Роман на продажу

Стоял удивительно ужасный по погоде день — наглое солнце стучалось в окна и проникало даже через слой плотных портьер. С самого утра злостный жёлтый шарик занял место на голубом небосклоне и никак не хотел спрятаться хотя бы за тонкое, как шаль или вуаль, облако. На тучи даже намёков не было. Уэнсдей с самого утра сторонилась выходов на улицу — хотя единожды вышла на террасу, чтоб отравить дыхательные пути парой глубоких затяжек дымом. Но во время перекура ей определённо доставило больше вреда для организма это невообразимо жестокое солнце, нежели ядовитая горечь табака. Кожу пекло, а зрение ещё полчаса кошмарили тёмные пятна и сюрреалистичные расплывчатые силуэты. Забравшись на обитый крокодильей кожей диван с ногами, в скрытой шторами от света комнате, она бессмысленно лежала, скрестив руки на груди и разглядывая завитки на масштабных барельефах под потолком, что почти терялись во мраке. Лишь иногда она поднималась на локтях, чтоб пригубить разбавленное наполовину со льдом виски. Излишне ясная погода отвратительно сказывалась на продуктивности и желании жить. Лень, обычно ей несвойственная, препятствовала всему, вплоть до дыхания полной грудью. Казалось, что она задыхалась. Словно на грудь возложили десятки кирпичей. Единственное, на что хватало сил — на воспоминания. На боль, на радости, на прострацию и на страсть, что случались с ней когда-то. Хотя страсть никуда не отступила. Она никогда не оставляла Уэнсдей.

***

— В чём истина, моя госпожа? — его тонкие ледяные пальцы, оканчивающиеся острыми ногтями, обвели границу её челюсти, и Уэнсдей, хотя разомкнула губы и пыталась вдыхать воздух, совершенно не могла насытиться кислородом. Во рту всё пересохло, а глаза, горящие огнём, едва не слезились. — В любви, я полагаю, — выдавила она хрипло, и его губы растянулись в довольной усмешке. — А ты меня любишь?.. — продолжил расспрос Ксавье, поддев её подбородок острым краем ногтя и вынуждая её поднять голову, оставляя шею совершенно беззащитной и заставляя смотреть прямиком вглубь его демонически-привлекательных глаз. — Больше, чем люблю, — заверила его она, нервно, словно стыдясь возможной недостаточной искренности в голосе, сглотнув слюну. — Так, значит, истина во мне? — протянул он самодовольно, а Уэнсдей заставила себя нахмуриться. — В нас, — не согласилась она, а на щеках демона выступили совершенно человеческие и очаровательно глубокие ямочки. И, вероятно, лишь свет упал неправильно, но над ямками загорелся розовый румянец. — Ты совершенно права, — кивнул согласно он, провёл острыми зубами по губам и вдруг отпустил её подбородок, больно проведя по нему ногтями. Почти до крови оцарапал нежную кожу. Дрогнув, Уэнсдей накрыла пальцами запульсировавший подбородок и насупила взгляд столь сильно, как могла. Отвратительно сметь одарять её человечески милой улыбочкой и оставлять демонические отметины на её теле. — Напоминаю себе, что ты живая, — пожал плечами он в ответ на недовольство. — Ты можешь напоминать себе об этом иначе, — Уэнсдей отняла руку от лица и с намёком скосила зрачки вниз, на себя саму. — Демоны наслаждение от секса и сами чувствуют, напомню, — насмешливо растягивая каждое слово, Ксавье покачал головой. — Или ты думаешь, я симулирую? Чтоб порадовать какую-то девчонку? — Я не какая-то девчонка, — Уэнсдей сложила руки на груди. — Я — та, кого ты любишь. Не знаю, способен ли ты чувствовать физическое наслаждение… но любовь твоя чёрствая душонка чувствует, — Уэнсдей в голове наметила целую речь, соразмерную любовному письму изнеженного аристократичного юноши из восемнадцатого или девятнадцатого века, но демону терпения очевидно не хватило — девушка опомнилась с его губами на своих, что впились в них, смакуя, как самый сладкий плод. Они вкусили губы друг друга с большим вожделением, чем проклятая Ева насытила свой голод до знаний запрещённым плодом. Что знания в сравнении с любовью? Они поедали фрукт опаснее угощения Евы. Живая целовала мертвеца, а мертвец — живую. Они — запретные фрукты друг для друга. И это увеличивало страсть. Возносило её до небес. Выстраивало невидимый купол от облаков до земли, что они своей любовью строили личный Эдем. Теряясь в пространстве, Уэнсдей зарылась руками в его волосы, потянув голову ещё ближе к себе. Хотя ближе было некуда. Только прорвать телесную оболочку, выйти на новый уровень, и слиться с её душой. Если бы это было возможно — она бы всё отдала для этого. Для воссоединения с ним на уровне высшем за физический. Бескомпромиссно схватив её за ноги, Ксавье провёл руками вверх по бёдрам, — оставляя болезненные, но вновь не кровоточащие царапины за собой — пока не нырнул под юбку и его пальцы не обхватили резинку, что не давала белью просто спасть. Застонав через поцелуй, Уэнсдей одобрила продолжение ласк. Одних его губ ей было мало. Коль она не могла соединить с ним душу, она могла соединиться с его телом. Резинка заскрипела, издала предсмертный испуганный вздох и с хлёстом оборвалась. Ксавье не церемонился с её одеждой. Он говорил, что это всего лишь бренная и бессмысленная человеческая норма. Говорил, что одежда вовсе необязательна. Страдающие в аду и расслабляющиеся в раю одежду не носят. Он сжал в кулак её бельё и с рывком сорвал его. Куда лоскут кружевной ткани делся после, Уэнсдей не знала. И её это не волновало. Без жёстких завитков кружева она ощутила себя свободнее. Ничего не мешало. Ничего не натирало. Только клятое короткое фризовое платье продолжало укрывать её тело. Отделяло её от Ксавье. Не позволяло касаться нагой кожей его. Ощущать контрастные холод и жар его тела. Она отпустила его голову и потянулась пальцами к платью, желая стянуть его через голову, а после, уже сидя совершенно обнажённой, лишить одежды и Ксавье. Но демон отпал от её губ — оставив их, мокрых от слюны, дрогнуть от одиночества, — и, не позволяя воспротивиться или даже издать звука, перевернул её в своих сильных руках. Невольно Уэнсдей упёрлась ладонями об обитую кожей кушетку и даже не успела сообразить, что случилось: он мгновенно намотал её волосы на свою руку, заставив взвизгнуть от боли, второй рукой наградил хлёстким шлепком ягодицу и резко вошёл. Уэнсдей была готова к сексу. Она истекала влагой, и от клитора по телу разносилось волнами желание — но Ксавье вошёл сильно резко. Теряя от неожиданности сознание, она зажмурилась и разразилась криком необычного наслаждения, граничащего с сильной болью. Хотелось упасть лицом в кушетку и там, стуча руками по обивке, хныкать от удовольствия, но он не позволял — только чуть расслаблял хватку в волосах и позволял ей обмякнуть, как почти мгновенно натягивал обратно. Демон не давал ей передышки. Даже в те секунды когда он припускал волосы, он входил по основание в неё и не позволял лишиться чувств, пробуждая оглушительным хлопком от соприкосновения влажной плоти. — Кс-Ксав… вье… — вымолвила судорожно, между громких стонов, Уэнсдей. — Да? — его голос оглушил, вместе с новым толчком вглубь неё, и Уэнсдей чуть не забыла, что хотела сказать. Но ей удалось поймать мысль в ворохе противоречивого наслаждения и застонать: — Эт-то-о… в-во-о-осхитительно-о… — Всё для тебя, — заключил он и вдруг отпустил её волосы. Обессилев, Уэнсдей упала носом в жёсткую обивку, а вмиг расслабившийся таз принял это за точку невозврата — и мышцы, судорожно забившись в припадке вместе с будоражащими волнами безудержного наслаждения, сообщили о наступившем оргазме.

***

Вздохнув, Уэнсдей опустила одну руку с груди и прошлась пальцами под ночнушку. Воспоминания о самых счастливых моментах в жизни сводили ноги в судорогах, собирали удовольствие комком где-то в горле — из-за чего даже не получалось разреветься, вспоминая утраченное, — и вынуждали её искать разрядку лишь во взаимодействии с самой собой. Заставляли наводить круги пальцами по клитору, лишёнными нежности касаниями пытаясь унять его. Сжимая проклятую набухающую точку, она сдавливала её, трясла и жестоко щипала, чтоб мозг прекратил обманываться. Чтоб тело понимало, что она никогда не сможет так, как умел Ксавье. Но проклятый центр её «Я» не желал принимать это. Отказывался верить в явь. Возбуждал её тело в ответ на воспоминания. Заставлял раз за разом жестоко доводить себя до жалкого подобия оргазма. И испытывать убийственный стыд. Перед Ксавье и перед собой. Мастурбируя, она упивалась стыдом и желанием следом за этим актом непотребства подняться по лестнице, просунуть голову в петлю, что предусмотрительно висела в её гостиной, и соскочить вниз. Хотелось отправиться в ад к Ксавье. Но она сомневалась, что отыщет его там. И ей было попросту страшно лишать себя жизни после того, как она смела успокаивать своё тело мастурбацией. Изменяла своему суженому с самой собой. Его у неё забрали, а она осталась не тронутая демонами. Её почему-то пощадили. Её не тронули. А она пользовалась своим везением-неудачей, ублажая себя на злостном диване из крокодильей кожи. По-хорошему, после произошедшего стоило бы после всего уйти в монастырь, замаливать все грехи, за которые у неё забрали Ксавье, или просто сразу, в тот же день, когда всё случилось, совершить самоубийство. — Мисс Уэнсдей, Мортиша Аддамс нашла психотерапевта, — донеслись вдруг неловкие шажки, и в комнату зашла с тростью перед собой Йоко, что прятала глаза за очками. В приступе ярости полгода назад, Уэнсдей выколола ей глаза. Когда Йоко посмела зайти к ней в покои в тот вечер, когда Ксавье исчез. Уэнсдей просто не смогла сдержаться. — Скажи ей, что я передумала, — фыркнула девушка, отняв от неудовлетворённого клитора промокшую руку. — Поздно, мисс Уэнсдей. Вас уже ожидает автомобиль. Мортиша предусмотрела, что вы передумаете… Уэнсдей вздохнула — её мама дьявол во плоти. Ксавье Торп, настоящий демон, в сравнении с ней — мирный ангел. Но, быть может, стоило раз в жизни послушаться свою мать. Быть может, психотерапевту впрямь удастся помочь ей. Как-нибудь. И она наконец смирится с пережитым в тот день кошмаром.

***

Уэнсдей заинтересованно прокручивала в руках довольно тонкую книжку в твёрдом и тяжёлом переплёте, рассматривая мельчайшие детали на обложке и пытаясь понять, нравился ли ей конечный результат или стоило как-нибудь ночью отсечь руки всем причастным к творению. Проведя пальцем по корешку и посмотрев на книгу с пяти новых разных ракурсов, Уэнсдей даже разочарованно вздохнула — всё было идеально. Так, как было обговорено и как она хотела. Обложка чёрная, стилизованная под кожу, без каких-либо артов на ней. Только строгий шрифт у названия, гласящего «Дитя тьмы». Под обёрткой — стилизированные под старину страницы, чуть жёлтые, но с контрастным выбивающимся, излишне насыщенным чёрным шрифтом. Чтоб глаза читателей болели и саднили. Чтоб каждый, кому попадётся книга, прочувствовал крохотный процент той боли, которую Уэнсдей испытывала, пока из-под её пальцев рождалось творение всей её жизни. Ей хотелось через оформление своего произведения передать каждому толику своей души, вложенной в этот роман. Роман, который писался на продажу демону, но который стал её частью. С трепетом отложив первый экземпляр своей книги на стол, Уэнсдей с отвращением вздохнула — несмотря на все радости, её ожидала мучительная неделя публичной жизни. Элитарные снобы, пышные мероприятия, злостные интервью и изнуряющие автограф-сессии — всё, чтоб избить её душу и вышибить оттуда все силы. Ныне её ожидало первое адское мероприятие — издательство послало её в качестве специального гостя на до одури комичное и нелепое мероприятие — бал, стилизованный под старину. Мужчины и женщины, уже давно достигшие совершеннолетия, будут играться и воображать, что они — знатные вельможи века восемнадцатого. Небось, какая-нибудь нелепая дама затянет себе талию корсетом, — чтоб красиво, — и лишится чувств посреди этого безобразия. А Уэнсдей предстояло перед этим сборищем недоумков выступать с презентацией книги. Ведь Энид и издательство сочли, что её произведение кооперируется с тематикой безобразного бала. Что между произведением про адские мучения и клоунадой общего — Уэнсдей не знала, но и пытаться выяснить не желала. Её задача — просто с гордо поднятой головой пережить это и вернуться к себе домой. Покачав головой, она подошла к зеркалу, чтоб вновь оценить образ, который ей час назад выстроила какая-то писклявая девчонка, чьи корявые пальцы Уэнсдей пару раз едва не опалила плойкой: первый раз в отместку за обожжённое ухо, а в следующий — за то, к какому виду эта дура её привела. На её голове выстроилось гнездо, должное являться высокой и сложной причёской, а на теле — какое-то чёрно-белое платье до пола, усеянное якобы перьями. Уэнсдей в нём ощущала себя натуральной тёмной брамой — чёрно-белой нелепой курицей. Это свинство даже не подходило к дресс-коду мероприятия. Впрочем, Уэнсдей сомневалась, что на сборище ряженых клоунов хоть кто-нибудь разбирается в той моде, что была в прошлом. — Первый выход в свет с романом, который посвящён мне. Я польщён, — Ксавье, как обычно, появился из ниоткуда. Но незваным гостем Уэнсдей не могла его назвать — она его ждала всегда. В любое время дня и ночи. Его приход — это всегда радость и непередаваемые эмоции. При нынешних обстоятельствах — особенно. Уэнсдей исполнила и даже перевыполнила свою часть сделки. Не просто написала роман, а вложила в него всю душу и поделилась этой душой с общественностью. И это была единственная её работа, которую Уэнсдей считала не просто хорошей, даже не шикарной, а гениальной. И которую она любила так же, как любила Ксавье. — Я тоже рада, но этому мероприятию — нет, — отрезала девушка и обернулась к нему, проведя руками перед своим телом, указывая на свой облик. — Выгляжу комично, не правда ли? Он сложил руки на груди и покачал головой. — Выглядишь как та, кого я хочу пригласить на танец на балу… — протянул он с нарастающей улыбкой. — Госпожа, не откажете ли Вы мне в танце сегодня вечером? Опешив, Уэнсдей поджала руки к груди и взглянула на него, как на умалишённого. Хотя за недоумевающим взглядом скрывалось нарастающее в груди странное тепло, оттеняющее весь скептический настрой к балу. Уэсдей видела в жизни всякое, описывала и того больше… но приглашения на танец среди всего пережитого и написанного у неё раньше не было. Особенно, от демона. — Вы против? — минуту спустя он понурил брови и опустил руки. Уэнсдей показалось, что её укололи в грудь. Но не иглой и даже не ножом — проткнули гарпуном, задев сердце. — Я принимаю приглашение, — спешно, едва не путаясь в словах, согласилась она. — Мудрый выбор, — кивнул он. — Пойдём на бал мы сегодня вместе. Как спутники. Как пара. Как две половины одного целого… Уэнсдей ощутила, как её ноги подкосились. Подобного она не ожидала от него услышать никогда. Ей казалось, они будут скрываться вечно. Их счастье будет тихим и никому не заметным. Ни людям, ни демонам, ни самому Богу. Вообще никому. Она думала, их мир будет принадлежать только им двоим. — Гости ничего не запомнят. Они не запомнят меня. И не запомнят, что с тобой будет спутник. Я всё устрою, — заверил он и галантно поклонился, протягивая вперёд руку. — И не угодно ли госпоже больше не тратить время зазря, а проследовать со мной не к карете, но к автомобилю? Ваш водитель заждался, — задыхаясь от удавки чувств, затянувшей шею, Уэнсдей вложила свою ладонь в его. Не теряя времени, Ксавье сдавил её руку мёртвой хваткой и, выпрямившись, поволок за собой прочь из комнаты, словно это был его дом, а не Уэнсдей. Впрочем, она его считала за полноправного жителя своего поместья. И он имел полное право хозяйничать и даже волочить её за собой. Это хотя бы было веселее, нежели ступать в одиночестве по коридорам к выходу, с каждым шагом приближая себя всё ближе к мучительному мероприятию. Он вывел её на крыльцо, по каменным ступеням которого стучали в очаровательной симфонии капли агрессивного дождя, и раскрыл зонтик, который появился в его руке откуда-то. Но он многое брал из воздуха. Уэнсдей не удивилась, когда от дождя её стала укрывать мрачная ширма, по которой игриво застучал ливень, отчаянно пытающийся отыскать прорехи. Не пытаясь вырваться из хватки Ксавье, она, наоборот, прижалась к его телу, ступив на самое недоступное для стихии место. Уэнсдей любила дожди, но промокнуть перед балом — не лучшая перспектива. И без того её внешний вид можно было смело выставлять на посмешище. Опустившись на одну ступеньку вниз, она зажмурилась — на небе засверкала молния, иглами впившись в её глаза. Яркий свет её безжалостно терзал, совершенно не жалея её зрение. Чуть не оступившись, Уэнсдей поморгала, возвращая себе зрение. И с удивлением увидела на подступах к автомобилю десяток незнакомых людей — мужчин и женщин. И хотя они все были совершенно разными, их безразличные лики с горящими красными глазами и промокшими волосами ей показались совершенно одинаковыми. Словно орава клонов из фантастического фильма. Опасных, но совершенно невозмутимых созданий с подавленной волей. — Ты идёшь с нами, — первым заговорило существо, чьё лицо напоминало черты какого-то грека. — Кто тебе сказал такую глупость, Аякс? — невозмутимо отозвался Ксавье, но Уэнсдей ощутила, что он крепче сжал её руку и словно боялся двинуться дальше. — Ты нарушил все законы демонического мира. Мы вынуждены тебя арестовать. — С каких пор демонам запрещено склонять людей к греху? — Ксавье вскинул брови и рывком отпустил руку Уэнсдей, одарив подгоняющим хлёстким ударом, который словно говорил «Беги!». И её это напугало больше, чем если бы он сдавил её ладони до переломов. И поэтому она не шелохнулась. — Демонам запрещено любить эту челядь, — презрительно выплюнула какая-то темнокожая демоница. — И ты туда же? Би, я думал, мы друзья… — насмешливо хмыкнул Ксавье, но Уэнс не могла разделять его настроя. Особенно когда через мгновение отряд адских тварей бросился на её суженого, а она и моргнуть не успела. Только потянулась к Ксавье, попыталась схватить его за руку — но только рассекла пальцами воздух. — Прощай, — напоследок донёсся шёпот откуда-то из-под земли. Ей на голову упала первая капля дождя.

***

Уэнсдей упёрлась виском в окно автомобиля, прикрыв глаза. Она уже жалела о своём решении направиться к психотерапевту, хотя она выехала только минуту назад, а до некой доктора Кинботт было необходимо ехать почти целый час. Час проклятого ожидания чего-то. Какой-то пространной беседы, которая якобы должна была привести её рассудок к здравию. Но больше верилось, что это сведёт её с ума окончательно. Или убедит психотерапевта в том, что она сумасшедшая. Что Уэнсдей могла ей поведать? Правду — нет. Но если врать — то какой смысл? Она лишь может погрязнуть в паутине своего же вранья… Ничего не звучало хорошо или хотя бы приемлемо… И Уэнсдей не могла определиться с манерой поведения на сеансе. В голове было попросту пусто. Она даже не представляла, с чего начать. Ей просто хотелось вопить и кричать, что у неё забрали её демона. Что за их общий грех наказали только его. Но это ведь бред… она не могла так прямо сказать. Или могла?.. Или, может, лучше ей было бы начать с того, как она полюбила одного мужчину? Зайти с начала самой лучшей части их совместной истории? От мелькнувшего воспоминания, даже яркое солнце за окном перестало казаться ей отвратительным. Воспоминания о том дне даже в самые страшные моменты жизни разносили по телу умиротворяющее тепло. Уэнсдей вздохнула и приоткрыла глаза, направив невидящие зрачки на сиденье перед собой, где в подголовник была установлена небольшая медиасистема с экраном, где ныне транслировалась запись какого-то бала. Видео с тем, чего Уэнсдей так и не получила.

***

Она окинула придирчивым взглядом последнюю страницу очередной главы, пытаясь отыскать в ней недочёты. Опечатки, пропущенные слова, неверные или нелепые формулировки… но вместо них она смотрела сквозь лист на ад, который построила за ним. Натуральный, страшный, пугающий ад, в котором пряталась часть её души. Ад, который она проходила вместе тем несчастным мальчишкой, которого сгубила. Ад настолько реалистичный, что Уэнсдей понимала — она ведала правду. Она как-то знала всё, что пережил Ксавье Торп. Возможно, потому, что она стала причиной его смерти. Возможно, высшие силы связали её с ним в наказание. Или он сам поделился с ней своей болью, желая наказать её в большей мере. Не просто дать ей фантазировать, а показать явь во всех её ужасах. И довести её тем до безумия. Лишить рассудка. Устроить ей ад в мире живых. И у высших сил или у Ксавье ничего не получилось. Ей было невероятно больно в начале, когда её пальцами двигала исключительно мука. Тогда она была в аду… но чем дальше она двигалась по страницам, преодолевая круг ада за кругом, тем легче и проще становилось. Её было больно это писать всегда… однако она нашла музу в этой боли. Отыскала в заведомом страшном наслаждение. Достала из кошмара незаметную, неуловимую нить любви. И эта нить вела её к физическому воплощению персонажа её романа. — Какой лирический финал главы! «И был навек в аду он одинок… или тайный час ещё настанет, где, средь тьмы, любви найдёт он закуток?» — почти промяукал голос Ксавье за её спиной, и она, желая видеть, с каким лицом он цитировал её последнее предложение, рывком обернулась к нему. Демон стоял в метре от неё, прокручивая в пальцах медленно тлеющую сигарету, а на мертвецком бледном лице играли в задумчивости желваки. И он почему-то не моргал: обсидианы зрачков внимательно следили за ней, словно в объектив фиксируя каждое её движение. Уэнсдей ощутила, как от этого запылали её щеки — это одновременно пугало и смущало, словно какую-то совершенно дурацки влюбившуюся студентку. Но она не отвернулась — стоически выдерживала его тяжёлый демонический взгляд. — Это был комплимент или порицание? — Чистый восторг. Такой же, как бушующее пламя, — протянул он, сделав одну глубокую затяжку сигаретой и выдохнув дым прямиком в лицо Уэнсдей. Она сморщилась, — он курил нечто до одури крепкое — но не чихнула. Постаралась справиться с крепостью и жадно вдохнула горький дым, выдавив на лице улыбку. Ксавье покачал головой и спешно потушил сигарету пальцем — он не чувствовал боли в их мире. Уэнсдей это уже выучила. Она знала о нём всё, что было возможно знать. — Но у меня есть вопрос по сюжету, — заговорил демон, отбросив бычок куда-то в сторону. Уэнсдей заинтересованно подняла брови, и он продолжил: — И где же тот любви закуток отыщет? — прыснул Ксавье, чуть, казалось, весело качая головой. — А ты как думаешь? — с вызовом бросила Уэнсдей и поднялась на ноги, хотя демон за это нахмурился и злобно блеснул глазами. Если бы она не была уверена, что он её не убьёт, она бы испугалась до потери сознания. Фигура существа совмещала прекрасное и ужасное. От неё кровь мгновенно могла застыть, а могла забурлить кипятком. — Неужели герой настолько глуп, что влюбится в ту, кто его убила? — А неужели та, кто его убила, тоже глупа? И влюбилась в мертвеца, которого создала сама? — Она не глупа, — покачал головой демон, отчего волоски, до того стянутые в строгий пучок на затылке, опали ему на лицо. — Никто не запрещал создателю любить своё творение. — А творению кто-то запрещает любить создателя? — парировала Уэнсдей, ощущая, как сердце стало отбивать трель прямо в висках. Хотя они говорили загадками, всё из них было очевидно. Истина была видна отчётливо, как яркий камень под толщей воды в кристальном озере. — Тогда да — они оба дураки. А дураки творят дурацкие вещи, — Уэнсдей не успела опомниться: он толкнул её в грудь, и она, лишь ахнув от неожиданности, повалилась спиной на стол. Успела лишь с удивлением отметить, что все предметы оттуда куда-то исчезли. Её лопатки упёрлись в твёрдое лакированное дерево. — Это дурацкая вещь? — она с изумлением окинула демона взглядом, чья фигура вдруг показалась крупнее и опаснее, чем раньше. — А тебе не нравятся такие глупости? — спросил он с придыханием и нагло подхватил её ноги под коленями. А Уэнсдей, хотя думала, что не сможет возразить, отрезала: — Я — вся твоя. Но только после свидания… ты стоишь большего, чем секса с порога, — вымолвила она и прикусила губу. Была уверена, что демону будет всё равно. Что им владела ныне только похоть. Но — он улыбнулся и отпустил её.

***

— Это был день, из-за которого я сейчас сижу тут, — повторила зачем-то Уэнсдей, уже без запинок и уверенно. Валери едва заметно кивнула в ответ, поглядывая на неё не то с добротой, не то с сочувствием. Уэнсдей не была уверена в эмоциях этой особы. — Хорошо, мисс Аддамс, — психотерапевт склонила голову набок. — Тогда можно задать Вам один вопрос? Рассудив, что ничего против вопросов у неё нет и не хотелось вести себя и дальше чертовски странно, Уэнсдей кивнула. — Хорошо… скажите, пожалуйста, готовы ли Вы вернуться ко мне? Готовы искупить свой грех? — не осознав вначале смысла вопроса, Уэнсдей опустила взгляд и пробурчала нечто нечленораздельное, прежде чем, вдруг осмыслив сказанное, в изумлении вскинула голову. И не обнаружила больше Валери Кинботт: на её месте, в филигранном идеальном фраке, восседал, закинув ногу на ногу, Ксавье. Его глаза, обычно зелёные, сверкали двумя ядовитыми рубинами, а губы, обнажая зубы, растянулись в плотоядной усмешке. Опешив, Уэнсдей растеряла возможность дышать и схватилась за сердце — его вдруг закололо. И оно даже не позволяло броситься в объятия к самому любимому существу во всём мире. Не страх и не шок. Даже не радость, фейерверками грохочущая в голове. Только ужасающая боль в груди. Он вдруг улыбнулся мило и, пожалуй, наивно, как ребёнок. — Ты же пойдёшь со мной, госпожа? — он моргнул, и его глаза стали зелёными. Уэнсдей попыталась ответить, но боль в сердце сменилась ощущением настоящего, клокочущего пламени за рёбрами, опаляющего всё её нутро. — Боль пройдёт. Это маленькая ошибка. Только не оставляй меня одного, пожалуйста… мы с тобой так и не потанцевали, госпожа, — его глаза наполнились слезами. Уэнсдей вновь ничего не смогла ответить, и он продолжил: — И тебе, верно, интересно узнать, как я тут оказался? Я не выполнил часть своей сделки тогда, помнишь? Ты написала роман, а я ничего тебе за него не дал… и другие демоны исполнили твоё сокровенное желание. Они меня всё-таки отпустили. Договор — это святое для демона, госпожа, — распинался чуть сбивчиво он, и Уэнсдей, не слушая его оправданий, хрипло вымолвила: — П-пошли т-танцевать… — тело стремительно слабело. И она не могла понять, почему. Но понимала одно — они с Ксавье Торпом обязаны успеть потанцевать. Он смахнул слёзы с глаз, поднялся на ноги и галантно, как в тот роковой вечер, протянул ей руку.

***

Его рука легла ей на поясницу, требовательно и безапелляционно потянув её тело на себя — а она не возражала. Испустила судорожный вздох, ощутила клокочущее чувство под рёбрами, томно закатила глаза и послушно прильнула к нему, переплетя тронутые дрожью пальцы на его шее, прямо над выпирающими и острыми, как рифы, позвонками. Он одобрительно кивнул и уголки его губ взметнулись наверх, обнажая блеск кварцевых зубов. Веки припустились, паутинка ресниц переплелась, но они не скрыли целиком сверкающие изумрудом радужки. — Моей госпоже угодно начать танец? — Ксавье повёл головой, захрустел шейными позвонками и позволил проступить на ранее бесстрастных белых щеках вишням румянца. Лёгкие прекратили набираться кислородом, а сердечную мышцу скрутило спазмом. Тело сковало мукой, пронзило насквозь фантомными гарпунами, но Уэнсдей расплылась в широкой улыбке и повела одной рукой вниз, поддев сначала плечи, потом предплечья и наконец переплетя пальцы с его огромной ладонью. — Пошлём весь мир к чёрту, — кивнула она, склонив голову набок и жадно коснувшись кончиком языка пересушенных губ. — Но чёрт — это я, — предупредил Ксавье, наклонившись к её лицу и оставив совсем не по-демонически нежный поцелуй на лбу. Казалось, на тронутой его касаниями коже расцвели розы. С колючими, режущими стеблями, но прекрасными бутонами. Уэнсдей протянула нижнюю губу меж зубов, поддевая на ней рыхлые, нездоровые чешуйки. — Тогда пусть весь мир падёт к твоим ногам, — выдохнула Уэнсдей. Он с нескрываемым самодовольством ухмыльнулся, одарил её лицо горячим с горечью алкоголя дыханием и, аккурат когда заиграла музыка, сомкнул их губы в поцелуе. Но в танец не уволок — отпав от её губ на толики сантиметра, он спросил, щекоча её болезненные губы своим бархатистым голосом: — Ты хочешь быть со мной, да? Завороженная вопросом, Уэнсдей закивала в такт музыке. Это единственное, чего ей хотелось. Единственное, что ей было нужно. — Ты выполнишь моё поручение? — продолжал спрашивать он, доводя её до исступления своим наипрекраснейшим голосом. — Обязательно… — заверила она его сладостно и вожделенно потянулась обратно к заветным губам, но не обнаружила их. Рассекла лицом воздух.

***

Когда гром колыхнул тяжёлые портьеры и сотряс неустойчивую землю, Уэнсдей в изумлении поморгала, пытаясь сообразить, что произошло. Она пыталась понять, куда делся прекрасный призрак, чего он так с ней и не потанцевал. Почему не ответил на поцелуй? Куда он вновь пропал?.. Мысли закружились водоворотом — она не сразу даже поняла, где сидела. Лишь погодя, испугавшись до дрожи, она подняла взгляд перед собой, с всё большим ужасом взирая на безобидную надпись на листе, установленном в каретку. — La commedia e finita, — обозначила с дрожью Уэнсдей. Она смотрела ровно на ту надпись, с которой всё началось. Смотрела ровно на тот последний лист романа, с которого всё началось. Даже погода была та самая. Такая же гроза, как в тот день. Всё точно так же. Но только… — Моё к тебе задание — написать роман о страданиях самой себя в аду. Ты попадёшь в ад вместе со своей пишущей машинкой. Будешь волочить её по всем кругам ада и будешь описывать всё, что с тобой происходит. А мы с моими братьями посмеёмся. С того, как ты, наивная дура, поверила, что демон способен любить, — он на мгновение замолчал, но не позволил ей обдумать его слова: — Вот теперь La commedia e finita, Уэнсдей Аддамс. Счастливо умереть в огне. Она, кажется, закричала от ужаса, но не услышала собственного крика — всё вокруг вспыхнуло ярким пламенем, сообщающим, что Ксавье Торп ей отомстил сполна. Ей предстояло танцевать вальс не с ним, а с огнём.