Вечерний перекус

*** «Да ты заебал уже.» Когда Куникида схватил Дадзая не то за рукав, не то за руку, тот недоумённо глядел на Куникиду, не особо вникая в происходящее. За то время, пока они шли, Дадзай уже слегка успел потерять ориентацию в пространстве, а голова начала раскалываться и гудеть, затрудняя переваривание происходящего. Наконец они окончили свой путь и Куникида, нервно распахнув дверь в маленькую комнату, почти что отбросил Дадзая туда, в конце практически выдохнув. Осаму, потерявший всякую способность контролировать своё тело, проскользил до дальней стены, и в попытках выпрямиться и затормозить в конце, ударился об эту стену верхней задней частью головы, от чего слегка напрягся и тихо простонал, а после чего прокашлялся. Наконец он начал попытки отдышаться после всего этого. На лице появилась ухмылка, будто Осаму пытался скрыть лёгкое волнение в сочетании с недопониманием. — Хей, Куникида-кун, ты для чего меня сюда притащил? Доппо никак не ответил, а лишь направил свой взгляд прямо в глаза Дадзая, стоя в дверном проёме. — Чего не отвечаешь? Дай мне ответ на мой вопрос, это в конце концов невежливо. Руки Куникиды сжались в кулаки, словно в попытках сломать свои же кости и проткнуть ладони своими ногтями. — Куникида-кун, ответь. — в голове Осаму резко исчезали все прочие эмоции, осталось одна серьёзность и несвойственное лёгкое раздражение и нетерпение. — Не молчи. Голос вызывал полное омерзение, раздражающее барабанные перепонки. — Ответь уже. Злоба начала разрастаться и заполнять голову, набивая её подобием ваты, затуманивая мысли и словно запрещая здраво мыслить, давая соглашение лишь на пустое молчание и накапливающуюся ярость. — Ответь наконец. В мозг с огромной пульсацией проникла мысль, будто сейчас он на месте взорвётся и Осаму, стоящему в нескольких метрах от него, явно не поздоровится. — Ты начинаешь раздражать, — теряя уже всякое терпение снова произнёс Дадзай —, Дай мне ответ. Ещё немного. — Куникида-кун, ответь. И ещё.. — Ответь уже в конце концов, я теряю терпение. Ещё. — Куникида... ........ Крепко стиснув зубы от ненависти в перемешку с ужасающей тошнотой и омерзением, Куникида опустил руку во внутренний карман жилета, доставая всё ещё мелкоокровавленный предмет канцелярии. Кровь уже засохла, а Доппо даже не удосужился её отмыть. В глазах, потерявших уже всякий здравый смысл и хоть какую-то жизнь, блеснул огонёк ярости. Дадзай напрягся, а на его лице появилась растерянная улыбка. Он сильнее вжался в стену, что было ему несвойственно. — Куникида-кууун- — протянул Осаму, выказывая волнение и беспокойство, раньше которое было нетерпением. На лице Доппо скользнула до боли в глазах ехидная и злорадная ухмылка, от чего мурашки по всему телу пробежались сами по себе. Глаза Дадзая слегка расширились от непривычной картины, стоящей перед его взором. Быстро зайдя сначала в помещение, Доппо прикрыл дверь, но не закрыл до конца её. Уверенными шагами он приблизился к Осаму, который так и намеревался будто замуровать себя в ней. А улыбка так и не сползала с лица приближающего ранее идеалиста, но в данный момент, похоже, машины для убийств. Осаму вжимался в стену, словно утопающий в спасательный круг, но от опасности так не скроешься. Когда Куникида подошёл то первым его действием был удар ногой со всего размаху по месту ниже колена. Дадзай съёжился и почти что съехал вниз по стенке, а все чувства переместились в место удара, где уже вовсю распространялась ноющая и пронзающая боль. Взмах рукой — лезвие уже воткнуто в руку. Бинты, обволакивающие руку, тут же окрасились в тёмно-алый цвет: началось венозное кровотечение. Лицо Дадзая застыло в ужасе, а зрачки сузились. Были слышны звуки, напоминающие кряхтение, перерастающие в подобие кашля и сдавленный крик. Лезвие было вынуто из руки, в то время как Осаму всё ещё вжимался в стену. Перед глазами прыгали искры, и всё потемнело, в горле застыл комок, будто пытающийся выйти наружу. Взмах руки — лезвие в бедре. Взмах руки — лезвие в другой вене. Взмах руки — лезвие в плече. Взмах руки — лезвие в предплечье. Взмах руки, взмах руки и ещё один взмах руки.... Так она орудовала какое-то время, пока Дадзай истекал кровью и давился воздухом, которого стало так не хватать. Он еле жил, но жил в мучениях и страданиях, которые так ненавидел. С лица Доппо до сей поры не уходила садисткая улыбка. Он закусывал губу, вкушая плоды действий. Голос Осаму уже охрип от стольких криков, а горло начало наполняться кровью. Ещё один кашель — новая партия крови сплюнута изо рта. Ещё одно действие заставило кровь прилить к мозгу — внезапный удар по голове встряс все артерии и нервы, а в глазах заискрился алый фейерверк боли. Из глаз потекла одинокая слеза, а очередной крик вырвался вместе с ней. На коже вырезаны прекрасные кровавые узоры, дополняющие картину для всех присутствующих, а к горлу подкатила омерзительная оцепенияющая тошнота. От давления в глазах потемнело и ни края комнаты не было видно. Кровь закипает в венозных сосудах, ещё одна порция крови прилила к голове. От последующих действий в перемешку с ударами, изо рта вместе с горячей кровью начали вытекать остатки прошлого обеда, а горло было сожжено до плоти сухим кашлем. Порезы открывали немой пустоте комнаты вид окровавленного мяса и множество горячих жидкостей. Комната наполнилась омерзительным запахом, которому самый последний униженный раб предпочёл бы запах навоза. Но вдыхая всё это как кокаин, уже настоящий в данный момент Доппо наслаждался: наконец-то он смог выпустить всё это и не только это наружу. Пока Дадзай наблюдал видения в виде темноты и множества салютов и искр боли, окрашенных в самые разные цвета, низ его рубашки начал растёгиваться от воздушных прикосновений чужих рук, работающих без его желания. Теперь его брюшная полость была открыта для всех желающих видеть это. Долго кожа на месте не пребыла — ещё один взмах и вспорот живот. Длинная линия пореза протянулась от бока до бока и немного раскрывалась, будто наполняясь воздухом. Дадзай не в силах терпеть это, вскрикнул из последних сил и почти порвал уже измученные голосовые связки. Его тело билось в конвульсиях от нескончаемой и невыносимой боли, но уже теряло силы столько трястись, лишь поэтому иногда время от времени вздрагивая. Тем временем острый предмет канцелярии продолжал свою работу и вспорол живот ещё сильнее. Миру открылся взор на маленький серый желудок, лежащий вместе с розовыми кишками. Продолжая разрезать дальше, Куникида вскрыл Осаму грудную клетку, давая пустоте разглядеть чужие рёбра, укрывающие сердце и лёгкие словно от опасности. Дадзай всё ещё еле как жил, заглатывая последние граммы кислорода, и всё ещё рыдал от боли. Его сердце билось теперь в замедленном темпе. Продолжая своё дело, с тела Дадзая отрезались и падали всё новые и новые куски кожи, давая всем разглядеть его чудные кости. Внезапно Куникиду передёрнуло, он вздрогнул, а в голову ему пришла чудная мысль. Пачкая руки в крови ещё больше, он в который раз вознёс нож над Осаму ещё раз и вонзил его в кишечник своего напарника. Он проделал это так много раз, кишки превратились в месиво из крови и плоти, а также давая рассмотреть своё содержимое. Далее очередь была за желудком: его проткнули раз 16, от чего кислота потекла, разъедая всё остальное. Неминуемая участь настигла и лёгкие, хранившие до этого в себе последний кислород. И на последнем месте оказалось давно переставшее биться сердце — оно получило больше всего ударов, и теперь мирно лежало в остальным мясом и с перерезанными сосудами и клапанами. Доппо привстал на трясущихся ногах, весь в крови и прочих останках. Сквозь запачканные кровью очки перед ним предстала такая картина: перед ним сидит на полу, прижавшись к стене некогда его бывший напарник Осаму Дадзай, превратившийся сейчас в кровавое месиво с множеством кусков органов сверху, отрезанной кожей во многих местах, извлечёнными частично наружу органами, заколотыми до остановки работы. Всё это было в перемешку с заплаканным лицом, кучей крови, кислотой, вытекающей из желудка на другие органы и части тела, и слюной в перемешку с той же кровью и остатками обеда, которые немного вытекали со рта некогда живого человека, который уже не проснётся. Сам Доппо был не в лучшем состоянии: сам запачкан всем тем, чем обмазан его уже бывший напарник. От бури эмоций и чувств Куникиду трясло, по телу пробегало всё больше судорог и мурашек, и он уже просто не знал куда деваться. Его горло поражал нервный смех, заставляющий его крайне неестественно и странно улыбаться. — ...Хах.... — впервые за эти минуты произнёс он. Вот он каков, порыв злобы. Вон он каков, порыв ненависти. Вот он каков на самом деле. Болящие и уставшие глаза глянули на наручные часы: 18:48. Он это делал равно 48 минут. Не больше, не меньше. Куникида на дрожащих ногах вышел из этой злосчастной и провонявшей насквозь маленькой комнаты, всё время пошатываясь и не зная куда себя деть. Он направился в уборную, дабы смыть себя всю эту мерзость. Всё происходящее крайне напоминало галлюцинации, либо странное видение. Это до ужаса раздражало. *** 20:45 Доппо слишком вырвался из графика, раз уж пришёл домой совсем недавно. На плите стояла сковородка, жарящая на себе достаточно большой кусок ароматного мяса. Он был ещё недожарен, но даже из далека выглядил очень маняще. Вскоре было всё приготовлено: стол накрыт идеально, и мясо приготовлено как нужно. Вкус был шедевральным, но достаточно сильно напоминал свинину. На скумбрию, конечно, не особо похоже, но тоже сойдёт. В голове крутилось множество мыслей, но застряла в конце концов одна: кажется, он что-то забыл. Что-то возможно важное. Но голова не даёт вспомнить никак, так что наверное и не важно. Но в голове крутится одно слово: скальпель. *** Ярко цветные лучи солнца пронзали насквозь полуоткрытые занавески на окнах, освещая всех присутствующих в кабинете здания Вооружённого Детективного Агенства. Куникида сидел за столом на чёрном кресле на колёсиках, заполняя очередную порцию отчётов и увековечивая их в экране компьютера навсегда. В голове всё спуталось и слиплось, он никак не может привести себя в порядок. Это до ужаса и боли раздражало. Сзади послышались скромные шаги и голос одного из сотрудников нарушил сокровенную тишину: — Куникида-сан, — тихо спросил Ацуши —, А вы Дадзай-сана не видели? — Нет, видимо опять опаздывает. — слегка раздражённо вспоминая последнюю выходку Дадзая — Наверняка опять нашёл новый способ самоубийства и решил попрактиковать. А Дадзай в тот день так и не явился, так и не соизволил появиться в остальные дни. В той комнате до сих пор стоит до оцепенения и ужаса омерзительный запах, и никто так и не узнает его тайну. А тайну запаха этого сохранит немая пустота, что остаётся молчаливой до конца веков своих, сохраняя в себе тайны всех проступков здесь людей.