Экзистенциальная буффонада

В его палате темно и сонно. Доктор пробирается тихо, стараясь не разбудить пациента. Хотя уже подъем, все остальные завтракают. Но ему можно спать. Сегодня ему можно ослабить ремни. Так не блефуют. Да и Джонатан заметил бы, если бы его любимый пациент решил всех обмануть. Джокер, впрочем, обманывает всех и так. Всех, кроме Крэйна. Потому что Крэйн — единственный, кто применяет к чудовищу ласку. Любое чудовище — животное, любое животное любит, когда его ласкают. Джонатан потирает свежий порез, он ежедневно мажет эту царапину мазями, но шрам, вероятно, всё равно останется, слишком уж у него белая и тонкая кожа. Но Крэйн не жалуется — ножевая царапинка от Джокера стоила всех шестнадцати долларов, отданных за мазь. И панической атаки от количества крови тоже. Зелёные кудри дрожат, и пациент всё же открывает глаза. Ему, наверное, здесь не нравится. Ему, наверное, не нравится Крэйн. Не нравится до желания защититься ножиком. Но теперь он не сможет этого сделать. Биполярное расстройство — ты силён только когда маниакален. У Джокера маниакальная стадия прошла, теперь он сонный, беспомощный и слабый. — Хочешь шутку? — Шрамы у Джокера улыбаются, он сам — нет. — Хотя какая разница, без кляпа меня не заткнешь. — Грустная пауза. — Психи в сумасшедшем доме захватили заложников и требуют один доллар и миллион вертолётов. Крэйн в голос смеётся. Хорошая шутка. Он не слышал от Джокера плохих — ему нравятся все его шутки. Тупые, простые, сильные. У Крэйна плохо с пониманием шуток, он слишком долго смеялся с тонкого и жестокого, черного врачебного юмора. Теперь его вкус — дурость. Однажды Крэйн уберёт ремни вовсе, и когда Джокер покажет ему палец, он умрет как Хрисипп. — Хорошая. — Джонатан расплывается в улыбке. — Расскажи ещё. Интересно, он эту шутку придумал во сне? Если ему приснился миллион вертолётов и один доллар, это интересно. Это нужно записать. Но Крэйн не поднимает записную книжку, а только заправляет чужие волосы за ухо. Так делать нельзя. Пациентов лишний раз лучше не касаться. — За поцелуй, может быть… — Джокер беспомощно ластится к рукам. Джонатан не знает, что ответить. Шутка? Очередной анекдот? Издевательство? Жёсткие шрамы неприятно ощущаются на раненом запястье. Шрамы всегда смеются, а Джокер сейчас, кажется, вполне серьёзен. Поцелуй за шутку — это дёшево. Комики просят по сто долларов. — Это нарушение врачебной этики, я не могу. — Крэйн отстраняется. Клятва Гиппократа? Он её нарушил. Не с этим клоуном, ещё давно, разработав токсин страха. Что его останавливает? Закон? Нет, не закон. Это ужас, растекающийся по венам горячим возбуждением. Слово поцелуй превращает кровь в желе и разрывает кровеносную систему изнутри. Поцелуй — страх. Преодолеть страх за шутку — это дорого. — Никакая врачебная этика не помешала тебе в душе. — Джокер странно спокоен. А что было в душе? Крэйн не помнит. Помнит кровь, помнит нож, помнит разорванный халат, который пытался намотать на собственное запястье. Он, кажется, хотел помочь этому трудному пациенту раздеться, исключительно в альтруистических целях. Но кто знал что у пациента был нож? Они это не обсуждали. Как будто лезть к штанам, а после получать удар по запястью — вполне естественно. Они об этом, впрочем, и не молчали. Джокер упоминал душ множество раз после, а однажды сказал, что у Крэйна запястья «тонкие, как стрелки часов». Крэйн пошутил, что это «персональные часы судного дня. Твоего судного дня, Джокер». Сегодня наступила депрессивная фаза, часы судного дня показывают тридцать секунд до полуночи. — Я получил по заслугам. — Джонатан ни капли не раскаивается. Просто не хочет истекать кровью снова. — Больше не хочу. — Кому я скажу? Да и я… — Странные, нервные движения ртом. Мокрая, слюнная пауза, но Джокер снова говорит. — Сам прошу. — А я, может, не хочу? Ложь. Может быть, и не хочет, мозгом, интеллектом и здравым смыслом, но… Просто попробовать шрамы на вкус. Крэйн не может об этом думать — дыхание перехватывает. Он зря взялся за этого пациента, он зря вообще поступил на психиатра, ему наверняка нужно сидеть рядом, а не напротив. Он такой же, как и Джокер. — Шутку то хочешь. — Легко поднятая бровь. Ни к чему не обязывающая сделка. Джокер умеет продавать. — Не думаю, что у тебя есть шутки ценой в поцелуй. — Крэйн умеет торговаться. — А если есть? Крэйн трёт запястье, думая, что вообще-то не стоило бы вестись на сближение с психопатом. Особенно, когда инциденты, закончившееся плачевно уже были. Но осуждать Джокера было бы бредово — зеленоволосый сумасшедший пережил больше одной панической в этих стенах. Они причиняют друг другу боль, но они не на равных. Шрам на запястье не хуже синяков по всему телу. Не хуже ежедневной тошноты от пресной еды. Крэйн искренне хочет внушить себе, что он не хочет этого поцелуя. Он точно не хочет порвать эти шрамы до кровотока. Не хочет сжать в руке эти волосы. — Две шутки. — Крэйн поджимает губы. — Плата вперёд. — Джокер прикрывает глаза. Джонатан знает, что этот сумасшедший ничего не чувствует. Абсолютно ничего. Ни трепета в сердце, ни жжения в мозге. Ничего. Джонатан не знает, зачем ведётся на провокации, зачем наклоняется. Физический контакт, не имеющий под собой эмоционального, вероятно, ощущается как кучка путаных проводов, по которым не идёт ток. Просто есть. Просто должно работать, но не работает. Крэйн не знает, каково это, он чувствует. Губы, тепло и шрамы. Ненависть, стыд и интерес. Джонатану не нравится вести поцелуй, но иначе никак. Он ненавидит эти губы. Ему жарко от теплоты, жарко до странного и невыносимого, он привык к холоду, а теперь когда его рот так горяч… Ему нравятся шрамы Джокера. Если достаточно опустить его челюсть, шрамы будут кровоточить? А в поцелуе? Можно заставить их кровоточить? Крэйну интересно. Он отстраняется, ощущая на губах привкус сафриса. Джонатан не должен знать каков на вкус сафрис. Но он знает. Он спорил с Джокером, доказывал, что таблетки не отравлены. Он мог бы выплюнуть сразу же после того как почувствовал вкус, но он проглотил. Здоровым нельзя глотать таблетки для больных. Но от одной ничего не произошло. Просто вкус стал знакомым. — Давай без шуток. — Джонатан садится в кресло, не понимая, хорошо ему или плохо. — Перехотелось. — Ты непостоянный. — Джокер что-то пытается двинуть губами. Наверное, это улыбка. — Я могу ещё поспать? — Еда, таблетки, и потом делай что хочешь. — Самое время поиграть в настоящего доктора. Но Крэйн, наверное, заигрался. Даже взял блокнот и карандаш, воображая себя психоаналитиком. Если кто-то из высших инстанций увидит его записи из разговоров с Джокером, они вызовут ещё одну психушку. Куча рисунков, несколько цитат, куча неприличных мыслей, которые Джонатан зачем-то записывает на бумагу. В основном про волосы и шрамы. — Я ничего не хочу. — Джокер вздыхает. — И я думал, что ты целуешься иначе. Не плохо, не охуенно. Думал, что иначе. Крэйну до одури интересно как Джокер думал. Если вообще думал, и не обманывает. Ну, вероятно, предполагал. А что не так? Или всё лучше, чем должно быть? Грифель карандаша ломается о тонкую бумагу. — Иначе — это как? — Крэйн делает вид, что записывает что-то. На деле — нервно елозит грифелем по мёртвому дереву. Бессмысленно. — Иначе — это иначе. Мы в детском саду, мистер Крэйн, чтобы я объяснял тебе значение слова? Крэйн ненавидит эту работу. Ненавидит Джокера. Но ему всегда нравились негативные эмоции. Еда, таблетки, свободное время. Еда. Крэйн пытается проглотить слюну, вставшую поперёк горла при мысли о местной еде. Он набирает телефонный номер, это какая-то милая санитарка. Милая санитарка будет кормить пережеванной зубцами вилки блевотой самого интересного пациента Аркхема. Крэйну тут больше нечего делать. — Иначе — это… — Джокер почти падает. Почти засыпает. — Нежнее. Я думал, что ты не такой нежный.

***

Жилетка поверх смирительной рубашки выглядит глупо. Он нашёл где-то вязанную жилетку. От жилетки пахнет густой пеной от детского мыла и лилиями. Так пахнет дезодорант девочек подростков и детские похороны. Крэйн позволяет себе чуть раздеть Джокера. В прошлый раз это кончилось плохо, но сейчас он связан. — Где ты её взял? — Джонатан вертит в руках жилетку. Смутно знакомая. — Мне, как и тебе, нравятся костюмы, жилетки и… — Джокер облизывается. — Мне плевать, что тебе нравится, я спрашиваю, где ты это взял? Грубо. Крэйн просто нервный. А теперь ещё и сумасшедший от собственных деяний. Он теперь Джонатан Крэйн и Пугало. А Джокер всегда Джокер, Крэйн даже не знает его имени. Жилетка знакомая. Джонатан кривится. Это его жилетка. Но не его собственный запах. Это диссонанс. — Но мне нравятся яркие цвета, а тебе нравится классика, хотя эта жилетка очень даже ничего, но… — Джокер болтает, болтает и болтает. Он ещё не вышел из депрессивной фазы, но уже раздражает до ужаса. Крэйну просто хочется отдохнуть. Но отдохнуть невозможно, пока за ниточки метафорической связи постоянно дёргают. Джонатан, кажется, знает всё, что любит Джокер. И что не любит тоже. У него из пациентов Аркхема самое обширное портфолио. Крэйн мог промолчать. Прижать к носу жилетку, вдохнуть запах непонятно чего ещё раз, убедиться по бирке, что это вовсе не размер Джокера, а его собственный размер. Мог наконец-то провести нормальный сеанс психотерапии, но… Крэйну одиноко в своем терзании. Он хочет, чтобы эта бледная мразь, сидящая напротив, тоже страдала. — Слышал о Бэтмене? — Джонатан снимает очки и начинает нервно тереть их специальной тряпочкой. — Лох в маске. Да, конечно же, Джокер слышал, он же не находится в самой изолированной психиатрической больнице. Точно нет. Крэйна безудержно трясёт от адреналина, ненависти и нервозности. Он продолжает протирать очки. Может быть, у него ОКР? Вряд ли. — Прямо как ты. — Джокер улыбается. Искренне и весело. Значит, он откуда-то знает и про другую маску. Крэйн закрывает лицо руками. Никакой загадки. Как будто это не информация о маске, а раздевание, начавшееся грубо и без согласия. Он без маски чувствует себя оголённым. Но маску он никогда не показывал Джокеру. — Понял. — У Крэйна даже зубы скрипят. Бить пациентов нельзя, нельзя, нельзя. — Ни слова тебе не скажу больше. Будешь драться с этим придурком, удачи. — Почему ты вообще думаешь, что мне интересен человек в костюме летучей мышки? — Джокер противно фыркает. Если бы кто-то добрый и всемогущий предложил сделать рокировку и заточить Бэтмена в психушке вместо Джокера, Крэйн бы согласился. Он бы очень этого хотел. Мышка ещё не изучена, а клоун уже надоел. Крэйн знает его всего. Не понимает, но знает. Не человек, а рандомайзер, предсказать поведение которого можно только по фазе биполярного расстройства. — Мы оба понимаем, что ты тут ненадолго. — Джонатан не бросается фактами, он обещает. — Выйдешь, и что дальше? Кому ты будешь противостоять? В Готэме не осталось героев, кроме этого придурка. — А ты не думал, что я не противостою чему-то, а борюсь за что-то? — Джокер странно поднимает бровь. — А ты не думал заткнуться? Джонатан хватает со стола блистер. Обеденная норма таблеток — три штуки. До обеда тридцать минут, таблетки можно употреблять только после еды. Но правила созданы, чтобы их нарушать. Даже медицинские. — Сегодня без обеда. — Крэйн улыбается не своим ртом, слишком широко раскрывая чужой, исписанный шрамами. Джокер странно выдыхает, но не сопротивляется. Ему неприятно, да, но ремни снова туго затянуты, и он просто беспомощен. Джокер не кричит, но Джонатан знает, что тот хочет. Потому что при прикосновении холодных пальцев к корню языка, глотка панически дёргается. При прикосновении к внутренностям чужого рта, Джонатан ощущает потерявшие кислород клетки под своими ногтями. Крэйн оставляет таблетки и зачем-то ещё давит на язык. Мышца. Крэйн бы с удовольствием вырвал эту противно дергающеюся мышцу. Но это слишком жестоко. — Глотай. — Джонатан аккуратно стирает с сухих уголков губ, плавно переходящих в шрамы, кровь. Шрамы Джокера кровоточат, и это, может быть, лучший факт, который Крэйн осознавал в своей жизни. Он пристально наблюдает за движениями чужого бледного кадыка. Проглотил. Плохой клоун проглотил таблетки, созданные менять людей. Плохой клоун за мгновение стал хорошим. — Теперь каждый раз, когда тебя будет раздражать фетишист в костюме, ты будешь совать мне пальцы в глотку? — Губы Джокера дрожат. Совсем немного. — Профессионально, Крэйн. Очень профессионально. — Ты заслужил. — Джонатан вваливается в кресло снова. Наверное, это не ОКР. Просто дурная привычка протирать очки десять раз по часовой и десять против часовой. В конце концов, особой тяги к перфекционисткой чистоте у него нет. Ему даже приятно видеть налёт с чужого языка на своих пальцах.

***

— Левый или правый карман? — Крэйн кокетливо улыбается. Что-то в их жизнях изменилось. Хотя Джонатан не может сказать за Джокера — жизнь в стенах больницы обычно неизменно скучна. Однако совсем скоро всему конец. И Крэйн этому рад. Когда у Джокера наступит маниакальный эпизод и он, может быть (а Крэйн уверен, что точно), сможет сбежать из Аркхема, Джонатан закажет себе шампанское. И выпьет всю бутылку в одно горло. Это будет праздник. Главный праздник в его жизни. — Левый. — Джокер неохотно кивает в сторону выбора. — Сигарета. Снова. — Джонатан снисходительно ворошит потерявшие цвет зеленовато-блевотные волосы. Они играют так пятый раз. И ни один раз ещё Джокер не угадал, где сладкое. Поэтому на сладкое у него всегда сигареты, хоть он и не курит. Крэйн старается покупать дамские и сладкие, чтобы хоть как-то развлекать пациента. А конфета снова достается прелестному психиатру. Джонатан долго возиться с упаковкой конфеты на палочке, но всё же кидает между губ кисло-сладкую вещь. Аккуратно берёт сигарету в руки и строго между чужих зубов ставит отвратительно тонкое дамское издевательство над табачными изделиями. Джокер недоволен, Крэйну плевать. В стенах больницы курить вроде как нельзя. А почему? Ответа нет, а значит можно. — Я назвался Джокером, чтобы мне везло, а не чтобы… — Джокер очень недоволен. Но он всё же вдыхает дым. У него нет выбора. — Хорошие сигареты, чего ты? — Крэйн улыбается широко. Ему радостно. И непонятно отчего даже. Радостно до момента, когда он снова обращает внимание на шрамы и волосы. Казалось, всё прошло. Казалось, электрически болящий засос под ключицей смог стереть неправильные мечты. Казалось. Теперь, ощущая сладость во рту и тление сигареты в руках, Джонатан боится посмотреть вниз. Не могло у него сохраниться хоть толики желания, не могло. Не могло! — Тебе же нравится изучать страх? — Джокер не спрашивает, а больше серьезно замечает, выдыхая дым, пахнущий ароматизатором вишни. — Мне страшно, когда ты так смотришь. Сигарета не докурена даже до половины. Крэйн тушит её о что-то на столе, вынимает конфету изо рта, и сам, маниакально, ищет губами солёные шрамы. Соль в них — это кровь, пот, слёзы и что-то ещё. Непонятное, солёное. Джонатан целует своего пациента в губы, стараясь понять причину своей болезни. Разве, не нравились ему губы на миллион долларов с привкусом шампанского? Нужна грубость, таблетки, недовольные стоны и спонтанность. Не нужно активное согласие. Крэйн впервые позволяет себе кусаться в поцелуе. — Не понимаю, чего ты хочешь? — Джокер смотрит недовольно. Это даже сексуально, когда его красные губы улыбаются, а глаза серьезны. — Это так… — Джонатан вздыхает, вновь облизывая сахар на палочке. — Перебить сладкий вкус. — Шалость? — Кажется, такой ответ его вполне устраивает. Крэйн молча соглашается. Выводит в блокноте кучу букв, не совсем собранную в слова, о том какие у Джокера шрамы. Раздел «Бэтмен», расположенный через две страницы, пустует. Джонатан обещал себе, что будет вести записи, что обязательно найдет что-то что точно никто ещё не нашёл. Но летучая мышка — посредственность. В красивой упаковке, костюме и… А ещё летучая мышка хорошо кусается, Джонатан сходит с ума думая о привкусе на губах и засосе на груди. Где больше двух — говорят вслух. У Крэйна в голове теперь больше двух и мысли лезут странным потоком наружу. Выливаются сквозь уши через свист. Сквозь движения карандаша по бумаге. Сигарета на сладкое, какой ужас. Джонатан закурил бы, но сигарет больше нет, а сладость на языке не спасает, только убивает. Мозг не работает от глюкозы, а растворяется в ней. Всё вязко и плохо. Он ничего ни к кому не испытывает, и от этого больно. И врать себе тоже больно. Ничего — неправильно сказано. Ничего Крэйн не может поделать со своими мыслями. Он не любит ни клоуна, ни летучую мышку. Но пытается погнаться за обеими тварями, хотя каждая больно бьёт задними лапами. Это тупик. Несколько дней, и всё закончится, и ток всё же будет идти. Оголённый провод без подключения к розетке выберется за пределы Аркхема и всё будет хорошо. А Крэйн так и останется проводником, через который иногда бьют фантомные электрические разряды. — За каждый поцелуй ты обещал две шутки, помнишь? — Джонатан не знает, зачем говорит это. — Мистер и миссис Китон замечают, что молодой человек, живущий по соседству, всегда каждое утро целует свою девушку перед тем, как отправиться на работу. — Джокер делает театральнейшую паузу, рассказывая анекдот. — «Почему бы тебе не сделать это?» Миссис Китон спрашивает своего мужа. Крэйн закидывает ногу на ногу. «Дорогая, я даже не знаю эту женщину». *** Кто-то ударяет его голову о каталку. Кто-то грубо затягивает его ремни. Крэйн не привык быть на месте пациента. Крэйн не привык получать боль как психически больной. Зато его не кормят лекарствами… Почти. Только транквилизаторы, отбирающие желание выгрызть себе вены зубами. Дарящие мимолётное желание жить. Нет, даже не жить, просто не умереть. По щеке что-то стекает. Джонатан не верит в Бога, но молиться, чтобы жжение под волосами было кубиком льда, который бережно приложили к его ушибу. А то, что стекает — вода ото льда. Она ведь тоже горячая, лёд когда тает, он горячий… Крэйн молиться, точно зная, что его голова безудержно кровит. Как-то слишком жестоко получилось, что его в серой смирительной рубашке приводят в тот же кабинет, что и Джокера. Крэйн просто знает расположение палат. Не открывает глаза, потому что не хочет видеть что с ним будут делать. А если колоть что-то? Лучше уж ничего не видеть. Страшно? Уже нет. Просто истекать кровью на кресле — всё равно. А вот когда кто-то развязывает ему руки, грубо хватая запястье со шрамом, Крэйну становится страшно. Так, как не было никогда. Но он не открывает глаза, хотя мог бы. Мог бы открыть глаза и не увидеть ничего, кроме расплывающегося силуэта. Нет очков, зрение стремительно падает от отсутствия нормального рациона. Хотя кормят неплохо. Его кормят лучше, чем всех остальных пациентов. Только мясо нельзя, потому что мясо делает психически больных агрессивными. Лучше, чем баланда, но недостаточно, чтобы видеть. Поэтому Джонатан только чувствует, как пудровые жирные губы касаются его неглубокого шрама. Пудра, кажется, красный цвет, ощущение масел… Это помада. Женщина бы сюда ни за что не пробралась. Крэйн ощущает неудержимую тряску. Он знает только одного человека, которому нравится грим. Которому нравится помада. И наверняка нравится этот шрам. Шрам украшен, а человек отдаляется. Сердце стучит бешено, лихорадочно, Крэйн надеется, что после таких ведений его дозу транквилизаторов увеличат вдвое. Ощущая пудровый запах красной помады, Джонатан осознает, чем пахнула его жилетка тогда… Лилии и детское мыло. Это кондиционер, которым стирают вещи больных. Крэйн теперь пахнет точно так же. Скрип кресла, шелест листов блокнота. Недовольный шелест и стойкая улыбка. Джонатан почему-то уверен, что листая страницы, он улыбается. Хотя ни смеха, ни движений губ не слышно. Его голос звучит тихо, хрипло и жутко весело. — Почему в разделе «Джокер» только пустые страницы?