Русская зима сурова

А вот русские зимы суровы: Таких зим нигде не сыскать. Осени рыжей ворота Перекрыли дорогу опять.

Сурова ли?

Зима. Слово, с которым у всех абсолютно разные ассоциации. И представление о ней тоже совсем разное. Кто-то представляет себе необычайную красоту: высокие голые деревья, укутанные в снежный плед, покрытые ледяной коркой реки. Как обычно описывают это время года поэты своих изумительных произведениях. Но и не зря говорится, что в одно окно смотрели двое, ведь есть и те, кто представляет грязный, почти коричневый снег, мерзкую слякоть и жуткий холод, пронизывающий до самых костей, мёртвые, поломанные в ветках деревья и хрупкий, вялый лёд глубоких рек, наступишь — и не видать тебе белого света отныне. В России всегда бывает по разному. И многие любят не именно зиму, а её наступление. Это сладостное ежегодное ожидание первого снега и первых суровых морозов; окна домов, украшенные незаурядными узорами, которые, по детской легенде, разрисовал сам Дед Мороз; стадион, где летом юные мальчишки гоняют футбольный мяч, а зимой там катаются на коньках люди всех возрастов. И это удовольствие сильно соблазняет. Однако, есть и те, кому всё равно. Разве это не доказательство, что все мы разные? Прямо как времена года. Зима возвращается каждый год. Фёдор Достоевский ненавидел зиму во всех её представлениях: он не желал видеть сны, связанные с ней, искренне не хотел выходить на улицу в это время года, потому что от холода не спасало ни-че-го. Совершенно. Он никогда не думал о том, чтобы с кем-то делиться своими мыслями и мнением, храня в себе абсолютно всё и доверяя только собственному разуму, потому что сердце ничего не чувствовало. Словно вместо жизненно важного органа-механизма в нём из осколков сожалений, склеенных проглоченными слезами далёкого детства, в груди застыла неподвижная льдинка, такая холодная и ранящая своим безразличием. Она тоже ничего не чувствует, потому что не умеет. Фёдор думал, что он сам похож на лёд. Николай Гоголь в его жизни появился совсем внезапно, и, если быть откровенным, он внёс в серую жизнь Достоевского своеобразные краски. Коля был другим: он мыслил совсем не так, как мыслят и рассуждают другие люди, впрочем, Феде до них не было никакого дела. Он даже не старался их понять — всё и так было ясно с первого взгляда на лицемерные рожи. Уйти от душной реальности удавалось во время светских разговоров, состоящих из обрывков незначительных фраз, смысл которых понять не всегда получалось; в ожидании автобусов, которые ходят не по назначенному расписанию; в абсолютном молчании, в мелькающих взглядах и просто в глубине глаз друг друга — каждый находил утешение. Искренние, но скромные улыбки, слова от всего сердца, посиделки в 4 утра за пыльным столом с молчаливым наблюдением за возгорающимся рассветом на пустом небосводе — всё это Коля притащил с собой. Фёдору же долгое время не хватало одного. Тепла. Всегда было странно наблюдать, как Яновский радуется первой снежинке, упавшей с далёкого неба на бренную землю, как с восторгом взирает вверх, устремляя взгляд на обычного голубя, летящего куда-то, а вот куда — знает только он сам. Коля радовался разговорам, которые по собственной воле начинал его обычно молчаливый и замкнутый сожитель — Федя. Последний часто мог замечать, как в его глазах, один из которых был зелёным, а другой и вовсе интересного голубого цвета, граничащего с фиолетовым, загорались блёклые лучики надежды на нечто большее. Большее, которое имеется сейчас. — Почему всё «это» так важно тебе? — спросил однажды Фёдор в неком замешательстве, когда он впервые встречал зиму с Гоголем, радующимся первому снегу, как крупному выигрышу в лотерее. Тот, забавно сморщив нос от упавшей на него снежинки, улыбнулся по-другому и взял руки Феди в свои, опаляя и грея их своим удивительно горячим дыханием; аккуратно их сжимая, словно боясь разбить хрупкий лёд. — Я хочу увидеть в этой жизни абсолютно всё. Никто не знает, что ждёт тебя в дальнейшем, и вряд-ли ты сможешь почувствовать что-то снова, — он слегка прищурил глаза от морозного ветра. — Кем ты хочешь стать после смерти? Я — птицей. Птицы видят гораздо больше, чем мы, и я бы очень хотел посмотреть на землю с высоты птичьего полёта, ха-ха! Может быть, Бог ещё не оставил нас, а может Его воля желала именно этого… А может Он всё-таки прислушается, кто знает? — Как удивительно. Ты гонишься за жизнью, чтобы ни о чём не сожалеть? — Фёдор склонил голову на бок, усмехнувшись. — Да… Нет. Почти. Я гонюсь, чтобы после того, как обрести свободу — не волноваться, что я что-то да не успел сделать! Невыносимо! — Коля обиженно нахмурился, топнув в сердцах, словно жалуясь на такой короткий срок времени, отведённого на жизнь. — Коль, я понял. — Правда? — А ты мне не веришь? Гоголь отрицательно закивал, нехотя отпуская чужие руки. Этот разговор долго мелькал у Фёдора в памяти. Эту зиму Фёдор встретил без сожаления, что закончилась осень, пока ту встречал с грустью о том, что закончился август. Иск о возвращении лета будет удовлетворён только после весны, но они обязательно дождутся. Федя хотел бы снова вернуться в сентябрь, когда узелок только-только начал завязываться, пока однажды в ноябре вокруг его шеи не затянулась петля из отрицаний чувств и чего-то искреннего, напоминающего даже не влюбленность, а любовь. Об этом он признается только себе, потому что Дазаю, Сигме и остальным третьим лицам это просто не надобно знать, а Коля и сам всё поймёт. Канун Нового года — это суматоха, связанная с приготовлением салатов, сладостей, подарков и прочей, казалось бы, ерунды. Когда Фёдор был маленьким, ему всегда приходилось ходить вместе с родителями по «неведомым» родственникам и друзьям, в последствии чего возникали частые скандалы между взрослыми: кто-то уходил на балкон с сигаретами, а те, кто уже был явно нетрезв, курил прямо в гостиной. Кого-то срубило раньше, чем забили куранты, а Феде приходилось втихомолку сидеть с детьми тёть и дядь, терпев все пакостные выходки и не самое лучшее отношение. Однако прошлый новый год он отметил довольно-таки… феерично: Коля, напившись и сумев напоить обычно непьющего Федю, вместе с тем вышел на улицу и стал в лицо прохожим взрывать хлопушки, громко смеясь от вида, как конфетти всех цветов радуги ложится на волосы. Самое забавное то, что подобный трюк он по пьяни совершил с местным участковым — он еле как отмазался. Впрочем, этот праздник прошёл точно так же, как и все остальные за последние два года, если бы не Дазай, позвонивший ему быстрее, чем пошли тридцатые числа утекающего, как песок сквозь пальцы, декабря. — Алло? Фёдор а у меня вопросик созрел… — Ну привет, что за вопрос? — А вы с Николаем как новый год отмечать будете? Федя с Колей переглянулись в негодовании. — Как обычно, а тебе что? — Давайте снимем какую-нибудь квартирку на денёчка так три? Отметим, как настоящие люди! Ещё этого забавного паренька можно позвать… — Сигму? Ну да, можно… — Фёдор прикусил палец в раздумьях. — Коль? — Идея прекрасна! Дазай, мы согласны! — Замечательно! Тогда я сейчас попробую дозвониться до Сигмы, хотя, я думаю, у него нет выбора… Действительно.

***

У Сигмы и правда не было выбора, а может быть ему просто не хотелось справлять очередной Новый год в одиночку, потому он и согласился на всю эту авантюру. Довольно-таки быстро отыскав приличное место и собрав нужную — на удивление — небольшую сумму, четвёрка товарищей приехала на квартиру вечером тридцатого декабря. Скоротав время за игрой в карты, все завалились спать. Следующий день — последний в этом году, предвестник большого праздника. Фёдор даже обрадовался тому, что в магазин идти не нужно — всё для стола было куплено заранее, да и готовить «пир на весь мир» — затея не самая лучшая — их всего лишь четверо. Большую половину этого дня заняло украшение помещения, чтобы новогодняя атмосфера хоть немного, но чувствовалась. Удивительно! но ёлка здесь стояла с самого начала, словно она — часть привычного интерьера. Небольшое, зелёное деревце с искусственными хвоинками, осыпающимися от любого неаккуратного движения. «Очень по-новогоднему.» — сказал с иронией Осаму, когда стал вешать на колючую веточку шарик, и несколько иголок свалилось ему прямо на носки. Фёдор молча кивнул, также с иронией соглашаясь, но всё-таки предупредил Гоголя, чтобы тот вёл себя сдержаннее по отношению к главному символу Нового года, иначе январь они встретят не с пышной хвоей, а с «ёлками-иголками». Впрочем, всяко лучше, чем полное отсутствие, правда? Обязанность украсить дом и новогоднее древо пало на Гоголя и Дазая, о чём Фёдор пожалел почти сразу же, когда проходил мимо. — Яновский, ну и для чего ты обмотался гирляндой? Хотя… Главное Осаму не давай, он на ней повесится, — сказал он, проходя мимо. В руках у него коробка с новогодними игрушками. Довольно-таки тяжёлая. Федя ставит её на пол, с облегчением выдыхая. — Дазай, оставь Сигму в покое, Коля, ты тоже. У него и так уже травма из-за вас. — Нихуя себе, там кирпичи вместо шаров что-ли?! — прокричал Гоголь в удивлении и даже возмущении. — Федя, ты как это коробище донёс? Фёдор снисходительно пожал плечами. Вместо объяснений он окликнул Колю и наказал тому следить за духовкой, в которой медленно, но постепенно румянились печенья из некого рецепта. Только Гоголь, когда подошёл чуть поближе, смог только звонко расхохотаться, вызывая ни только недопонимание, но и даже немного злости к Достоевского. — Что смешного ты увидел на этот раз? — Феденька… — тот, прищурив глаза, легонько ткнул пальцем в чужой нос. — Что это у тебя на носу? — Новый год, Коля, не смешно. — Нет, мука! — Которая «точно не мефедрон»? — Фёдор не сумел сдержать улыбки. — Умничка, Феденька! — Фёдор, тут Дазай... Он мишурой шею обмотал! — кричит испуганно Сигма из другой комнаты. — Господи... Всё шло своим чередом. По старому телевизору, стоящему в гостиной, показывали фильмы советских времён по типу «Иван Васильевич меняет профессию» и «Приключения Шурика». Крутили праздничные концерты по федеральным каналам, пели всем знакомые песни. Каждый год, но никому не надоедает. Баян, классика, пианино, мать вашу. В один из моментов Фёдор куда-то пропал, резко и неожиданно, словно провалился сквозь землю, но возвратился точно так же, как и исчез, но на его чёрных волосах были видны снежинки, не успевшие растаять. На вопрос куда тот уходил, Федя ответил: «Вышел покурить». Яновский уверен, что Фёдор сигарет с собой не брал, но с расспросами решил не донимать. Мало ли что…

***

Засияли желтизной первые заснеженные фонари. Каждое второе жилое окно завешено гирляндами, мигающими всеми цветами радуги. «Ну, красота!» — сказал Николай, довольствуясь проделанной работой, Сигма облегчённо выдохнул с улыбкой на лице, Дазай радостно похлопал в ладоши, а Фёдор устало плюхнулся на небольшой диванчик и сонно прикрыл глаза — прошлую ночь он плохо спал. День сменялся вечером, вечер — ночью, небольшой столик был уже накрыт. Без водки дело не обошлось, однако Федя решил смешать её с соком, дабы не напиться до боя курантов. Сигма, который решил частично последовать примеру Фёдора, пил сок и всё равно уже спал лицом в стол. Видимо, алкоголь на него плохо влияет — Федя лично видел, как Коля щедро подливал тому в сок водку, пока тот не видит. — Бесы, вы зачем Сигму напоили? — Пусть привыкает! — ответил Коля, который ни о чём не жалел. В соцсетях уже вовсю поздравляют всех с наступающим, выкладывают на всеобщий обзор фотографии с украшенной ёлкой; на улицах ни души — все сидят дома и ждут нового дня, а по совместительству — Нового года. Совсем скоро… — Слушайте, а давайте селфи сделаем? — предлагает в какой-то момент Осаму, и Коля, решив, что это — самая лучшая идея, которую можно было предложить, начинает трясти поневоле спящего Сигму, дабы тот очнулся. — Ну... Можно, если ты не будешь это постить, — Фёдор кивает. Всех вполне устраивает такой вариант событий. Они становятся возле ёлки, на той сверкают фонарики гирлянды, и Гоголь для себя подметил, что точно такие же у него были в детстве. Но сейчас ему от этого даже не грустно. — Феденька, Серёжка, ну улыбнитесь вы! Чего как на похоронах? — спрашивает он, улыбаясь. — Всё-таки праздник, давайте хоть ради меня! — Ну ладно, — на лице Феди появляется едва заметная улыбка, но Коля счастлив даже от этого. Почему Яновский считает, что на фотографиях нужно улыбаться? Потому, что если ты чувствуешь искреннюю радость, то не нужно этого скрывать. Фотографии — это память, даже если однажды они будут удалены, всё останется здесь: в голове. Фотографии — это ключ к воспоминаниям о том, как ты был счастлив в это мгновение. И, глядя на эту забавную фотографию после, каждый мысленно вернётся в тот миг. Щелчок. Телефон с не самым хорошим качеством сохраняет весьма милое фото. Просматривая результат, Фёдор может с уверенностью сказать, что получилось неплохо. — Глупость, — начинает он. — но мне нравится. — Ребята, осталось десять минут до курантов, — говорит Сигма, после чего вздрогнул от руки Осаму на своём плече. — Точно! Давайте обменяемся подарками, а то когда ещё, если не сейчас? — радуется Коля и убегает в другую комнату за своей сумкой. Все остальные последовали этому же примеру. Дазай решился дарить первым. Фёдору он подарил аккуратную, красивую подставку под виолончель, потому что держать такой изящный инструмент в пыльном шкафу — не очень хорошо. У Сигмы он выведал, что тот любит азартные игры, а потому пареньку Осаму подарил интересный набор карточных игр. Коля же получил беспроводные наушники красного цвета с двумя наклейками из какой-то видеоигры, идущими в комплекте. От Сигмы Фёдор получил дорогой, по словам парня — вкусный сорт кофе. Дазаю Сигма подарил билет на грядущее представление в местном театре, а Гоголю — музыкальную шкатулку с забавной мелодией, которую тот же час протестировали. Коля тоже не жадничал: он подарил Осаму бутылку дорогого вина, а Сигме, хоть на обёртке и было написано в шутку кривым гоголевским почерком, что «детям до восемнадцати лет не рекомендуется» — несколько книг зарубежных авторов. О предпочтениях Сигмы Гоголь разузнал у Дазая. Вот такая вот последовательность... Но Фёдор свой подарок сейчас не получил — вместо этого Коля, улыбнувшись, что-то прошептал тому на ухо, и Федя одобрительно кивнул, соглашаясь на это «что-то». Время Фёдора дарить подарки. Сигме он подарил набор из разных сортов чая, а Осаму — тёплый плед, сказав, что ночевать у Дазая — пытка пыткой, подтверждая свои слова не наличием тёплых одеял. — Федь, а мне подаро-ок? — спрашивает Коля, когда остаётся с пустыми руками. — А с тобой я поступлю по твоим же правилам, — Федя усмехнулся, присев обратно на диван вместе с полученными подарками. Все остальные последовали этому же примеру. Обращение президента как всегда никто не слушал. Коля в руках держал шампанское, норовясь его открыть сразу же, как пробьют куранты. Как только это случилось, из под его рук пробка вылетела из бутылки и глухо ударилась об потолок, на что Сигма вжал голову в плечи, а Дазай рассмеялся. — С новым годом! С новым счастьем!

***

Вдали загремели салюты. Сигма с Осаму вышли на улицу и окликнули Фёдора и Николая, дабы те поспешили за ними. Федя крикнул: «Сейчас выйдем!», а сам позвал Гоголя в комнату. — Коль, теперь время и нам обменяться подарками... — Да! Феденька, душа моя, закрой глазки, — Коля хихикнул и достал из рюкзака нечто белое, мягкое и на вид тёплое... Это нечто вручили Фёдору прямо в руки, и тот удивлённо раскрыл глаза. — Это... Шапка? — Ушанка! Нравится? — Федя под эти слова примеряет подарок на себе, понимая, что Коля угадал как с размером, так и с предпочтениями Фёдора. Тепло. — На обратной стороне — Спасибо... — Фёдор улыбнулся, склонив голову в бок, снимая шапку и бережно прижимая её к груди, заставляя Колю вспыхнуть румянцем, как бенгальский огонёк. — Теперь моя очередь. Закрывай глаза. — Вау-у, что же там?! — Глаза, Коля. — Закрыл, — до слуха Яновского дошёл скрип дверцы от шкафа, а после и такое далёкое, но знакомое бренчание... струн? — Федь?.. — Думаю, тебе понравится подарок, можешь смотреть. Глаза Гоголя распахиваются и тут же округляются от шока, который скрыть не удалось. Впрочем, он даже не пытался этого сделать. У Фёдора в руках новая, гладкая гитара с блестящим корпусом и длинными струнами, издающими приятные звуки от каждого малейшего прикосновения к ним. Коля дрожащими руками принимает инструмент, не веря, что это происходит на самом деле. Он, чтобы утвердиться в реальности, дёрнул все струны, с первой по шестую, и тут же был готов запищать от радости, однако вместо этого он, отложив гитару на диванчик подле, заключил Фёдора в самые крепкие объятия, которые могло существовать в этом мире. Фёдор, может быть, больше не Снежная Королева, но Николай по-прежнему будет целовать ему запястья. — Феденька, твой подарок — самый лучший на свете, но больше всего я рад тому, что ты подарил мне себя... — Коля, я понял. — Ты всегда меня понимаешь, — шепчет Коля с улыбкой. — И я тебя люблю, Жаворонок, — Федя обнимает в ответ. За окошком зазвучали фейерверки, всё новые и новые красочные цветки и искорки расцветали на пустом холсте чёрного неба. Пиротехника ещё долго украшала небосвод, но Федя на утро не мог бы вспомнить ни одного фейерверка. В тёплых объятиях засыпалось легче, и Коля, почувствовав, что Фёдор словно перестал стоять на ногах, перенёс того на диван и бережно уложил, усевшись рядом уже с новой гитарой в руках. Феде сейчас снилась не суровая русская зима: с кровью, жутким холодом и непроглядной тьмой, в которой он медленно, но верно утопал. Сейчас ему снилась зима: с Колей, греющим его ледяные руки.

THE END