Да е... катись оно в Бездну

— Ты серьёзно? — Итэр смотрит на верёвку в чужой руке и не может перестать думать о том, как же нежно ловкие пальцы поглаживают мягкие от времени и солнца волокна. Мираж Велуриям кажется искусственным, даже более нереальным, чем всё остальное после приключений в Сумеру. Итэр чувствует себя так, будто спит. А во сне же можно вытворять что угодно? — А ты сам как думаешь? — Кэйа смеётся, и взгляд у него такой, что ни одной приличной мысли не остаётся. Плохо: день в самом разгаре, Кли совсем рядом, и меньше всего Итэр хочет, чтобы слишком внимательная — для человека, не для ведьмы — девочка начала спрашивать, о чём это они. Тогда услышат остальные, и.... Ветер и Дендро, их отношения с Кэйей — последнее, что Итэр хочет сделать достоянием хоть кого-нибудь в этом ёбнутом мире. После всего, что связано со знаниями Нахиды, блядским Каэнри’ахом и Бездной, конечно. Впрочем, Кэйа ведь связан как минимум с двумя из трёх, верно? — Эй, ты снова не выспался? — издевательский голос врывается в мысли, но тень беспокойства в нём настолько заметна, что спутники оборачиваются. Итэру резко становится душно под куполом слишком идеального миража. — Не выспался, да. Жарко. — Последние силы уходят на то, чтобы выглядеть, в целом, нормально. А когда друзья — знакомые, просто знакомые — уходят вперёд, Кэйа ловит его без вопросов. Итэр позволяет себе на семнадцать ударов непривычно гулкого сердца повиснуть у него на руках. И, поднявшись, взять протянутую фляжку с чем-то покрепче вина с задолбавшей винокурни «Рассвет». — Как давно ты не отдыхал? — заговорщицкий шёпот касается уха. Ещё несколько месяцев назад Итэр бы обеспокоенно обернулся, но сейчас уверен: Кэйа проверил, что никого рядом нет. И только поэтому позволяет немного, самую чуточку больше — Архонты и демоны, как же хочется, сука, ещё. — Сразу из пустыни — в Мондштадт. — Что, даже не пообедав? — Питу с мясом можно съесть на бегу. — Небо и звёзды... — И Анемо Архонт. — Смеётся Итэр, снова находя в себе силы, чтобы идти вперёд и разгадывать бесполезные тайны этого безумного мира. И почему-то думает, что, когда всё это кончится, надо будет забрать Кэйю с собой. ...куда? — Так не пойдёт. — Капитан кавалерии города размером с напёрсток укоризненно хмурит брови. — Раз уж мы вывезли Кли на каникулы, тебе тоже стоило бы отдохнуть. Ты же не звал гостей в Чайник? Итэру на мгновение кажется, что сейчас он заплачет. Всему виной, конечно, несколько глотков, выпитых из фляжки, охлаждённой небрежным движением ловких пальцев. Крепкое на этот раз у Кэйи, однако, питьё. — Нет, никого. Только вернул местность как раньше. Сумерская была... — Охренеть какой странной? — Вроде того. *** — Так ты, значит, серьёзно? — Более чем. Итэр смотрит на Кэйю, на мондштадский закат, на Кэйю на фоне заката и не может перестать думать о том, что у них всего — сколько там до утра? — мало часов. Странная тревожность резонансом вибрирует в рёбрах, и можно отдать что угодно, чтобы не называть её паникой, но... Паника. Да. Это оно. — Ты же знаешь, что для Миража Велуриям эта верёвка священна? — Так я не предлагаю использо... — Кэйа глотает свои аргументы. Понимает, слава бесчувственным звёздам. — Никаких верёвок. Я просто шутил. — Моё небо, спасибо, — облегчённо выдыхает Итэр — и разрешает себе раствориться. Утонуть в силе, которой позволяет себя поглотить. *** — Знаешь, капитан, ты единственный, кто не хочет от меня чего-то, что сделало бы мироздание лучше. — Итэр понимает, что пьян не в стельку даже — в морское дно (или как там выражалась Бэй Доу?). Понимает, что разбазаривает драгоценные ночные часы — и не может перестать говорить. — Потому что люблю тебя, Итэр, — гораздо менее пьяно выдыхают в ответ, но не остаётся ни капли сомнений, что Кэйа уверен в том, о чём говорит. Это сон, Бездна побери, точно же сон? — Я... — Итэр задыхается, он очень давно не слышал подобного, и сомневался, что когда-то услышит. — Космос и Освоение, Кэйа... Я.... Понимание оглушает, взрываясь сверхновой. Опустошает, поднимая над крохотной сферой, над фальшивыми звёздами. Итэр выбирает не замечать этого, не сейчас. Стремительно падает, рушится в объятия удивлённого: — Ты? — Я люблю тебя, Кэйа. Так же сильно, как люблю сестру. Больше, чем люблю свободу, ветер и Паймон. — Смутившись, Итэр фыркает. — Не поверил бы полгода назад. — Полгода назад и я решил бы, что ты или крышей поехал, или снова заразился романтической чушью. *** В ту ночь их хватает только на вино, объятия и разговоры. Больше, впрочем, ничего и не нужно. Фальшивость миража, его замкнутость, короткие часы уединения в давно забитом сотней диковинок чайнике — всё это будто снимает с плеч лишнюю тяжесть. Оставляет только первоначальную цель, о которой можно на одну ночь и забыть. Оставляет только Кэйю, о котором Итэр забывать не желает. Следующую ночь у них забирают: Кли и Коллеи настаивают на вечере страшных и не очень историй. Предоставив слово Паймон, Итэр дремлет, подложив под голову сумку с компонентами Додоко. Кэйа совсем рядом, но Путешественника это совсем не заботит. Он знает, что будет ещё не одна ночь. *** День кажется более реальным — и одновременно не менее сказочным, — чем произошедшее позавчера в чайнике. Кэйа, как всегда, шутит и издевается, Кли восторженно бегает рядом, Паймон радуется, остальные... Похоже, происходящее им действительно нравится, и только поэтому Итэр заставляет себя улыбаться. Сражается, идёт вперёд, летит и бежит. Участвует в пьесах, позволяет запихнуть себя в ещё более иллюзорные, сука, проекции. Украдкой смотрит на Кэйю, который вроде как наслаждается жизнью, и думает, что иногда кошмарно хочет его задушить. *** — Злишься. Кэйа не спрашивает, и у Итэра нет причин отвечать. Он сидит на траве, смотрит на ненастоящие звёзды Мондштадта и думает, что это всё нереально. Очередной сон, созданный терминалом Акаши, только, почему-то, не повторяющийся. И, почему-то, в чайнике, о котором точно не знают в Академии. Правда? Не знают? — Злишься, я вижу. Но мы договорились, что будем держать всё это в тайне. Итэр молчит. Ему странно, ему всё это кажется странным. Наверное, начитался с Паймон лёгких романов, в которых после признания всё становится проще и ярче. Не сложнее. Не как сейчас. — Звёздный мой. — Кэйа теперь стоит рядом, тянет руку к щеке в вечном осторожно-вопрошающем: «можно?». — Всё, что было днём, ничего совершенно не значит, и ты это знаешь. — Знаю. — Итэр кивает и сам тянется к тёплой ладони. Утягивает Кэйю на траву вместе с собой. С трудом признаётся: — Давно... Очень давно не слышал подобного. Тяжело. Кэйа то ли фыркает, то ли вздыхает, но Итэр чем-то глубоко внутри, там, где течёт что-то большее, чем сила стихий, чувствует: потомок разбитой империи его понимает. Даже несмотря на то, каким нереальным делает всё это его новый театральный костюм. — Если хочешь, можем сделать вид, что этого не было. Пока... ты и я не привыкнем. «Спасибо», — одними губами говорит Итэр и вслух добавляет: — Хочу. *** Остров на самом краю территории, на которую хватило магии чайника, почти пуст. Здесь, кроме растений, Итэр разместил только походный шатёр Искателей приключений, костёр и горячий источник: ни стен, ничего. Иллюзорный ветер колышет полог из деревьев, на ворохе подушек и ковров, притащенных из дома, тепло, и Итэр смеётся, глядя на Кэйю, пытающегося снять новый — пиратский? сумерский? — наряд. Наконец, не выдерживает и предлагает: — Давай помогу. — Смиренно приму твою помощь, великий повелитель театра и декораций! — Кэйа тоже улыбается и садится рядом. Итэр ловко избавляет его от верхней накидки, браслетов и пояса. Распуская ворот безрукавки, скользит поцелуями вдоль самого края. Чтобы почтить традицию, касается кончиками пальцев повязки. Получает в ответ вечное, совсем не обидное: «Нет». Уверенный, что со штанами Кэйа справится сам — с сапогами же справился? — ловит длинную косу. И, глядя на украшенный кончик, почти замирает. — Они решили добавить перья?... Почти как мои, но... — Не они. — Кэйа накрывает его пальцы своими. — Это моя идея. Знаешь, из разряда тех, про которые никто просто так не догадается, но я решил, что тебе точно понравится, если на мне будет что-то твоё. — Кэйа... — Итэр чувствует, как вопреки всему грузу знаний и прожитым невзгодам, щёки горят, как во время их первых свиданий в Мондштадте. — Звёздный мой, мне очень нравится. — Значит, сменю причёску, когда придётся вернуться домой. *** Сегодня никто из них не использует магию элементов. Хватает друг друга и тепла, накопленного за дни спонтанного «приключения». Итэр лежит на подушках и буквально тает от того, с какой нежностью Кэйа касается его и как ласково оставляет мягкие поцелуи. Как он смотрит наверх, и в свете звёзд его единственный глаз тоже кажется наполненным звёздами. От горячих ладоней будто растекается жидкий солнечный свет, застывшая льдом усталость теплеет под кожей — и это так прекрасно, что хочется остаться в этом навечно. Чувствовать, как спускаются по груди влажные поцелуи — тёплый ветер Мондштадта щекочет кожу, — чувствовать на животе горячие губы, и... Когда Кэйа проводит языком где-то внизу, напряжение становится настолько сильным, что Итэр стонет, цепляясь пальцами за подушки. Новым стоном давится, потому что плотный жар смыкается на члене, обнимает — и в мире не остаётся совсем ничего. Только Кэйа — реальный и ласковый. Кэйа, который каждый раз делает что-то такое, что Итэр умирает и возрождается снова ещё до того, как они перейдут к чему-то серьёзному. ...потому что любит, быть может? Эта мысль пробивается даже сквозь потрясающий, восхитительный вакуум, и рваный выдох опаляет собственную руку, которую Итэр, забывшись, кусал. — Ст... Стой... — Слова слушаются с трудом, но Итэр упрямо их собирает, совсем как самые ценные из артефактов. Пытается отдышаться под вопросительным взглядом. — Иди сюда. Я... Хочу быть рядом сегодня. Хочу тебя целовать. Пальцы, уже начавшие было растягивать, легко исчезают. Кэйа падает рядом, обнимая Итэра вместе с подушкой, и касается губами виска, ресниц, губ. В ответ получает благодарно-чувственный поцелуй. Слизывая солёную горечь с его губ, Итэр вдруг чувствует: сердца бьются совсем в унисон. — Ну, что ты...? — Кэйа ерошит выдохом чёлку. Снова неуловимо напоминает об их первых свиданиях, когда Итэр невозможно робел. — Я... Пожалуй, я немного привык. — Солнечный мой... — Его дыхание кажется дуновением ветра, свежего и свободного, и тяжесть, навечно поселившаяся теперь в голове, слегка отступает. Итэр ловит пальцы Кэйи своими и накрывает этим переплетением оба члена. Сдвоенный стон мешается с поцелуем, и руки движутся одновременно. В едином ритме, совпадающим с биением сердец — или того, что заменяет каждому из них сердце. — Люблю тебя, — шепчет Итэр, вместе с искристым, как изморозь, удовольствием поднимаясь куда-то в жаркое небо, и в собственном выдохе слышит чужое: «Люблю». Им хватает совсем немного, чтобы удовольствие обратилось пожаром, чтобы выгибаться, вцепившись друг в друга, чтобы кончить — одновременно и тоже коротко. Первый раз. Зная, что впереди ещё целая ночь. *** Когда сказка, придуманная Алисой, заканчивается, их всех возвращает в Мондштадт, к одуванчикам и вольному ветру. Итэр подставляет лицо самому родному во всём Тейвате солнцу — и ждёт Кэйю на крыше Ордо Фавониус. Там, где они впервые когда-то поцеловались. Там, где потом встречались тайком. Город внизу кажется совсем уж игрушечным — кажется, он может уместиться в ладони... Итэр протягивает руку вперёд и, неожиданно для себя самого, вдруг сжимает кулак. Небо и звёзды. ...или, всё-таки, Бездна? — Кого ты там ловишь? Кристальную бабочку? — насмешливо раздаётся за спиной. Итэр поспешно опускает руку, будто это было что-то постыдное. И почти сразу оказывается в объятиях, привычно отворачивается от щекотного меха. И натыкается взглядом на перо, вплетённое в кончик... косы? — Ветер, — запоздало бормочет Итэр и отстраняется, глядя снизу вверх на единственного, к кому может вернуться, что бы там ни было. — У-у-у, это надолго. Кэйа смеётся, и Итэр кошмарно ему благодарен за его несерьёзность. За то, что ещё полчаса — до самой ночи — можно не вспоминать о том, что пора двигаться дальше. Вот только вместе с сумерками сгущаются и решимость, и память о долге. Итэр хмурится — и тихо, вместе с горечью зовёт: — Любовь моя? Кэйа вздрагивает, но не пугается. Наоборот, целует в макушку и радуется: — Мне нравится, что ты теперь так меня называешь. — Ты тоже можешь, — фыркает Итэр, цепляясь за остатки дурашливости. — Любовь моя, — послушно повторяет Кэйа, и в его веселье тоже слышится горечь. Итэр вздыхает. Решается: — Скоро отправлюсь в Фонтейн. — Хм? — Ничего не планируй? — ...Итэр? — Знаешь, я всё-таки очень устал. И... Не знаю, что меня ждёт впереди, но, боюсь, Кэйа, один я не справлюсь в Фонтейне.