Flower boy

В день, когда Канде исполняется четырнадцать, генерал ведет его вместе с Мари и Дэйсей в цирк. Так Канда понимает, что ненавидит цирк. Так же было в день его тринадцатилетия, когда он понял, что ненавидит оперу. И в день его двенадцатилетия, когда он понял, что терпеть не может театр. И в день его одиннадцатилетия, когда стало ясно, что человек, придумавший парки развлечений, интеллектуально обделён. — При всём моём желании поддержать тебя в данном споре… — рассудительно начинает Мари. Вздыхает. — …Ну не можем же мы каждый свободный день проводить на выставках для садоводов. Подумай сам, — он начинает загибать пальцы. — Мы были на научно-практической конференции огородников в прошлом месяце. А на выставке цветоводства — в позапрошлом. Четыре раза. Я не жалуюсь, было познавательно, но сделай хотя бы вид, что тебе интересно что-то помимо удобрений. Десятилетний Юу, которого несколько лет назад привели отмечать день рождения в павильон, где всех желающих обучали правильно сеять перцы, после двух часов копания в земле готов был остаться там, среди этих семян и грядок, навсегда. Они не понимают. Приученный различать опасность в малейших колебаниях ветра, находить и уничтожать врага в детских колыбелях и в обличии добрых старушек, здесь, в сердце цирковой ярмарки с её тупой искусственной праздностью, он чувствует себя оглушённым и загнанным. Осознание, что в своём приступе паники он одинок, приходит с не меньшим ужасом. Пока Тидолл делает наброски воздушных гимнастов, выступающих без страховки в белых, как погребальный саван, костюмах, а Мари теряется в длинной очереди, чтоб купить на них на всех яблок в карамели с орехами (которые Юу никогда раньше не пробовал, но почему-то уверен, что тоже терпеть не может), вынырнувший из ниоткуда Дэйся орёт ему в ухо: — Не гадалка, а мать родная! Я те говорю, она явно с помощью Чистой Силы это дело проворачивает! Всё про меня сказала, старая крыса, будто в тазу меня младенчиком купала. Правда, в конце карта какая-то ушлепанская выпала, висельник или как его там. Надеюсь, это значит, что я стану пиратом, их же вешают! Буду вторым Барбароссой и воздвигнут мне памятник в Бордуме! — Ага. Тебя на пиратский корабль разве что в качестве попугая возьмут. — Блин, она даже про мою родинку на жопе в виде профиля Папы Римского узнала, прикинь? — Несчастная тётка. Не дар, а проклятие, — криво усмехнувшись, выдавливает из себя Канда, чувствуя, как тревога нарастает внутри него от количества одновременно пляшущих, вопящих, смеющихся, аплодирующих и рыдающих людей в одном месте. Вот девица взвизгнула, увидев змею на шее татуированного темнокожего дрессировщика, вот троица прыщавых пижонов присвистнула вслед напоминающей куклу акробатке, вот ребёнок ревёт над оброненным мороженым. Канда из последних сил надеется, что хотя бы внешне ему удаётся сохранять спокойствие, потому что если он такой же зелёный, каким себя ощущает от то и дело подкатывающей тошноты, то ему, слабаку и ничтожеству, самое место в этом цирке уродов. Свист рассекающего воздух кинжала на мгновение приводит в чувства, как глоток свежего воздуха. Он резко оборачивается, уже готовый достать Муген, но Барри оттаскивает его в сторону, цокая на него языком, как на невоспитанного деревенщину: — Да спокойно, братан, это всего лишь представление. Люди ре-пе-ти-ру-ют перед выходом на сцену, понял, не? — Он бесцеремонно притягивает Канду за плечи к одной из палаток, в которой кудрявый метатель ножей, расправив широкую грудь и недобро сощурившись, целится в сторону своей ассистентки. Девушка стоит, прислонившись к деревянному щиту, зафиксированные руки в сочетании с открытым лицом напоминают распростёртые объятия. Даже когда лезвие проходит в опасной близости от ее шеи, звонко задевая сережку, она все так же широко улыбается. Мужчина самодовольно встряхивает волосами и целится вновь. Канда отворачивается так резко, словно это в него летит очередной нож. Он не хочет на это смотреть. Он не может. Он чувствует, что, если не уйдет отсюда сейчас же, случится что-то непоправимое, что-то очень плохое; что ради собственного спасения придется заставить их всех, всех этих фриков, умолкнуть, замереть и не двигаться. Любой ценой. Канда чувствует — отсюда надо бежать. — Ты будто новую Комуину микстуру проглотил, — качает головой Барри. — Ладно, идём, особо впечатлительный ты наш. На твоё счастье, Дэйся Барри знает толк в развлечениях, — и с этими словами он тащит его к соседнему шатру. Внутри темно и даже воздух кажется липким от дыма — тяжёлый табачный, смешиваясь с приторными ароматами свечей и масел, он бьет по голове кувалдой из аттракциона, измеряющего силу. — Ну здравствуй, дитя, — хрипит старуха, поднося горящую спичку к курительной трубке. Огонёк вылавливает из полумрака отёкшее лицо, золотые, оттягивающие мочки ушей серьги, красные, неровно накрашенные губы и шрам на горле. — Садись. В любой другой ситуации Канда бы ушёл, и никакая сила его бы не остановила. Но она добавляет: — Не бойся, таких вредных мальчиков, как ты, я не ем. От них потом изжога. Привыкший к тому, что его вечно путают с девчонкой, Юу впечатлён. Может, думает он, эта ведьма и правда что-то «видит». Стискивает зубы, замечая Барри, стражником стоящего у входа и явно нарывающегося на новые переломы конечностей (за которые, правда, придется потом отвечать перед Тидоллом и выслушивать его причитания о том, какой он никудышный отец, раз в их «семье» происходят подобные акты насилия…) — У меня был дядька, охотник, так он пойманных в капкан зверей всегда первым-наперво гладил. Ну, знаешь, за ушком там чесал, иногда пробовал угостить чем-нибудь съестным, воды глотнуть давал. Говорил, что так выражает благодарность природе за её дары. Таким вот говнюком был, — весело скалится гадалка, противно звякнув тяжёлыми браслетами. И Юу ощущает неприятное желание присоединиться к её веселью, но сдерживается. Он окидывает женщину холодным взглядом, подходит и садится за круглый, накрытый тёмной, залитой воском и местами прожжённой скатертью стол; показывая всем своим видом, что ему плевать, что не боится он и хочет лишь одного — чтоб этот фарс поскорее закончился. Старуха кивает то ли ему, то ли собственным, пока не озвученным мыслям, и ловко перетасовывает колоду поистрепавшихся карт. — Ну-с, начнём. Итак, что тут у нас? Ага-а, Шестёрка кубков… перевёрнутая. Луна, Десятка мечей… о, а вот и Башня, куда ж без неё, верно? Никуда-никуда-а-а, — нараспев тянет она, кривя рот так, словно ей не на картах гадать приходится, а на жабьих кишках. Канда старается не вслушиваться в её бессмысленные скрежетания, фокусируя всё внимание на картах: вот сверху на Шестёрку кубков, изображающую двух детей с цветами, падает карта с человеком в чёрном плаще, смотрящим на три перевернутых кубка, за его спиной стоят еще два, где-то вдали виднеется река, перекинутый через неё мост и замок, но человеку в плаще явно не до всего этого. На Луну ложится перевернутая карта с женщиной, тоже сидящей под луной со скрещенными мечами в руках. На проткнутого десятью мечами мужика — изображение сидящей в постели и закрывающей лицо руками женщины, тоже на фоне висящих мечей; у неё на одеяле изображены цветы, и Канда на секунду засматривается, пытаясь угадать их название. — Тц-тц-тц. Столько мечей. Не удивительно, что ты как ёжик, милый, — вздыхает старуха, устало потирая лоб, и сострадание в её голосе режет сильнее, чем заточенный нож. — Я мечник, — почти выплёвывает Юу ей в лицо, складывая руки на груди и откидываясь на спинку шатающегося стула. На поясе у него катана, его самый верный оберег от чужой жалости. — Ещё какой, милый, — бормочет она, не меняя тона. — Ещё какой. Бесит. Пожелтевшие от времени и частого использования карты продолжают сыпаться на стол, словно осенние листья: человек, с явным трудом несущий в руках, как идиот, кучу каких-то палок, перевёрнутая белокурая женщина в голубом с чашей в руках, сидящая на троне у воды, скелет на коне со знаменем в руках, на котором белеет очередной цветок… …одни цветы да мечи, вода ещё эта, наверняка холодная и грязная… Канда давит зевок, облокачивается на стол и, недовольный, подпирает щёку кулаком. В какой-то момент бумажный шелест и звон украшений сливаются в один неожиданно умиротворяющий, заглушающий цирковую суету звук. Он вдруг чувствует, как его бережно берут на руки, усаживают в лодку, натянув капюшон на голову, чтоб было теплее; слышит шуршание дерева по отмелям, слышит плеск волн. Крепкое весло опускается во тьму морскую, как керамическая ложка — в наваристый суп из корней лотоса. — … Шестёрка мечей хорошая карта, — доносится до него голос лодочника. — Горе-то, оно, каким бы тяжёлым ни было, всего лишь островок. От одного к другому, так мы и плывём всю жизнь. От бурных вод к тихим, верно, милый? Когда Канда распахивает глаза, он чуть не падает со стула, но руку держит на поясе с Мугеном твёрдо и уверенно. — Шарлатанка. — Как можно более грозно выдаёт он ещё сипловатым со сна голосом, неловко вставая из-за стола. Всегда в десять раз злее, если застать его врасплох. Всегда вскипает, как мутный бульон в забытой на огне кастрюле. — Ничего ты не знаешь и знать не можешь. — Не могу, — послушно соглашается гадалка. — За меня это делают карты. И они просят передать тебе, что боли впереди будет ещё с лихвой. Больше, чем один, даже самый скверный человек заслуживает… Эти тупые карты не говорят ему ничего такого, чего он бы и сам не знал. — Но и сил к тому времени прибавится. Ты же постоянно сбрасываешь с себя иголки, отращивая новые, так ведь, ёжик? — Она подбадривающе усмехается, поправляя цветастую шаль на плечах. — Есть такие люди, они возрождаются даже там, где в воздухе лишь смерть. Как маковый цветок, что распускается на поле брани. Думаю, ты один из них, а значит… значит, твоих силёнок и упрямства должно хватить не только на страдание. — А на что ещё они нужны? — хмурится Канда, сжимая рукоять катаны. Она молчит так долго и смотрит так внимательно, что тошнота снова начинает подкатывать к горлу. — На счастье. Дура. Вот же дура, а. Ему хочется расхохотаться, как хохочут все эти пустоголовые дети при виде кривляющихся клоунов — всем телом, хлопая себя по коленям. Хочется сказать ей, что в счастье верят лишь идиоты. Что если бы она знала, какие планы на её душонку у одного там Тысячелетнего Графа, ей бы сейчас уже было не до пустых разговоров о каком-то там непонятном счастье, которое ни измерить, ни на ложку положить. В животе неожиданно урчит, и гадалка расплывается в широкой, понимающей улыбке. — Угостить тебя пышками, милый? У меня тут есть с мясом, с повидлом… — Нет! — резко пресекает он её попытки вынуть из-под стола какой-то подозрительного вида узелок. Поворачивается лицом к выходу и почти сбегает, стараясь не думать о том, как по-детски это выглядит со стороны. Плевать. Даже Дэйсе надоело караулить его снаружи, путь открыт. Но он спотыкается на ровном месте — о собственную навязчивую мысль. И лучше бы вместо неё перед ним сейчас возникли полчища долбанных акума, потому что, в отличие от них, эта так просто не пропустит. — А тот… — Да? — …тот человек… — Канда кусает губу, до последнего запрещая себе спрашивать о Ней. О той, которая живёт в его сердце без имени. Не здесь, не так. Он вообще не должен был сюда приходить. Глупо. Шатёр опять погружается в тягостное молчание. Старуха словно забыла о нём. И Юу оборачивается вновь, видит, как та задерживает тяжёлый, нечитаемый взгляд на одной из карт, — но так быстро поднимает на него свои огромные, густо подведённые, угольно-чёрные глаза, что он не успевает понять — на какой из. Хоть бы на хорошей, думает он. Хоть бы на той, где два человека обмениваются кубками. На той, где никто не скорбит и никого не протыкают. Как же всё это глупо. — Ты, видимо, как раз задремал на этом моменте, но, повторюсь, человек встретится, — наконец произносит она неспешно, стуча сухим скрюченным пальцем по карте, изображающей слепо шагающего в компании смешной собаки прямо в пропасть шута. В груди что-то сжимается и камнем падает, оставляя после себя тянущую, тупую боль. Нет, это не тот. Не тот, кого Канда ищет. Это другой. Она не прыгает, как дура, с утёсов. Она ждёт его среди цветущих лотосов. Она та женщина с кубком в руке, стоящая напротив мужчины с таким же кубком. Она та карта с озаряющим все вокруг солнцем. Канда видел — в этой жуткой колоде есть и такие. И Она дождётся его. Они ведь обещали друг другу. Тупые карты этого знать не могут, куда им. — Тяни, — говорит старуха, протягивая ему оставшиеся в колоде карты. Канде так хочется послать её к чёрту и всё-таки убежать. Но ещё больше ему хочется убедиться, что даже карты знают о существовании смысла всей его жизни. Что это не иллюзия. Что он не блаженный скоморох, который шагает слепо с обрыва в никуда. У него и собаки-то нет… — Так и знала, — лишь мельком взглянув на вытащенный им аркан, она стучит головкой курительной трубки по краю стола, другой рукой открывая кисет с махоркой. И вдруг, сплюнув в сторону, машет на него так, словно он, Канда, порченный. Канде плевать. Он даже не смотрит на обнажённых людей в Эдемском саду, сытый по горло религией и райскими кущами. Он смотрит на римскую цифру шесть вверху карты. День и месяц его рождения, номер лаборатории в Азиатском подразделении, где его создали — и тем самым прокляли. Он ненавидит эту цифру. Логично, что именно её он и выбрал. — Судьба твоя — стоять на распутье, — набив трубку, вдруг говорит ведьма театральным, поставленным голосом. Так, будто произносит роль, которая ей самой порядком опостылела. — С каждым новым шагом выбирать между сердцем и разумом, между болью долга и болью желания, между призраками прошлого и туманами будущего, пытаясь найти единственно верную тропу, и всё такое, и так далее, и тому подобное… Прикусив мундштук, погрузившись в собственные мысли, выдыхает дым кольцами и глухо, мрачно бормочет: — Скрывать не стану, любовь может стать тебе в этом как спасением, так и палачом. Уже стала, думает Канда, продолжая прожигать глазами карту, и даже сам не чувствует, как губы его растягиваются в слабой улыбке. — Ты, главное, помни две вещи: что у любви много лиц и что гнев, которым ты полон до краёв, не средство, а такое же искушение. Он ослепляет. Так что научись уже видеть не им, а сквозь него. Чем раньше, тем лучше. — Знаешь, так и я могу, — зло хмыкает Юу. — Увешаться цацками, наболтать чуши всякой и с важным видом трубку сосать. — Друга своего с бубенцом береги, — не обращая внимания на его слова, продолжает гадалка, — отчаянный он. Такие долго не живут. — Нет у меня друзей, тупая ты жаба. Что? Карты и этого тебе не сказали? Может, надо тогда меньше им доверять? Прежде чем уйти, он рвёт аркан «Влюблённые», бросает на землю и уходит, демонстративно наступив на клочки. — С днём рождения, ёжик, — доносится ему вслед болезненно-ласковое.