Роман на продажу

Мераки — греческое слово. На русский не переводится. Означает вложить в одно дело всю душу, творчество и любовь

Его рука легла ей на поясницу, требовательно и безапелляционно потянув её тело на себя — а она не возражала. Испустила судорожный вздох, ощутила клокочущее чувство под рёбрами, томно закатила глаза и послушно прильнула к нему, переплетя тронутые дрожью пальцы на его шее, прямо над выпирающими и острыми, как рифы, позвонками. Он одобрительно кивнул и уголки его губ взметнулись наверх, обнажая блеск кварцевых зубов. Веки припустились, паутинка ресниц переплелась, но они не скрыли целиком сверкающие изумрудом радужки. — Моей госпоже угодно начать танец? — Ксавье повёл головой, захрустел шейными позвонками и позволил проступить на ранее бесстрастных белых щеках вишням румянца. Лёгкие прекратили набираться кислородом, а сердечную мышцу скрутило спазмом. Тело сковало мукой, пронзило насквозь фантомными гарпунами, но Уэнсдей расплылась в широкой улыбке и повела одной рукой вниз, поддев сначала плечи, потом предплечья и наконец переплетя пальцы с его огромной ладонью. — Пошлём весь мир к чёрту, — кивнула она, склонив голову набок и жадно коснувшись кончиком языка пересушенных губ. — Но чёрт — это я, — предупредил Ксавье, наклонившись к её лицу и оставив совсем не по-демонически нежный поцелуй на лбу. Казалось, на тронутой его касаниями коже расцвели розы. С колючими, режущими стеблями, но прекрасными бутонами. Уэнсдей протянула нижнюю губу меж зубов, поддевая на ней рыхлые, нездоровые чешуйки. — Тогда пусть весь мир падёт к твоим ногам, — выдохнула Уэнсдей. Он с нескрываемым самодовольством ухмыльнулся, одарил её лицо горячим с горечью алкоголя дыханием и, аккурат когда заиграла музыка, сомкнул их губы в поцелуе.

***

— Я правильно Вас услышала, мисс Аддамс, — переспросила доктор Кинботт, покусывая нижнюю губу и нарочито медленно перелистывая страницы дневника. — Вы говорите, что у Вас была любовная связь с демоном. Всё верно? Уэнсдей сощурила веки, пытаясь прочитать по выражению лица психотерапевта, как скоро её перенаправят в руки психиатра и запрут за нерушимыми стенами учреждения для умалишённых. Наверное, любая попытка объяснить всё сказанное ранее — прямой билет в палату. Ей уже не отвязаться. Не стоило поддаваться напутствиям матери и выплёскивать всё, что творилось на душе, не обдумав заранее формулировки. Но прошлого не воротить — ошибок не исправить. — Нет, Вы меня неверно поняли, — отрезала она, стрельнув взглядом аккурат в суженные зрачки своей мучительницы. — Тогда повторите, пожалуйста, что Вы говорили до этого? — Я говорила, что меня лишили моего демона. — А что Вы подразумеваете под этим? Кто этот демон? Это реальная особа или ваш внутренний демон, олицетворение тёмной стороны вашего сознания? Может, кто-то ещё? — Это реальная особа. Это человек. Мой парень… — Уэнсдей всячески пыталась не запутаться в собственных показаниях и не прослыть окончательно умалишённой. Стоило всячески отойти от тематики настоящих проявлений нечистой — и оттого прекрасной — силы, перенаправив течение разговора в русло вполне будничных вещей. Соврать о своих воспоминаниях. Превратить любимого демона, которого у нее забрали, в обычного человека. — Вы называете его демоном? — врач оставила быстрый очерк в блокноте и поправила тонкие дужки очков. — Да. — Почему? Уэнсдей прикрыла веки, сглотнула ставшую кислой слюну и глубоко вздохнула, силясь набрать побольше отрезвляющего — хотя и пропитавшегося ароматами ароматических свечей — воздуха в лёгкие. Фантазия судорожно перебирала возможные вариации, как она могла обернуть всю натуру пропавшего суженого в обычного человека со странным прозвищем. — Он сам так представился. Во время нашей первой встречи, — протянула она, пытаясь скрыть за этим неуверенность. — Назвался демоном? Вы уверены в этом? — Нет. Человек. Это был человек. Я просто не сразу узнала, как его зовут, — уже спешно соврала Уэнсдей. — А как его на самом деле зовут? — Ксавье Торп. Оказалось, мы давние знакомые, — веки дрогнули, смахнув некстати подступившие слёзы.

***

— И как тебе тут? — спросил нелепый мальчишка. Он предпринял уже десятую попытку за день заговорить с ней. Если более точно — одиннадцатую, но во время первой ему не хватило духу и нелепого «привет» выдать. Он только испуганно повёл глазами, заправил руки за спину и скрылся в толпе скорбящих гостей. С каждой последующей, он проводил рядом с ней всё больше времени. Словно учился адаптироваться к её обществу. Уэнсдей не могла понять, нравилось ли ей это. Она лишь знала — мальчишка нелепый. Но в хорошем или плохом смысле — это было ей непонятно. Однако очевидно, что экземпляр любопытный — она разрешала ему подходить и оставаться вместе с ней. Просто он сам, дурак, пугался какого-нибудь её слова и в испуге сбегал куда-то. Она сложила руки на груди, мысленно пробуя на вкус его вопрос и пытаясь опознать, как на него ответить. Какие слова заставят мальчишку ещё на секунд десять больше, нежели в предыдущий раз, выдержать в её обществе. — Весело, — созналась Уэнсдей и улыбнулась. Мальчишка оступился и вновь заправил руки за спину. Взгляд его зелёных глаз опустился в пол, а полные щёки, до того налитые румянцем, стали фарфоровыми и, казалось, истощились: под кожей проступили переплетения тонких сосудов. Изумившись, она насупила брови и поднялась с лавки. — Тебе не весело? — Мы на похоронах… — буркнул он и поправил дрожащими пальцами чёрную бабочку на таком же сплошь чёрном костюме. — Да, — холодно кивнула, — и что с того? — Тут не может быть весело… — Ошибаешься, — фыркнула Уэнсдей, заскучав от его ставшего тошным общества. — Умерла моя крёстная. — Так возрадуйся, — она снисходительно покачала головой и сложила руки на груди. — Она больше не обременена этим миром. — Н-но… — мальчик подавился слюной, а на его глазах, покрасневших от лопающихся сосудов, выступила влажная пелена. — Её больше нет с нами. И н-никогда н-не б-буд-дет… — Дьявол, когда-нибудь зато ты с ней будешь. На том свете она тебя позовёт по имени, и ты её найдёшь, — фыркнула Уэнсдей и опомнилась: — Как тебя зовут, кстати? — Я Ксавье Торп… — неуверенно откликнулся её собеседник с излишне нежной натурой. Торп… сын того противного Винсента, который никогда не терял возможности указать, что Уэнсдей слишком ненормальная, как для ребёнка. И что её воспитывают неправильно. И что на неё смотреть больно. Что она дикая. Что такая, как она, никогда не станет частью общества и вскоре лишится разума. Тот самый человек, которого она ненавидела всей душой. Но он влиятельный — родители запрещали пакостить ему за все обидные слова. Даже пресекали её попытки бросить колкость. Препятствовали торжеству справедливости. Но ныне ей попался его сын, которым, как и ей, на похоронах эти скучные взрослые, занятые обсуждением своих финансовых вопросов и лживых соболезнований, даже не интересуются. Уэнсдей и Ксавье просто два маленьких призрака, до которых никому нет дела. Они вроде есть, а вроде нет. Никому они не нужны. Уэнсдей могла спокойно подшутить над этим изнеженным остолопом. Отомстит отцу через задетую психику его сына. Хорошая месть. — Ксавье Торп? Чего ты сразу не сказал?! — она хлопнула в ладоши, хищно скалясь. — Ты же знаешь, что твоя семья необычная?.. — В каком смысле? — он нахмурился. — Вы медиумы. Ты можешь ещё раз побеседовать со своей крёстной, пока её душа ещё тут, с нами, — поведала Уэнсдей первую нелепицу, что пришла ей на ум. Но на Ксавье подействовало — он округлил глаза и раскрыл частично беззубый рот в восторге. — Ты не врёшь?.. — Как я могу врать? — холодно отчеканила Уэнсдей. — Чтоб ты потом меня своими сверхъестественными силами наказал за ложь? Нет уж, — она скривилась, пытаясь изобразить испуг. Глаза Ксавье вспыхнули, как бенгальские огни. Он пришёл в исступление от её рассказа. Это замечательно. — Так я могу поговорить с крёстной?! — Да, — кивнула Уэнсдей. — Тебе надо всего лишь забраться к ней в гроб, закрыться там, и она заговорит с тобой. Звучит страшно, но не бойся. Всё хорошо, — она улыбнулась. — Но вот если она не заговорит с тобой… — Что тогда? — Ксавье прижал дрожащие руки к груди. — Проклят ты будешь… Он испугался, стал искать оправдания, чтоб не говорить с тётей, но всего добрых слов — и он сдался. Уэнсдей злорадно усмехнулась — Винсенту Торпу был обеспечен травмированный ребёнок.

***

— Вы были с ним знакомы раньше? — переспросила Валери — кажется, так её звали, — с самым невозмутимым выражением. — Да. Мы виделись с ним, когда были детьми, — призналась Уэнсдей, рваными движениями зрачков исследуя комнату. Только бы не фиксировать взгляд на проклятой даме, что пыталась выпотрошить ее душу. — Скажите пожалуйста — это было только однажды? Или Вы долго с ним общались? — Всего однажды, — вздохнула Уэнсдей, поправляя уже выбившиеся из строгой причёски волоски. — И я не думала, что мы когда-нибудь ещё с ним увидимся. — Почему? Что-то помешало Вашему дальнейшему общению? — Да. — Может, Вы помните причину? Почему Вы думали, что больше вам не доведётся встретиться? — спросила врач, едва заметно постучав пальцами по странице дневника. Уэнсдей сомкнула веки и сглотнула вставший огромным валуном в горле ком, препятствующий не только речи, но и дыханию. Но в правде она всё равно сознаться не могла — не поверят. Мозгоправ лишь повторно убедится в несостоятельности её ума адекватно воспринимать реальность. Но и придумать откровенную ложь не выходило — хотя врать Уэнсдей умела. Только про её любимого хотелось вещать лишь правду. Болезненную, ужасную, что выпотрошила её душу и могла так же сделать с нутром доктора Кинботт. — Он… погиб. Вернее, я думала, что он погиб. Я ошиблась, — Валери едва уловимо приподняла брови и чуть потупила взгляд. Не выдержав наставшего молчания, Уэнсдей продолжила: — Вам, верно, интересно узнать, почему я так думаю? А даже если и нет… это был глупый случай в детстве, мы были на похоронах и… не заставляйте меня это рассказывать! — вдруг вспылила Уэнсдей, не в силах больше сидеть под сердобольным взглядом психотерапевта. — В этих стенах Вас никто и ни к чему не принуждает, мисс Аддамс. Вы можете мне рассказывать что-то, когда будете готовы. Моя цель — помочь, а не доставить Вам новую боль. Челюсть свело от клубка эмоций, подступивших к горлу, и Уэнсдей болезненно откинула голову назад, устремив наполняющиеся слезами глаза к потолку. Ноздри защекотало, губы задрожали, а зубы застучали, больно бьясь друг о друга в безудержной трели. — А… а ес-если я-я з-ас-служ-живаю б-боль?.. — тело истерично подалось вновь вперёд и обессиленно легло поверх колен. Изо рта вырвался первый истошный всхлип.

***

«‎La commedia e finita» — обозначила Уэнсдей по центру листа в одночасье со сверкнувшей снаружи, за стенами её дома, молнией. Когда гром колыхнул тяжёлые портьеры и сотряс неустойчивую землю, Уэнсдей быстро окинула взглядом исписанный наполовину лист и несколько раз оглядела последнее предложение, ради которого пришлось вручную настроить каретку и вспомнить итальянский, напрочь вытесненный за последний год своим предком — латынью. Убедившись в отсутствии ошибок и необходимости подключать корректор, она прокрутила ручку валика, вытянула финальную страницу своего очередного романа и установила её поверх кипы остальных бумаг. Это была её двенадцатая завершённая крупная работа за её двадцать шесть лет жизни. Первая значимая рукопись была опубликована на её совершеннолетие, хотя завершила её Уэнсдей ещё в тринадцать лет. И после тринадцатилетия, она ежегодно писала по одной новой книге. Они подарили ей популярность, значимость и гонорары, не скупящиеся на дополнительные нули. Но, основное, — каждый новый текст всё дальше уводил её от реальности. Дарил желанный эскапизм. Освобождал от оков тела, от границ мира и уводил в пространство, где не существовало препятствий. Уэнсдей постепенно переезжала во вселенную вседозволенности, заключённую в её голове. А деньги, конца которым было не видать, позволяли и в своём скудном двухэтажном особняке выстроить продолжение для своих мечт. В двух крылах её дома нашли пристанище все ценности, в которых она нуждалась. В одно, где она разместила комнату, она селила всё, не наделённое душой в привычном понимании слова. Во втором крыле во многочисленных комнатах жили все её живые экспонаты. От дворецкого, высокого и изуродованного многочисленными пластическими операциями Ларча, и охранника, кудрявого и приветливого парня, Тайлера, до бывшей гейши Йоко, что выступала ныне её секретаршей, и общительной простофили Энид, взявшей на себя обязанности связующего звена между Уэнсдей и издательством. Именно Энид общалась с литературным агентом, ездила в издательства и обсуждала стратегии продвижения книг с компанией маркетологов. Сама Уэнсдей почти не выходила за пределы своих владений. Только иногда, объезжая города и места скопления людей, она разъезжала по стране или на частном самолёте отправлялась наполняться духовно в Европе и Азии. И лишь по особым поводам — когда миру представала её новая книга — Уэнсдей на одну неделю становилась публичной особой. Ровно семь суток, не больше, она давала интервью, посещала званые ужины и тематические мероприятия. Чтоб после на ещё один год стать затворницей. Исключительно по своей воле. И очередной год затворничества почти подошёл к концу. Когда её рукопись изучат в издательстве, где редакторы и корректоры посмеют попробовать посягнуть на её текст, будет сделана вёрстка и книгу напечатают — ей придётся надеть лучшее платье и выйти в свет. Но пока это не случилось, её ожидали несколько недель блаженства — гордости за завершение романа, времени на тайное путешествие в очередную неизведанную страну и время на составление идеи и плана для нового произведения. Сладостно прикрыв веки, Уэнсдей, отвечая лёгкой дрожью на каждый новый раскат грома, подобрала из ажурной бонбоньерки кубик нежного рахат-лукума и закинула его за заборчик зубов, оставив медленно таять на языке. Когда во рту остался лишь приторный привкус, она потянулась дальше по столу, задержав меж пальцев тонкую ножку бокала с венецианским проссеко. Им она хотела отблагодарить себя за продуктивный рабочий день, поставивший точку в истории. Хотя бы парой глотков. Хотя в её мини баре в другой части комнаты хранилось ещё бесчисленное множество прекрасных напитков. — ‎La commedia e finita, — повторила Уэнсдей, пробуя выражение на вкус вслед за дурманящим напитком. — Представление только начинается, госпожа Уэнсдей Аддамс, — насмешливо протянул некто из ниоткуда и оттого отовсюду. Опешив, она выпустила ножку, и бокал, оставив на тёмном паркете блестящие полосы разлитого напитка, раскололся на три части. Вскочив со стула, Уэнсдей быстро оглянулась по сторонам, но комната тонула в сумраке, приобретая очертания лишь когда стихия смела осветить молниями её комнату. В остальное время лишь настольная лампа горела. Её не хватало, чтоб видеть всё происходящее в помещении. Судорожно задышав, она оглянулась по сторонам, но никого не обнаружила. Даже когда молнии освещали комнату. Никого. Неужели ей лишь почудилось? — Вещь, ты слышал? — спросила она у руки, гордо выставленной на отдельном пьедестале подле её рабочего стола. Многие диковинки она хранила где попадётся, но не эту. Мумифицированная рука, часть развалившейся при неудачной транспортировке одной египетской мумии, обошлась ей на аукционе в пять миллионов. И сразу запала в душу. Стала неизменным спутником её и её творчества. Третьей, дополнительной рукой и незаменимым помощником. Ожидаемо, конечность никак не ответила, но Уэнсдей знала, что это был положительный ответ в данном случае. В комнате был посторонний. Она не могла его просто придумать после глотка игристого вина. А фантазия не стала бы так нагло играть с её рассудком. Уэнсдей сбегала от реальности, потому что сильно ярко и живо её воспринимала. И ей никогда не спутать игру разума с явью. — Знаешь, меня заинтересовал твой роман. Такие поэтичные эпиграфы, а какое прекрасное знание латыни… удивительно, что на твою книгу обратил внимание лишь я. Но остальные, впрочем, не такие тонкие натуры, как я, — заговорил вновь тот насмешливый голос, но уже из конкретного места — со спины Уэнсдей. Не дрогнув — лишь задыхаясь от невиданной наглости этого неведомого гостя, — она обернулась обратно к столу. Теперь там, озарённый тёплым светом настольной лампы, полусидел на столешнице парень в вычурном смокинге с чёрной бабочкой, безжалостно сдавившей его тонкую шею. Руки покоились в сложенном виде на груди, а острые грани скул на аристократично-бледном лице смягчала полуулыбка и тянущаяся чуть ниже подбородка грива русых, отливающих золотом волос. А в чуть суженных глазах, за окантовкой ясной неестественно яркой зелёной радужки, клубилась беспросветная, пугающе-завораживающая тьма. Уэнсдей невольно отступила на шаг назад, во тьму комнаты. Некто хмыкнул. Она поймала себя на странной мысли — хотя у неё была возможность позвать домочадцев или попытаться сбежать, а может, и атаковать незваного гостя, ей просто не захотелось это делать. Ей было интересно. От него за версту несло той поэтичной таинственностью, любимой многими авторами произведений. Опасный, вычурный, гротескный, неестественный и страстный не как огонь, а как лёд. Преисполненный ледяного кокетства и колкого флирта прямо в омуте мрака зрачков. Он, как и положено такому персонажу, должен был пугать, но вместо — пробуждал в душе чувство небывалого любопытства. Перед Уэнсдей стоял безжалостный магнит для внимания. Он пленил её в свою клетку мгновенно. И сбегать из этой клетки она бы и не подумала. Не сводя взгляда с незнакомца, она вернулась на прежнюю позицию и сложила руки на груди в ответ. Какие бы чувства он ни пробуждал в её душе, просто сидеть в её комнате, как некий призрак, не нуждающийся в приглашении, он не мог. Пускай хоть представится. — Ты кто? — спросила она удивительно спокойно. Он заправил волоски за уши и громко цокнул губами, прежде чем одарил её ничем не помогающим ответом: — Демон. Пытаясь совладать с раздражением, вызванным этим ответом, Уэнсдей повторила ещё раз: — Со званием разобрались. А по имени как? — У меня нет имени, — просто отозвался «демон». — Тогда, златовласка, — надо же было его как-то величать? — расскажи о себе. Что ты забыл у меня? — Я уже сказал. Мы любим латынь. На ней с нами обычно пытаются общаться. Профессиональный жаргон, так скажем, — он блеснул белоснежными зубами. — Твои эпиграфы меня заинтересовали, поэтому я прочитал всю твою книгу и пришёл предложить тебе сделку. Заинтересовавшись — страхи куда-то ушли, как и подозрения, — Уэнсдей присела на стул, закинула ногу на ногу и вопросительно подняла брови, обращаясь в немом вопросе к загадочному гостю. Коль самый настоящий демон пожаловал в её скромную обитель с деловым предложением — она выслушает. Пусть он и окажется по итогу обычным шарлатаном. Опыт всё равно занимательный. Не каждый день сюжеты готических романов оживают в реальной жизни. Зло во плоти пришло в её дом, откликнулось на зов, которого не было, и подарило желанный эскапизм прямо в реальном мире. Пускай потом он скажет, что она наивная дура, но пока ей нравился этот спектакль. — И какое у тебя предложение? — Даже у таких, как ты, есть сокровенные мечты, — начал издалека он, и Уэнс закатила глаза. — Да, ты прав. — Обычно демоны за выполнение мечт требуют душу. Я же хочу предложить игру. — Слушаю. — Напиши мне роман. Такой, какой я сам захочу. Но если не справишься — я заберу твою душу. Сокровенное желание тоже выполню, как полагается. Но после смерти тебя будет ждать ад. — Весьма хорошая перспектива. Это беспроигрышное предложение, — она хищно оскалилась и добавила: — Так что я должна написать? — Это я расскажу, если дашь согласие на сделку… — Я согласна, — ей нечего было думать. Она могла написать, что угодно. Ей бы это не составило труда. — Клянёшься самим Дьяволом? — Клянусь самим Дьяволом, — скептически бросила Уэнсдей, едва сдерживая порыв засмеяться. Демон вдруг хищно оскалился, отошёл от стола и, положив руки на подлокотники, склонился прямо над её лицом. Яркие изумруды глаз мгновенно обернулись ягодами красного граната. А на белках проступили полные безумства сосуды. Невольно Уэнсдей задержала дыхание, вжавшись в кожаную обивку стула, которая, однако, не могла спасти её от настоящей адской твари. — Напиши весьма простую историю. Даже можно относительно короткую… про одного мёртвого мальчика, — руки покрылись мурашками. — Он был добрым ребёнком, однако наивным. Напиши историю, как его обманула одна девочка, и он сгорел в одном гробу с трупом крёстной, — Уэнсдей ощутила, как задыхается от ужаса, а глаза норовят выкатиться за орбиты. Нет, это невозможно… — А за то, что он осквернил труп, его чистую душу не пощадили… и он оказался в аду. Напиши историю, как он проходит каждый круг ада, постепенно теряя всё человеческое, что в нём было. Как он становится тем, кто мечтает об одном — отомстить той, что его убила, — довершил демон и рывком отпал от её стула. Но легче не стало. Уэнсдей захлёбывалась в самой страшной боли. Боли мести, справедливой расправы, что её наконец достала… и от которой никакой эскапизм не сберёг. — К-К-К…. Ксавье Т-Торп… — вымолвила Уэнсдей, ощущая, как сгорало её нутро наяву.

***

— Эт-то я-йа-я… в-винов… — сил проговорить предложение дальше не нашлось: рыдания пресекли любые пробы вымолвить хоть что-то, даже вздох. Уэнсдей хотелось себя ударить, заткнуть хоть как-то, лишь бы не позориться перед посторонним человеком, но от этих дум легче не становилось. А Валери терпеливо молчала. Уэнсдей хотелось вскинуть на неё взгляд, оценить, как психотерапевт реагировала на её истерику, но и этого не удалось. Пелена слёз застилала глаза, смешивала нежные цвета кабинета в нечто болотное, а боль в груди мутнила разум. А после с уст сорвался последний всхлип: на новые её тело было больше не способно. Только мандраж сводил исступлённой дрожью всё тело. Уэнсдей смутно поняла, что произошло дальше, но очнулась она под сочувствующим и удивительно понимающим взглядом Валери, с ворохом использованных салфеток на столе и зажатым в продрогших от эмоций ладонях полупустым стаканом с водой.

***

— А ты сегодня особенно очаровательна, — приметил подошедший к ней мужчина, чьи отливающие золотом волосы были скреплены в строгий пучок на затылке. Отличить его от человека под светом хрустальных люстр на мероприятии лицемерия и снобизма было невозможно. Он даже держал в левой руке ремешок от делового чёрного портфеля, как очередной лицемер, погрязший в своих бумажках; а несколько пылинок, затесавшихся на лакированных ботинках, делали его и вовсе более приземлённым. Уэнсдей чуть испуганно прикусила нижнюю губу и оглянулась по сторонам — но в дальнем углу у той части буфета, где она остановилась, больше никого не было. Остальные вычурные гости собрались ближе к центру роскошного зала, стуча каблуками по мраморному полу и разбавляя свои фальшивые голоса настоящим шипением пузырьков в бесчисленных бокалах с шампанским и другими игристыми винами. Они повернутся к ней, только если она закричит. А этого не надо — ударит по своей репутации таинственной писательницы. Оставалось с достоинством выдержать общество нежеланного спутника. Зажав отнюдь не элегантно ножку бокала, а второй рукой приглаживая приталенное атласное платье, Уэнсдей подняла взгляд в его глаза и заставила себя улыбнуться и якобы невозмутимо отпить глоток алкоголя. Хотя едва не подавилась им. — Ты тоже выглядишь презентабельно, — сипло проговорила она, и в радужках беса заискрились фейерверки. — Я польщён. Сочту это за искреннее признание, — Ксавье самодовольно улыбнулся, хотя фейерверки в его глазах потухли и они стали вмиг непроницаемыми. — И позволь узнать, как продвигается работа? Ощутив, как алкоголь изнутри подобрался обратно к горлу, Уэнсдей через улыбку скривилась и призналась: — Пять глав. Я написала пять глав… — она ещё никогда так быстро ничего не писала. Она всегда смаковала процесс написания. Всегда влюблялась в то, что пишет. Уходила с головой в свою работу. В этот роман, который она должна была продать демону за своё сокровенное желание, она не вкладывала любовь. Она писала его на чистейшей, как дистиллированная вода, скорби и боли. Они двигали её пальцами и заводили разум в самые дали сознания и подсознания. Доставали оттуда самые ужасные образы и ненависть к себе самой. И их она селила на страницы на круги ада к бедному ребёнку. Своей непроходящей болью она травила образ того, кого уже однажды погубила. И с каждым новым препятствием на страницах, её душа всё больше погружалась в этот ад с ребёнком, олицетворяющим Ксавье. Уэнсдей всё переживала как наяву с ним. Мгновенно улетала в ненавистный ад, строча в неистовстве всё новые и новые страницы. Только бы сбежать из того ада, который она создавала сама. — А ты быстро пишешь, — отметил с кивком Ксавье. — Так увлекла работа о чужих страданиях? — беззлобно улыбнулся он и подступил к ней на шаг. Уэнсдей хотелось отступить от него, но он предусмотрительно положил свою исполинскую ладонь, обжигающую холодом даже через ткань, ей на поясницу, настойчиво надавливая на неё. Повинуясь, Уэнсдей, наоборот, пришлось подступить почти в его объятия, задыхаясь от липкого ужаса и всеобъемлющего образа кары за свой самый страшный грех в жизни. Кары, что почти заключила её в своих смертельных объятиях. Почти упираясь носом в его грудь, она ощутила себя как никогда маленькой и потерянной. Той, с кем мстительный дух делал всё, что ему заблагорассудится — и имел на то полное право. — Так больно писать, что стараюсь закончить раньше… — выдохнула она, пытаясь не позволить демону прижать её прямо к своему адскому телу. — А недавно и строчки выдавить не могла… ничего, Уэнсдей, я тоже не сразу смирился, что я умер. Отнекивался так же, как ты от этой книги… а потом, как и ты, пошёл по всем кругам ада. Ты через свои тексты прочувствуешь всё то, что чувствовал я. И даже больше… — засмеялся он над её ухом, прежде чем вдруг отпустил её из страшных объятий. Уэнсдей, вздохнув, позволила себе закрыть глаза. А когда открыла, её мучитель уже исчез.

***

Придерживаясь за стенку, Уэнсдей вышла из утонувшей в пару душевой и кое-как нащупала полотенце, поспешив завернуть в него всё тело, от мокрых волос до колен. Сил и желания для каждой части тела использовать разные не нашлось. Хотелось и вовсе просто обнажённой опуститься на холодную плитку и впасть в прострацию, пронзая невидящим взглядом своё отражение, что постепенно проступит на пока запотевшем зеркале. Она надеялась, что душ поможет. Но этого не случилось. Образ демона, пришедшего в её дом, не мог её оставить. Как и его задание, от которого она могла отказаться, но тогда её ждал после смерти ад под его началом. Проще было выдержать описание ада, который она случайно, по детской глупости, ему устроила. Но не долгие годы после смерти быть терзаемой Ксавье. Ей этого не выдержать, а сбежать будет некуда. Книга — это не так страшно. Она безуспешно пыталась себя в этом убедить уже третий день. Больше интуитивно, чем осознанно, она отперла баночки с уходовыми средствами, что выпускала её мама, и лишь по привычке стала наносить их на лицо, шею и тело. Даже не чувствовала нежной консистенции и насыщенных ароматов хвои и орхидей, любимых Мортишей. Не дожидаясь, когда состав впитается, Уэнсдей отбросила полотенце и на ощупь обнаружила свой бархатный чёрный халат. Подвязав его под грудью — и затянув до треска в рёбрах, — она вышла в свою комнату, оставляя за собой капли воды, стекающие с недостаточно высушенных полотенцем волос. Хотелось упасть в объятия постели, забыться в тепле пушистых одеял, но она упрямо заставила себя опуститься на стул за рабочим столом и разместить дрожащие пальцы на золотых клавишах пишущей машинки. Хотя это не несло никакого смысла — она и одну букву зажать не могла. Пустой лист, размещённый в устройстве, за все эти дни не претерпел изменений. Она не могла ничего написать. Не шло. Ни одного слова или буквы. Каретка не двигалась с места. Судорожно задышав, она попыталась представить задание от демона лишь обычным сюжетом, вымыслом, а не местью от того, кто впрямь прошёл через то, что просил написать. Но не получалось. Как бы она ни играла со своими мыслями, ничего не менялось. Неизменно упиралась в тупик думы, что всё взаправду и всё это — лишь её вина. Если бы она не была настолько жестоким ребёнком, ничего бы не случилось. Жизнь сложилась бы иначе. Собственный грех не пытался бы поглотить её. — Не пишется, мисс Аддамс? Неужели Вас так трогает такой простой сюжет? — она затаила дыхание: руки Ксавье, появившиеся из ниоткуда мгновенно, легли ей на плечи. Одна сдавила бархат, защищающий кожу от его мертвецки-холодных касаний, а со второго плеча халат непредусмотрительно сполз вбок. Уэнсдей в полной мере ощущала ледяную кожу, что, казалось, вонзала в её нагое плечо тысячи игл, пробираясь через защитный слой нежного крема. Она повела плечами, но он не убрал рук. Только прыснул. — Может, ты хочешь продать душу? И не придётся писать эту книгу… — протянул он с насмешкой. — Ид-иди к ч-чёрту… — выдохнула, сглотнув ком, Уэнсдей. Этот демон мстил ей иначе, а убивать на месте явно не собирался. Она могла осыпать его проклятиями столько, сколько ей хотелось… хотя это и было страшно. Ксавье вдруг громко засмеялся. — Идти к самому себе? Заманчивое предложение, но странное… — что он говорил или хотел сказать дальше, Уэнсдей не узнала: так же просто, как появился, он исчез. А на ранее пустой бумаге откуда-то появилась первая надпись: «Глава 1. Как злая девочка доброго мальчика погубила». Уэнсдей, дрожа, заправила пальцы в свои мокрые волосы и закричала.

***

— Может, Вы хотите обсудить, что Вы почувствовали? — спросила вдруг доктор Кинботт, и Уэнсдей вскинула на неё испепеляющий взгляд. Говорить о своём эмоциональном выпаде — который ещё не до конца прошёл, — ей не хотелось. Это не то, что стоило слышать ушам совершенно постороннего человека, какой бы он там ни был профессии. Это слишком сокровенное. — Это была боль от того, что я снова позволила ему уйти. И теперь я уже не знаю, встретимся ли мы снова. Хотя и знаю, что он… жив. Но от этого не легче. Я впустила его в свою жизнь, чтоб снова потерять, — всё-таки призналась она как-то интуитивно. Подсознание определило, что эти слова не прозвучат как у чокнутой. И одновременно они не лгали.

***

— Ты мне доверяешь? — поинтересовался Ксавье тихим, сокровенным шёпотом, когда полоса чёрной плотной ткани накрыла её глаза. Доверять демону — нелогично, безумно, по-настоящему иррационально, но Уэнсдей ничего не могла поделать. Её роман стал проводником в его душу. Она почувствовала всё, что чувствовал он. Они разделили одну боль на двоих. Стали друг другу ближе родных. Один роман сделал их частью один другого. Прошло три месяца принятия. Девяносто дней, когда она преодолевала круг ада за кругом, но вместе с мучительной болью почувствовала нечто, что не ожидала ощутить никогда. Месть убитого ею Ксавье стала спасением и освобождением. Не только для неё. Для него тоже. То, что должно было уничтожить её изнутри и потешить мстительный дух, обратилось другим, совершенно иным чувством — нежным и трепетным. Чувством, вдыхающим жизнь в ее грудь. Тем, что невозможно ощущать к существу демонической природы. Тем не менее она это ощущала. Розы любви опутали её сердце своими стеблями, впуская в плоть шипы, стоило ему только приблизиться к ней. Или оказаться в одной комнате. Или хотя бы в одном мире. Когда он был с ней в измерении живых — она это подсознательно знала. Её душа ощущала его присутствие. Ей становилось вмиг спокойнее. — Ты мне доверяешь? — повторил он, затягивая ленту в узел на затылке. От предательски горячего, а не холодного, дыхания, коснувшегося её уха, ноги Уэнсдей подкосились, теряя чувство контакта с полом. Все нервные импульсы исходили лишь от тугого узла на волосах и нежно обожжённых ушей. — Безоговорочно, — призналась на выдохе Уэнсдей. — Ты разрешаешь мне делать всё, что я захочу?.. — Я разрешаю тебе себя любить, — теряясь от нахлынувших фантазий, вымолвила она. — Я это и собирался, — Ксавье хмыкнул и надавил пальцами меж её лопаток — так подгонял вперёд. Уэнсдей не видела и не могла узнать, куда он её вёл, но её это не интересовало. Её тело зудело, вопило от предвкушения. Ей было совершенно всё равно, где и как он сделает ей приятно. Хоть заведёт в ад, привяжет к дыбе или будет ублажать её на электрическом стуле. С ним она ничего не боялась. С ним она знала, что даже боль станет усладой. — Тут небольшой подъём, — Уэнсдей послушно подняла ногу, пока не нащупала ступнёй горизонтальную поверхность. Ожидала, что и дальше её будут ждать ступени, но вместо них — тупик. Грудь, а за ней и всё тело упёрлось в шершавую стену из разномастных камней. Интуитивно Уэнсдей подняла руки наверх, зацепившись ногтями за уступы. Чтоб не упасть, если что-то случится. — Ещё рано, — возразил категорично Ксавье и настойчиво опустил её руки вниз. Пришлось упереться лбом и носом в камни — от простых касаний к предплечьям она была готова упасть на пол, крича от судорог, безжалостно терзающих бёдра. Любое соприкосновение с личным демоном заставляло её кожу покрываться цветущими бутонами удовольствия. — Тут сильно много лишнего, моя милая, — протянул ехидно он и перевёл руки ей на плечи, поддев лямки свободного чёрного платья. Едва пару раз соприкоснувшись с кожей и скользнув по бёдрам, оно упало в ноги. Застёжка на бюстгальтере разомкнулась почти сразу, как ступни обняла мягкая ткань платья. Уэнсдей повела плечами, чтоб смахнуть ставший ненужным атрибут. Когда и он лёг на ступни, Ксавье с нетерпеливым жаром повалился на неё. Вновь вскинув руки, чтоб удержаться, Уэнсдей вдавила ногти в камень и сладостно захрипела от соприкосновения затвердевших нагих сосков с холодной и дразнящей, шершавой стеной. Его пах упёрся в её ягодицы, укрытые ниткой белья только между них, а рука, привычно холодная, протиснулась между ею и стеной, очерчивая острым демоническим когтем упругие полосы пресса. Уэнсдей сладостно всхлипнула, отставляя таз как можно дальше от стены. Пыталась прижаться к Ксавье невозможно близко. И пытаясь дать его пальцам, исследующим её тело, достаточно простора. Его рука, оставив за собой благоухающие жаром царапины, проникла под перипетию кружева, не пытаясь оставить царапин на нежной коже. Наоборот, осторожно, как по стеклу, подушечками пальцев прошёлся вниз, игриво поддел изнемогающий клитор, но не заострил на нём внимания — мгновенно, не позволив ей ни разу вдохнуть, изогнул руку и рывком вошёл сразу двумя пальцами в неё. Закричав от внезапного непомерного удовольствия, Уэнсдей откинула голову назад, встретившись затылком с его плечом, показавшимся самой удобной подушкой на свете. Бренную плоть прошибло тысячами разрядов тока и жадных мышечных сокращений, что трепетно обнимали раз за разом его тонкие и длинные пальцы. Проигнорированный клитор пульсировал, дрожал и содрогался, словно безудержные удары сердца эхом вторили в нём. Ксавье всего несколько раз вышел и вошёл обратно в неё, прежде чем подключил следующий палец. И, словно его рука — цветущий бутон, он стал распускать пальцы, как лепестки. Настолько, насколько позволило её тело. Закричав громче, она, кажется, сломала о камни пару ногтей, и упёрлась в уступы уже подушечками пальцев, норовя стереть их до крови. Когда тело, поражённое магическими движениями его пальцев, почти снизошло до желанного фонтана, безудержного фейерверка разрядки, Ксавье вдруг проявил все самые гнусные стороны демонической натуры — резко, не дав ей привыкнуть и не подарив оргазма, он вышел из неё. Оставил лишь насквозь промокшие трусики, прилипающие к неудовлетворённой промежности. — Ч-что?.. — вымолвила она, когда он и вовсе отпал от неё. — У меня будет для тебя задание, — прохрипел Ксавье таинственно. — Развернись лицом ко мне и спустись вниз, — она послушалась. Когда нога соскользнула в бездну, он осторожно обхватил её за дрожащую руку и сберёг от падения. Тело вновь дрогнуло от его дьявольски прекрасных касаний. — А теперь садись на колени. Я хочу, чтобы ты кончила от того, что будешь доставлять удовольствие мне, — она послушно опустилась на колени, но больше не от желания выполнить его приказ, а от отсутствия сил в ногах. Уэнсдей физически не могла стоять. — Молодчина, — она услышала, как проскользила молния на брюках и он, нетерпеливо пыхтя, спустил брюки ниже. — Я тебе помогу, — рука Ксавье зарылась в её волосы и рывком потянула на себя. Вмиг позабыв о былом отсутствии сил, Уэнсдей осторожно обхватила губами головку, обняла правой рукой его член у основания, а пальцами левой аккуратно стала проходить по мошонке. До ушей донёсся первый довольный стон, и она осмелела — обхватила мошонку настойчивее, нетерпеливо заскользила по члену правой рукой, головку заглотила глубже и старательно, не оставляя ни одиного проигнорированного нервного окончания, обвела её языком. Издав более звучные стоны, он потянул её за волосы, едва не сорвав маску. Хотя затылок прожгло болью, это его движение вмиг подняло её на вершины Олимпа удовольствия. Клитор содрогнулся в настойчивой пульсации, и Уэнсдей, переведя правую руку на ягодицу Ксавье, жадно метнулась губами вперёд по члену, взяв его в рот по самое основание. Но ни на секунду не ощутила рвотного рефлекса. Мир даже сквозь маску покрылся буйством красок и взрывов фейерверков, когда её губы вернулись к головке, и на язык и горло вдруг фонтаном излилась сперма.

***

Валери понимающе — возможно фальшиво — кивнула и вздохнула, сделав какую-то пометку в дневнике. Уэнсдей повела бровью, пытаясь разгадать, что в этой её фразе могла разглядеть доктор, но определить так и не смогла. Наверное, ничего особенного, если бы это не было сказано после истерики… И почему она делала всё, чтоб быть воспринятой за сумасшедшую? — Вы говорите, что потеряли его… — начала издалека Кинботт, и Уэнсдей рвано кивнула. — Да. — Не хотите обсудить это? — Уэнсдей только вскинула вторую бровь и задержала нижнюю губу под передними зубами, безжалостно раздирая обветренную и пересушенную от засохших слёз кожу. — Что Вы подразумеваете под этим? — уточнила врач после недолгого молчания. Уэнсдей недолго колебалась, прежде чем выпустила губу из плена и как-то неловко, чересчур тихо и даже испуганно рассказала: — Его у меня забрали. Другие… нет, не так. Преступники. Это из-за разборок банд он пропал, — частично соврала Уэнсдей сбивчиво и сипло. Представлять адских тварей обычными преступниками, какими-то бестолковыми членами банд — нелепо до унизительного. Но она была уверена, что хоть ещё одно слово об обитателях преисподней — и терпение психотерапевта иссякнет. Как истощилось терпение Уэнсдей с момента пропажи своего благоверного. С того злостного, самого ужасного в её жизни дня прошло полгода — а легче не стало. До сих пор всё проносилось перед глазами, как наяву. В мельчайших деталях и со всем, что она тогда чувствовала. От счастья, что её пугающую, ужасную работу, в которую она вложила всю себя, без остатка, под названием «Дитя тьмы» издали, до начала вечного кошмара, в котором отсутствовал Ксавье. Всё-таки он ей отомстил, хотя и не так, как планировал. Отомстил страстной, нечеловеческой любовью, за которой проследовало глухое одиночество и неизвестность. — Это был день, из-за которого я сейчас сижу тут, — созналась Уэнсдей, хотя Валери это, вероятно, уже и сама давно поняла. Но когда в этом удалось сознаться лично и прямо — почему-то на душе стало намного легче.