранках, и если бы была возможность, Гоголь целовал бы каждый миллиметр на чужой коже. Но вряд-ли у него будет ещё хотя бы возможность провести время с другом. Но от следующих слов Достоевского внутри снова загорается маленький луч надежды. — Коля, я тоже. — Что «тоже»? — Хочу большего. Что?