рябина в снегу

ёнджун сверлит взглядом настенные часы, словно пытаясь запрограммировать их силой мысли на нужный лад. время не идёт не уступки, в отличие от мучительного ожидания, находящегося в плену манер и терпения. сегодня ему предстоит перевоплотиться в состоятельного мужчину, который аккуратно поправляет подол «прекрасного оружия». само же «прекрасное оружие» упрямо не покидает ванную комнату, не издавая никаких звуков. за неё о предельной занятости говорят шебуршащие предметы туалета: кисти, расческа, платье, чей бегунок, наверняка, неторопливо тянется вверх. он едва сдерживается от того, чтобы постучать в деревянную дверь, оттягивая чёрный галстук вниз и расстёгивая пару пуговиц рубашки у горловины. забавно, как удушает то ли стремление помочь, то ли выбраться наружу. они сидели в затворниках две недели, ступая за порог только для того, чтобы забрать пакеты с продуктами у курьера. затяжное молчание нарушалось в те моменты тоже: ёнджун пересчитывал вслух сдачу, желал доставщику хорошего дня и порой поддакивал поздравлениям со свадьбой. легенда стандартна и тем не менее срабатывает безупречно. молодая пара настолько погружена в медовый месяц, что происходящие странности их не волнуют и не могут касаться. тем более, когда вся разворачивающая кутерьма связана с пропажами постояльцев отеля. в соображениях безопасности карина не снимает бинт с бионический руки, даже с учётом того, что она в принципе не покидает номер. её оправдания ёнджун знает наизусть: виной всему социальная тревожность, неприязнь к посторонним людям (или же боязнь причинить боль), тяжёлая переносимость дневных суток. она зашторивает окна в своей комнате, редко включает свет, только иногда, по ночам, ёнджун по дороге в туалет замечает тоненькую яркую полоску, рассекающую мрак их теневого убежища. карина почти не разговаривает и много читает, в основном, литературу прошлого века. на её кровати всегда лежит хотя бы одна книга, чья обложка или уже давно выцвела, или отсутствует фрагментарно. ёнджун не придирается ни к «гордости и предубеждению», ни к «дракуле», хоть и улыбается тайком. он видел и примерял все лики страха — от цели выжить любой ценой до колебаний ладони, держащей пистолет. карина зафиксировалась на последнем варианте. она не боится умереть, но и не спешит нажимать на курок. в её нервозных копошениях в обрывках прошлого считывается попытка исправить, починить то, что не должно существовать априори. прежнюю, «истинную» карину стёрли, сохранив лишь сосуд с остаточными сведениями о мёртвом человеке. ёнджун в курсе, что в сороковых годах карина много смеялась, шутила, ничего не смыслила в искусстве и танцевала, а также разбивала сердца юношей. она была верным другом и храброй солдаткой. однако следя за нынешней кариной, которая бесцветно желает доброго утра и кричит от кошмаров, у него возникает совершенно инородное, согревающее чувство. надежда наполняет его грудь вместе с воздухом, когда они вместе завтракают или без светских бесед любуются живописным видом из окна. надежда на что-то лучшее для них обоих. он замирает у хлипкой двери и, поддаваясь внутреннему порыву, всё же открывает её. карина тут же дёргается, принимая боевую стойку с зажатой в человеческих пальцах тушью. — проткнёшь меня? — подаёт голос ёнджун, делая шаг вперёд. — обезвредишь? — идиот. — резко выдыхает она и красные губы едва поднимаются вверх. — тебя ещё долго ждать? — так не терпится повести меня на ужин? — вторит карина, вновь увлекшись ресницами. на языке смакуются беспечные заигрывания, но ёнджун против воли концентрируется не на голубом шёлке чужого халата, а на задании. — нельзя показывать им, что ты изменилась. они должны поверить в то, что... — мной всё ещё можно управлять. знаю. — удивительно легко отвечает она, тем не менее прерывая своё занятие. — память возвращалась и раньше, хоть меня и замораживали столько раз, словно это могло бы иссушить мой мозг. я не подведу. — я знаю. — ёнджун кивает, прислоняясь к стене. с минуту в ванной раздаётся лишь шипение лака для волос. карина сдаётся первой. — меня зовут не «карина». это второе имя. ты знал? — она оборачивается и у ёнджуна пересыхает в горле. он будто снова пятнадцатилетняя сирота, бессвязно мычащая в ногах у машины для убийств. — тебя так многие называли и ... — неважно. назови меня моим именем. — она выделяет последние слова, мягко касаясь мужской ладони. тёплая. — джимин. ты — ю джимин.