Шанс Предотвратить Потери Главного Злодея.

Примечания: Примечание автора: Эта первая глава довольно мрачная (и источник большинства предупреждений), поскольку в ней описываются последствия пыток Шэнь Цзю и его возможная смерть. Будущие главы, вероятно, будут менее мрачными, чем эта (хотя позже контент будет очень пугающим), но именно этот пролог заслужил этот тег фанфик с "Dead Dove" . [Примечание переводчика: Дословно "Dead Dove" - "Мёртвый голубь", лол, обозначает то, что в этой главе будут вещи, которые могут вызвать сильное потрясение/испуг, автор снимает с себя ответственность за прочитаное] Поэтому, пожалуйста, прислушивайтесь к предупреждениям! Если вы читали роман, вы уже знаете, что именно здесь будет описано. Спасибо за чтение! Это мой первый опубликованный роман о системе, а также первый написанный мной фанфик, который (в конечном итоге) будет содержать сцены секса. Это будет долгий путь. Надеюсь, вам понравится! Пожалуйста, оставляйте отзывы, комментируйте и подписывайтесь, если вам нравится, так как это значительно повышает мою мотивацию В забытой, разваливающейся камере, разваливающемся подземелье, далеко под шумными дворами дворца императора-демона Ло, жил некий забытый, разваливающийся узник. Зловоние крови и грязи уже продолжительно висело во влажном воздухе камеры. Капли воды пробивались сквозь трещины на потолке в одном из углов, падая с непрерывным, ритмичным стуком. При желании можно даже отсчитывать секунды по капанию — не то чтобы обитателю камеры было до этого дело. Вдоль одной из стен камеры стоял стул с изящной резьбой, который пустовал уже бесчисленное количество дней. Весь пол был темным, блестяще-черным. Если бы не гадкий запах, можно было бы подумать, что она изначально была сделана таким образом, но при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что слой старой, засохшей крови покрывал всю камеру, останавливаясь только у порога и стен. С потолка в центре камеры свисали, покрытые коркой крови, кандалы разных размеров, все открытые и неиспользованные. Под ними, на покрытом кровью полу, лежал обитатель камеры. На первый взгляд, несомненно, могло показаться, что человек, ранее известный как Шэнь Цинцю, был давно мертв. Его длинные темные волосы были спутанными и жесткими от засохшей крови, и это была единственная вещь, которая хоть как-то прикрывала его тело, не считая нескольких лоскутков ткани, которые все еще упрямо прилипали к его призрачно-бледной коже. Он лежал неподвижно, казалось, даже не дышал. Ну, кроме этого, он мало что мог сделать, учитывая, что все его четыре конечности были оторваны давным-давно. Его единственный целый глаз был слегка приоткрыт, в то время как другой представлял собой не более чем пустую, запекшуюся от крови, глазницу. Его лицо было повернуто к двери, как если бы он наблюдал, ожидая, когда же она в очередной раз откроется, но его глаз уже давно затуманился — он едва мог видеть больше, чем длину одной из своих оторванных рук перед собой. На земле перед ним, практически приклеенная к залитому кровью полу, лежала груда осколков меча, поблескивающих в слабом свете, который проникал из-под двери. Да, по всем правилам, Шэнь Цзю должен был быть уже мертв. Он должен был быть мертв тысячу раз — с уничтоженным самосовершенствованием, разорванным в клочья телом, так долго ничего не ев или пив, что он даже не мог вспомнить, каково это. Но смерть была не тем, что так легко заслужить для кого-то вроде Шэнь Цзю, всё-таки кровь Небесного Демона была мощным средством сохранения жизни. Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как этот монстр, Ло Бинхэ, впервые заставил его открыть рот, и вылил кровь в горло своего бывшего учителя, но с тех пор это случалось снова и снова — каждый раз, когда Шэнь Цинцю терял слишком много. На данный момент эта чужеродная кровь, циркулирующая по его поврежденным органам, была единственным, что удерживало его тело от полного отключения. Ло Бинхэ никогда не утруждал себя лечением его ран — он только насильно поддерживал в нем жизнь, пока тело Шэнь Цинцю не восстановилось достаточно, чтобы мучения могли начаться заново. Ло Бинхэ было все равно, насколько он чувствовал себя живым — главное чтобы был жив и в достаточном сознании, чтобы чувствовать боль, и у него было множество способов выполнить эти два условия, в то же время позволяя Шэнь Цзю бесконечно истекать кровью. Конечно, наступил день, когда Шэнь Цзю больше не ощущал боли. До того дня Ло Бинхэ получал огромное удовольствие от его мучений, наслаждаясь каждым криком, который он выдавливал из непоправимо поврежденного горла мужчины. Однако, как только Шэнь Цзю перестал кричать, казалось, что Ло Бинхэ начал терять интерес. Его визиты были все менее и менее частыми — или, по крайней мере, Шэнь Цзю мог только предполагать, что это было так, — и его пополнение запасов собственной крови в теле заключенного происходило все реже. Каждый раз Шэнь Цзю надеялся, что Ло Бинхэ наконец забудет, наконец позволит ему умереть. И каждый раз, как только он думал, что конец наконец-то наступил, эта тяжелая дверь со скрипом открывалась вновь, и его избивали до бесчувствия, а теплая струйка крови снова стекала по его горлу. Хотя он больше не чувствовал вкуса, он все еще помнил его едкую сладость, как вино, оставленное на солнце. Шэнь Цзю должен был знать лучше, чем думать, что Ло Бинхэ когда-либо просто позволит ему умереть — в конце концов, бесконечные мучения бывшего учителя были одним из его любимых развлечений, уступающим только бесконечному расширению гарема. Конечно, Ло Бинхэ тоже был капризным человеком, и когда его любимое времяпрепровождение перестало приносить ему самые желанные результаты, он неизбежно начал терять интерес. Какое-то время его развлекало просто наблюдать, как Шэнь Цзю беспомощно дрожит на земле, обмякший и сломленный после одного из своих печально известных сеансов пыток. Но это было ничто по сравнению с его криками в агонии. Это, естественно, злило повелителя демонов, и тело Шэнь Цзю было подвергнуто дальнейшим избиениям и пыткам, в результате которых большая часть его оставшихся костей была сломана, это наказание было последней попыткой вселить в него ужас. Однако, когда он отреагировал не так, как надеялся Ло Бинхэ, его грубо швырнули на землю, когда полудемон в ярости выбежал из камеры. К тому времени, когда Шэнь Цинцю пришел в сознание после того избиения, Ло Бинхэ уже давно ушел и больше никогда не возвращался. Шэнь Цинцю понятия не имел, сколько времени прошло с тех пор. И, честно говоря, ему было уже всё равно. Почему его это должно волновать? О чем тут было беспокоиться? Всё, что должно было произойти, уже произошло. Он наблюдал за дверью до тех пор, пока она не расплылась в пятно, а затем продолжал глядеть на то место, где раньше была дверь. Он слушал звук капающей воды, который когда-то сводил его с ума из-за жажды, пока звук не затих, и он больше не мог его слышать, затем воспоминание об этом эхом отдалось в его голове, пока и это не исчезло. Хотя он давно утратил способность воспринимать боль, он все еще мог учуять запах крови и гнили из камеры, в которой он лежал, и от медленного разложения его собственного тела, пока его чувства, наконец, не притупились и к этому. Время шло, и он мог чувствовать, как кровь небесного демона начинает всё более вяло течь по его телу. Мало-помалу это становилось все менее и менее эффективным средством поддержания его жизни. И все же Ло Бинхэ не пришел. Шэнь Цзю не знал, что произошло. Неужели о нем забыли? Неужели зверь просто решил в конце концов позволить ему умереть? Конечно, было слишком наивно надеяться на то, что тот столкнулся с какой-то проблемой, которая оставила зверя мертвым и гниющим где-то в яме. Хотя когда-то он бы наслаждался, воображая подобные вещи, эта мысль больше не обладала для Шэнь Цзю прежним очарованием. Он достаточно долго желал смерти Ло Бинхэ. Теперь он хотел только собственной смерти. Когда-то давно он бы задался вопросом, чем занимался этот монстр, что так резко отвлекло его внимание от любимого узника — сколько мира за пределами этого подземелья, если таковое вообще было, все еще оставалось нетронутым? — он больше не заботился об этом мире. Шэнь Цинцю всегда говорил себе, что ему все равно, но на какое-то время, ему, по крайней мере, было интересно узнать о том, что происходит снаружи. Однако с того момента, как осколки меча с грохотом упали на землю перед ним, все эти заботы исчезли. Мир самосовершенствования мог сгореть дотла, или он мог подняться снова и расцвести, как очередная весна — в любом случае, Шэнь Цинцю этого не увидел бы, да и не хотел видеть. В любом случае, в этом мире для него больше ничего не осталось. Не то чтобы там было много важного. Судьба всегда была настроена против Шэнь Цзю. Он бесконечно боролся с этим, сначала надеясь, что если он просто продержится достаточно долго, то все изменится, затем, в конце концов, выстоял, но несмотря на это — теперь, когда бесконечный поток его злобы и ненависти почти смыло его еще более бесконечной рекой крови и агонии, он просто надеясь освободиться от всего этого. Уже так долго его мольбы, как всегда, оставались без ответа. Теперь, на этот раз в этом жалком заключительном акте, который следовал за жалкими первым и вторым, судьба, наконец, казалось, сжалилась над ним. Ло Бинхэ так и не появился. Медленно, очень медленно, Шэнь Цинцю почувствовал, как его тело отключается. Мало-помалу тьма сгущалась вокруг него. Это ощущение не было мирным — это было бы слишком милосердно для кого-то вроде него. Когда последний из проклятых кровяных клещей Ло Бинхэ все еще оставшийся в его разорванных венах, наконец-то исчез, даже слабые, неглубокие вдохи, которые входили и выходили из давно разрушенных легких, прекратились. Шэнь Цинцю не знал, был ли он брошен или забыт. Шэнь Цзю было все равно. Даже если бы Ло Бинхэ выбрал именно этот момент, чтобы снова войти в камеру, это не имело бы значения. Было бы слишком поздно. Ло Бинхэ больше не поддерживал в нем жизнь — и поэтому, совершив последний акт неповиновения, Шэнь Цинцю собрал последние остатки сил в своем изломанном теле. С титаническим усилием он приподнял подбородок, вытягивая шею. Это было движение шириной меньше пальца, и все же на него ушло всё, что у него оставалось, и даже немного больше. Шэнь Цинцю увидел звезды, когда его щека прижалась к одному из осколков лезвия. Край все еще был острым, и он надавил на него, ровно настолько, чтобы почувствовать, как он врезается в его тонкую, как бумага, кожу. Несколько капель почти черной крови медленно сочились из свежего пореза, но это было все — в его теле осталось недостаточно крови, чтобы потерять ещё хоть что-то. Это было все равно, как если бы кто-то провел лезвием по коже трупа. Что ж, это было не совсем неправильно. Шэнь Цинцю достаточно скоро станет трупом. Он так долго ждал, когда кровь Ло Бинхэ потеряет свою силу, чтобы в конце концов он мог просто умереть. Теперь, когда это время пришло, он отчаянно боролся с надвигающейся темнотой, его тусклый глаз был прикован к резкому блеску, отражающемуся от краев осколков Сюань Су. Прощай, Юэ Цинъюань. Прощай, Юэ Ци. Свет от лезвия становился все тусклее, и холод, поднимающийся от залитого кровью пола, проник в самую сердцевину души Шэнь Цзю. Нахлынула тьма. Он продержался всего мгновение, покрытые коркой крови губы слегка приоткрылись, когда он сделал последний вдох, глубокий и болезненный. Его собственная кровь хлынула в горло, заполняя легкие. Он не пытался сделать еще один вдох — для этого было слишком поздно. Шэнь Цинцю погрузился во тьму. Если мы с тобой когда-нибудь вернемся в этот мир, пусть наши пути никогда не пересекутся. С этим последним вздохом Шэнь Цинцю наконец преуспел в том, чего он неустанно пытался достичь в течение бесчисленных дней. Его сознание угасло, когда он захлебнулся собственной кровью. Чернильная тьма заключила его в свои холодные объятия, и Шэнь Цинцю охотно позволил укутать себя. Затем наступила пустота. …… “Шиди?” Этот голос был мягким и нежным, с легкой ноткой робости. Он был тихим, и все же он проникал сквозь похожую на сон дымку, окутывающую его сознание. Осторожно, словно повинуясь инстинкту, он двинулся к нему, пробираясь через чернильно-черную жижу, которая окружала его. Это было так знакомо, и все же… “Шиди, ты меня слышишь?” Под вопросом скрывалась тревога, в смеси с ожиданием. Он знал этот голос, конечно, знал, но что-то в нем было не так, что-то... Что не сходилось. Голос звучал так, как будто он слушал его из-под поверхности глубокого бассейна. Он поплыл к нему, преодолевая сопротивление, и по мере приближения к поверхности он становился все отчетливее. Наконец, он прорвался, вдохнув чистый и свежайший воздух, накрытый успокаивающими ароматами благовоний и лекарственных трав. Он позволил своим векам затрепетать и приоткрыться. Утренний солнечный свет струился в комнату через окно с прозрачной сеткой. Элегантная и изысканная, но простая мебель украшала комнату, в том числе большой, потрясающе расписанный вручную складной веер, установленный на одной стене. Мягкий белый муслиновый балдахин висел над кроватью. Местность была знакомой, но далекой, точно такой же, какой чувствовалось всё, когда он слышал этот голос. Он осторожно повернул голову в одну сторону, затем в другую, чтобы сориентироваться. Он попытался вспомнить, как он сюда попал, что с ним случилось — разве он не был мертв? Если да, то как он сюда попал? — и затем он замер. Его глаза — глаза во множественном числе, хотя у него едва ли даже хватило сил, чтобы осознать этот факт прямо сейчас, — которые были открыты лишь настолько, чтобы взглянуть сквозь ресницы, расширились, когда его взгляд упал на это лицо. Сильные брови и точеная линия подбородка, мягкие щеки со слабым розовым румянцем, глубокие темные глаза, мерцающие беспокойством, гладкие черные волосы, частично собранные в элегантный серебряный головной убор, а остальные ниспадают каскадом на сильные, широкие плечи, покрытые изящными черно-белыми одеждами. Красивое, нежное лицо. Последнее лицо, которое Шэнь Цинцю когда-либо ожидал увидеть снова. “Юэ… Ци...”