Неземная красавица

      Снег хрустит под ногами излишне громко, и Полина опасливо озирается — в последние дни ходить одной по поселку становится особенно страшно. Хочется верить, что она сможет отсюда рано или поздно вырваться, и маньяк до нее не доберется, не дотянется когтистыми лапами до воротника пальто.              Каждую ночь она спит исключительно с Джоанной под боком, так спокойнее. Правильно же говорят, кошки даже в темноте чувствуют присутствие чего-то чужеродного, а в последнее время Джонанна все чаще шипит на порог, а Полина зажмуривает глаза и надеется, что звук скребущих когтей исходит от кошки. Не от кого-то по другую сторону двери. Иногда ей хочется подбежать к телефону и позвонить Антону, но она давит в себе это желание — не стоит.              Вместо этого Полина звонит другому человеку, которого выкидывала из своей головы уже не один день — трубку берут только с третьего раза, когда Полина уже смиряется со своими кошмарами. Точнее, когда новая истерика близко подкатывает к горлу.              Беги. Беги. Беги отсюда.              — Да? Че надо? — впервые его резкий голос вызывает у нее облегчение. Ей бы хотелось уверенно поставить себя перед фактом — Пятифанов никогда ей нравился. Самообман, конечно. В начальной школе они хорошо общались, можно сказать, дружили. Он был самым видным мальчиком их класса, и она была бы дурой, если бы не признавала этого. И конечно, ей льстило, что из всех девчонок он выбрал именно ее, беззастенчиво заглядывался, помогал носить рюкзак и смотрел так жадно, словно она вот-вот могла упорхнуть из его рук. Вскоре все поняли, что Пятифанов не просто так рядом с ней ошивается, своей избранницей ее считает, защищать порывается.              Полина могла бы честно сказать, что он ей и вправду нравился, пока не начал все сильнее ожесточаться, обрастая неясным мраком. Пока не прижал к стенке мальчика, который просто сказал ей комплимент. Полина тогда даже не воспринимала мальчика с параллели всерьез, но, когда увидела его с разбитой губой, сдерживающего слезы, пока Рома что-то угрожающе шипел ему на ухо, она вдруг поняла, что на этом все и закончится. Неправильно так было, рыцари так себя не ведут.              А теперь она звонит ему, будто не она отвечала на все бесконечные попытки позвать ее прогуляться отказом.              — Ромочка? — дурацкое умилительное прозвище слетает с губ прежде, чем она успевает остановить себя. Ее голос звучит так жалко, что самой тошно. Полина сама вся тошная, неудивительно, что Антон смотрел на нее так разочарованно. Она пыталась быть хорошей, даже идеальной, пообещала себе, что в этот раз сможет изобразить золотую девочку, которую все так любят. И почти ведь вышло. Только сплоховала — спектакль с самого начала вышел провальный. Может, из нее такая же плохая актриса, как из Ромки.              — Полин? Ты что ль? — неверие в его голосе невольно льстит ей, Полина прямо-таки видит, как Рома приосанивается на месте, будто она стоит прямо перед ним и отслеживает его движения с привычной придирчивостью. Кажется, прикажи она ему сейчас встать на колени, он бы смиренно исполнил приказ, не задавая вопросов.              Как послушный пес перед своей хозяйкой.              Она ненавидит псов. Так же, как и плохишей.              И все-таки…              — Да. Извини, что звоню поздно, — какое-то время она прерывисто дышит в трубку, мигом забыв, что вообще собиралась сказать. С Антоном слова как-то сами легко срывались с губ, будто только ждали достойного собеседника. С ним она всегда была инициатором разговора, сама находила темы, сама участливо заглядывала в глаза и старалась понравиться. В какой-то момент это начало ее раздражать. Осознание того, что, если она не сделает очередной шаг навстречу, то и к ней его не сделают, все же утомляет. Полина даже скучала по привычной напористости Пятифаного. Вот уж кто не будет ждать сотни попыток с ним заговорить — нет, этого едва остановишь.              — Бля, а по какому поводу такой праздник на моей улице? — Полина не удерживается от смешка. Эта его манера поведения дурашливого мальчишки частенько раньше выводила ее из себя как раз, потому что предательски выбивала из колеи. Она теряла контроль в разговоре, сталкиваясь с этой беззлобной колкостью, но теперь даже рада этому. Порой хотелось просто взять и отдать бразды правления другому, а не самой вести разговор и отслеживать наперед любое действие. Тем более, уж лучше пусть Рома говорит с ней честно, как привык, а не строит из себя Ромео, уж больно плохо у него это выходит.              — Ты, наверное, посмеешься. Я заснуть не могу, — последнее она говорит почти шепотом, испуганно оглядываясь на дверь. Дедушка, кажется, спит. И хорошо — не стоит его будить. Она не знает, одобрил бы он ее идею внезапно поболтать с Ромкой практически ночью.              — Кошмарики одолели? — сначала его тон игрив, но затем вся веселость вдруг испаряется из его голоса, — Или случилось что?              Вопрос на самом деле довольно-таки уместный, учитывая все, что происходит. Иногда Полине становится невыносимо жутко, все тело потряхивает от вида за окном. Ненавистный поселок с каждым днем надоедает все сильнее. Иногда ей кажется, что он скрыт от остального мира, и все жители все равно что под куполом живут, прекрасно зная, что выхода нет. По крайней мере, по-хорошему никуда ее не отпустят.              Полина мечтает только об одном — дотерпеть до восемнадцати, а потом сбежать отсюда в другую яркую жизнь. Она хочет так много: познакомиться с интересными людьми, увидеть мир, забыть о треклятом поселке и обо всех ужасах, что тут творятся. Но понимает, что вряд ли сможет — тайга не захочет ее отпускать. Полина чувствует это почти кожей. Единственная ниточка с тем, другим миром за пределом поселка — это Антон, хоть какой-то новый человек. Но даже он в последнее время ее не радует. Антон с каждым днем становится все более чужим.              В отличие от Полины, он от тайги в восторге — почти каждый день Тоша бесстрашно бросается в чащу леса, как к старому другу. Полина чувствует, как одноклассник относится к ней все равнодушнее, смотрит мимо во время разговоров, а если она тронет его за руку, то зыркнет раздраженно и отдернет ладонь. У нее пальцы подрагивают от обиды в такие моменты — кажется, она начинает понимать, как реагирует на каждое ее “брысь” Пятифанов.              Зачем ты надел эту маску? Дурацкая такая!              Ничего не дурацкая, ты просто не понимаешь.              Полина проглатывает горечь — она мечтала об ином. Она думала, Антон будет тем самым. Представляла, как он увезет ее в Москву и станет великим художником, пока она будет исполнять на скрипке замысловатые композиции, наслаждаясь светом софитов. Только вот Антону плевать на ее мечты, как и на нее саму. В его голове для нее нет места.              Катя сказала как-то, что он шептал имя какой-то девочки, когда забылся сном на биологии. Алиса. Полина так и не смогла понять, откуда эта Алиса вообще взялась, как посмела украсть у нее мечту. Но ничего не поделаешь, насильно мил не будешь. Теперь у нее остался только Пятифанов со своей навязчивой идеей сыграть когда-нибудь в молодоженов.              — Полин? — она вдруг понимает, как долго длилось ее молчание. Наверное, Пятифанов уже все варианты в уме перебрал, а скорее всего надумал самое худшее. Ее почти умиляет забота в его голосе — она могла бы отказывать ему всю жизнь, и это бы не умерило его собачьей преданности.              — Нет, ничего такого. Просто, знаешь... У тебя бывает такое, когда кажется, что в тишине листвы слышишь зов из леса и боишься даже голову поднять? Особенно по ночам.              Рома молчит минуту так точно, и за эту минуту Полина жалеет, что вообще позвонила. А чего Роме бояться? Он, казалось, быстро смирился с тем, что тут родился, тут и пригодился. Он давно привык к жизни в поселке, как и к мысли, что никуда отсюда не денется. А она тут решила перед сном ему философские вопросы позадавать.              Глупая-глупая Полиночка.              Она вздрагивает — ей кажется, что этот голос в голове ее и не ее одновременно. А еще, что за окном мелькнул рыжий хвост. А может, это просто собака. Хотя не то чтобы это лучше — губы кривятся в презрительной усмешке, а перед глазами стая гончих.              Так их Ромка, так эту дворнягу.              Ей до сих пор стыдно за ту проскочившую мысль, за злорадство, охватившее ее. Хотя скорее стыдно за то, что Антон заметил ее торжествующий взгляд.              Блохастая дрянь свое получила. Ей нечего винить себя за это. Это же Ромка ее так, не она.              — Ты из дома правда не выходи лучше, не под каким предлогом. Слышишь, Поль? — так Рома ее называл, когда они еще ладили. В то время, когда он старательно заполнял анкету в ее тетрадке и резковатыми линиями очертил свою ладонь на тетрадном листе. Он сделал это только после ее долгих уговоров. Полина до сих пор помнила, как вылавливала его за локоть и шептала: “Ромочка, ну чего тебе стоит? Пожалуйста, пожалуйста, у меня пока ни одной анкеты нет.” Рома в ответ только огрызался, что это бабьи штучки, но открыто ее не посылал, а она, прекрасно зная о своей вседозволенности, продолжала дергать волка за уши и канючить. Пятифанов все же сдался, и она ходила довольная весь день, даже позволила проводить ее до дома и поцеловала в щеку. Она до сих пор помнит, какой горячей была его кожа.              — Слышу-слышу, — смиренно выдыхает она. Полина даже не знала, как скучала по тому Роме, что ухмылялся ей и подмигивал, пробивая на смех во время скучного урока. Ее милый Ромочка, который угас, свернулся в клубок под колючей проволокой, которой так гордился теперь.              — Мне самому иногда не по себе от этого всего. Ну, что маньяк тут шастает. Мало ли, вдруг еще правда тебя схватит, раз даже Семена утащил, — Полина нервно прикусывает губу. Катя вечно нашептывала, что Антон тут замешан. Полине слабо в это верится, но все-таки иногда, вылавливая одноклассника взглядом, она непроизвольно хмурится. Порой у него выражение лица такое странное, словно маска застывшая. И не по себе ей от этого. Антон все же мальчик хороший, но этот поселок — место гиблое, загубит всякого добросовестного человека.              Сейчас на Антона никто не злословит — Катя пропала, и все в классе как-то быстро присмирели, словно побаивались новенького.              Антон не такой, он бы не стал с маньяком водиться. И все-таки подозрительно это. Семен, Катя, словно тайга наблюдает, кто бросается на ее любимчика, и с готовностью вытягивает свои ветки-путы, утаскивая слишком много позволивших себе ребят.              — А за себя ты не боишься? — Рома возмущенно фыркает в трубку, и Полине хочется закатить глаза на эту показушную уверенность. Теперь уже Рома больше походил на обычного себя, самоуверенного дуралея.              — Я-то? Да ну, с чего? У меня ж ножичек есть если что, — с секунду повисает пауза, — Лишнее сказанул, да?              — У меня не было на твой счет ложных надежд, — Полина прямо-таки видит его несколько виноватый вид, как у ребенка, сболтнувшего лишнее при маме. Она уже давно знала про его любимую нож-бабочку, не то чтобы Рома старался сильно скрывать свое любимое оружие.              Полине не нравилось насилие — по крайней мере, ей хотелось так думать. Но сейчас она бы не отказалась быть рядом с Ромой. Как бы то ни было, с ним как-то спокойнее.              — А ты не мог бы проводить меня завтра? — она более чем уверена, что глаза Ромы снова удивленно расширены, в трубке какое-то время слышны лишь короткие, прерывистые вздохи.              — Я? То есть да, базару ноль. А че так погода переменилась? Антошка больше не интересует? — он спрашивает это с характерной зубастой ухмылочкой, Полине даже видеть его не надо, чтобы знать.              — Тебя это не касается, — наверняка, ухмылка сейчас быстро слетает с его губ, как неправильно надетая маска. Роме не нравится, когда она дает повод ревновать. А Полине не нравится, когда он слишком многое позволяет себе думать.              — Ладно, прогуляемся завтра с тобой. Я тогда возле кабинета подожду.              — Договорились, — еще до того, как он успевает ей что-то ответить, Полина бросает трубку. Она толком не знает, чего боится. Кажется, что, когда все эти неясные страхи отпустят ее по утру, она передумает о своей сумасбродной идее. Но подсознательно она уже знает, что нет. Антоша прав — ее не всегда бесили плохие мальчики. И этому она готова была дать шанс.              

***

             — А какая я мелодия? — вопрос у Ромы вылетает хрипловато и как-то нерешительно. Ему все кажется, что где-то тут кроется подвох. Ну не может Полинка просто так взять и изменить решение, забыть про своего Антошку и обратить внимание на того, кто всегда рядом. Поэтому Ромка подбирает слова так осторожно, будто один неудачный вопрос может все разрушить, заставить его проснуться и понять, что ничего не было то на деле, он сам себе всю эту сказку выдумал. Но Полина идет рядом, хоть и не позволяет даже мимолетно коснуться своей ручки, словно он огрубевшей ладонью заставит фарфор ее белой кожи трещинами покрыться. Снежная королева, мать ее. Полина улыбается мягко, даже несколько терпеливо, как глупому ребенку, который задал чудной, дурацкий вопрос, а Ромке сразу становится неловко.              — Резкий барабанный бой, — задумчиво выдает она, и в глазах ее мелькает грусть, — Точно не блюзовая импровизация.              Рому злость пробирает от тоски в ее голосе — тут и гадать не надо, опять своего светлоголового вспомнила. Антон ему на самом деле нравился. Тихоня, конечно, и со своими тараканами, но ничего прямо-таки противного в нем не было. Но нельзя было ему на Полинку заглядываться, не для него она.              А если он забудет об этом, Рома напомнит — холодная сталь ножа почти радостно ложится в ладонь, что прячется в кармане куртки.              Забавно, он столько раз представлял, как Полинка согласится с ним погулять, но теперь, когда она все же это сделала, он без понятия, что сказать. Он ощущал себя ребенком, который резко осознал, что в диснеевских мультиках должно быть еще что-то после “жили они долго и счастливо”. Только вот не понимал, что именно. Вот и Полина вроде совсем рядом, можно просто руку протянуть и прикоснуться к темному шелку волос, пропустить его сквозь пальцы, да только она все равно далеко, мысленно так за тридевять земель. А он своими вопросами заставляет ее возвращаться в реальность, потому и раздражает.              Рома сжимает ладони, сглатывает нервно и ощущает себя еще большим идиотом. Обычно он вел себя перед ней особенно нахально, старался показаться более уверенным, чем на деле был. Да только Полина всегда видела его насквозь, только губы на его спектакли сердито поджимала и бросалась резкими словами.              Пятифанов, ты думаешь, я совсем соображать не могу? Цирк свой заканчивай.              И как тут ответишь-то, блять?              — А тебе больше блюз заходит? — Полина дергает плечом неоднозначно и вздыхает.              Идиот, она ж на скрипке вечно играет. Конечно, ей нравится классика всякая там.              — Не совсем, я в плане музыки разносторонняя. Многие жанры люблю. А тебе? — она спрашивает, словно заранее не ждет толкового ответа, не собирается особо вслушиваться в его слова.              Интересно, она бы вообще грустила, если бы маньяк забрал его? Или сразу бы побежала к Антошке?              Рома кусает внутреннюю сторону щеки до крови и мысленно ненавидит гребанного Петрова, о котором вспоминает даже сейчас с Полинкой. Не новенький, а сплошная головная боль, даже сейчас не отпускает.              Он во всем лучше тебя.              — Мне нравится, как ты играешь, — Полина удивленно смотрит на него, но, кажется, ждет продолжения, — Я иногда задерживался после уроков. Ну, тебя послушать.              — Не ожидала, — елейно протягивает она, и Ромка понимает, еще как ожидала. Она знала, что он всегда рядом ошивается, как незримый хранитель, ее верный защитник, что ждет хоть крохи поощрения в ответ. Он топтался под окнами ее дома не раз и не два, вслушивался в музыку, доносящуюся из ее окна — по вечерам Полина всегда слушала кассеты, подаренные ее дедушкой. Замечая его из окна, она иногда просто занавешивала шторы, а порой все же спускалась к нему и советовала не топтаться на пороге, а валить подобру-поздорову.              Рома же упорно этого не слышал — выходит не зря. Надоело ей в игры с ним играть, бегать да хвостом вертеть, большего захотелось. Терпение — добродетель, всегда вознаграждается.              Он готов был каждый день слушать тихую мелодию своей скрипки, прикрыв глаза и представляя, как мягко она ведет смычком, позволяя протяжной мелодии разнестись по пустому школьному коридору. Рома любил ее за такие вот моменты, впитывал досуха ее магическую возвышенность. Любил ее даже, когда она злостно отмахивалась от него.              Твой отец тебя ни в грош не ставит, Катя давно все растрепала. Мне тебя от жалости что ль подобрать?              А Ромка не знал, что ответить — слова больно вгрызались в него, внутренности выворачивали, заставляли отвращением к себе пылать.              Для него Полина была отрадой уже с третьего класса, когда они еще сидели вместе, и она согревала его своей добротой, мягко касалась разбитой губы и спрашивала, кто его так, требовательно и заботливо заглядывая в глаза. Совсем как мама — такая мягкая, настоящая. Его.              Потом она уже не спрашивала, быстро догадалась, когда его батя на очередное родительское собрание пришел пьяный в стельку и залепил смачный подзатыльник у всех на глазах — после этого над Ромкой не стеснялись посмеиваться в открытую, недолго правда. Желающих его задеть как-то быстро поубавилось, когда он стащил нож-бабочку у бати, а всего-то нужно было разукрасить парочку особо языкастых балаболов своей находкой.              От насмехающихся он избавился, только вот заодно и Полинку потерял окончательно, на следующий же день она пересела от него подальше и старалась игнорировать. Ее было так мало — Рома готов был сделать что угодно, лишь бы снова стать причиной ее улыбки, лишь бы она как можно дольше задерживала на нем взгляд и одаряла своей добротой. Такой же должна быть настоящая любовь — огромной, всеобъемлющей и невосполнимой. Ощущение ножа-бабочки в кармане тогда заставляло его ощущать себя победителем в этой жизни, и в тот же день, поймав ее после школы, Рома потянулся к ней и попытался поцеловать, но Полина быстро увернулась и ударила его по щеке, а потом сказала, что не надо ее провожать, не надо глазеть на нее так, будто она ему что-то должна. Вообще, не надо в ее жизни больше быть.              Рома злился, конечно, но сдерживал перед ней свою ярость. Жертвами этого чувства становились обычно несчастные младшеклассники, а теперь и Антон. О, Ромка хорошо постарался уделать его, когда заметил, как они с Полинкой старательно делают снеговика вместе. Это просто нечестно. Почему она выбрала его? Антон не заслужил ее ласковых взглядов, не ценил ее, как следовало. Разве он мог понять, какая она? Разве он любил ее так сильно, что дыхание перехватывало до боли?              Надо было поставить сосунка на место, расквасить его прямо перед Морозовой. Только вот ей жалко этого тихоню, а Ромка знает — она не простит, если он пойдет до конца и прикончит маленького очкарика. Похер, пусть живет, просто подальше от Полинки.              — Полин, я тебя, кажется, люблю. Вот прям по-настоящему, — Ромка улыбается ей ломано, но Полина не реагирует никак, просто взглядом ведет в сторону и задумчиво мычит.              — Почему? — вопрос его даже удивляет. И заставляет задуматься. Действительно, почему? Почему он репейником вцепился в ее непреднамеренную доброту, заставив ее пожалеть, что она вообще кинулась его жалостливо по холке гладить.              Почему?              Потому что смычок и лезвие ножа не так уж друг от друга отличаются, честно говоря. И то, и другое режет так остро, что не остается шанса на выживание. Потому что Полина пробралась так глубоко, куда еще никто не пробирался, рассмотрела все мысли в его голове, все желания и страхи. Потому что Морозова всегда останется его светлым ангелом, единственным человеком, который делал его поганую, осточертевшую жизнь чуть лучше.              — Потому что ты неземная красавица, — Ромка ухмыляется самоуверенно, заставляя ее закатить глаза — вот теперь она глядит на него в ответ, присматривается, решает что-то в своей хорошенькой головке.              Казнить нельзя помиловать.              Что же ему прилетит?              — Антона больше не трогай, — до того, как Ромка успевает разозлиться — опять она про него — Полина подходит и чмокает его в губы, быстро и небрежно. Ромка даже зависает ненадолго, не заметив, как уже кивает, пока она устало поправляет его шапку, смахивая лишние снежинки, — Можешь остаться у меня завтра. Кассеты послушаем вместе. Хотя ты и так их слушал.              Это походит на королевское разрешение — и все-таки Рома радуется, вцепляется в ее хрупкие плечи и целует увереннее, языком лаская холодные губы. Полинка морщится и не сильно шлепает его по плечу, но не вырывается, а затем юркими пальчиками по шее проходится. Все так, как он себе представлял — невероятно, сказочно, почти воздушно.              Удушливый ежевичный запах заполняет легкие, отравляет организм, заставляя задохнуться — Роме кажется, он мог бы умереть вот так и был бы счастлив. Достойная гибель в руках возлюбленной — так поэтично, Полине бы понравилось.              Когда они прощаются, Ромка на седьмом небе от счастья. Сегодня он снова вечером придет к ее дому и преданно заглянет в окно, будет ждать, что хотя бы на секундочку его муза выглянет и одарит снисходительным взглядом.              Конечно, не все сразу — Полина тычет в его сторону пальцем и говорит, чтобы больше он так без спросу не лез с поцелуями, а Ромка только кивает, как дурачок, уже прекрасно зная, что слушать все эти предупреждения не будет.              Если она захочет подождать, черт с ним. Он готов подождать. Рома знает, рано или поздно она станет принцессой в его истории и согреет так, что больше не надо будет мучиться от мерзлого дыхания тайги. А пока он готов был ждать, охранять ее от хищного, приглядывающегося к ним леса. Готов был не замечать, как она закатывает глаза на его шутки. Готов был даже сквозь глаза смотреть на то, как она перебрасывается с ненаглядным Антошей парой слов. Все будет стоить результата, все жертвы будут стоить ее. Полина его, и это аксиома.