Экзистенциальная буффонада

Томас Уэйн был бы недоволен поведением людей своего родного города. Это наверняка обидно — видеть разложение общества, которое ты так старательно пытался восстановить. Но Томас Уэйн этого уже не увидит. Брюс, тоже, впрочем, был бы не рад такой картине. И не оправдал бы ни ругающегося таксиста, ни невменяемого пассажира. Только никакого Брюса рядом нет, и Джокер сам ловит тело, выпадающее из машины. Ступает с пьяным в одну лужу. Сука. Прижимает к себе холодное тело, пока тело крепко сжимает бутылку. Вдыхает противный аромат кровавых роз с его шеи. Montale в железном флаконе, который должен скрыть запах слёз и пота, но только всё портит. Джонатан снова вдрызг пьян, хотя они договаривались, что прошлый раз был последним. — Почему такой серьёзный? — Крэйн ласкает исписанные шрамами щёки дрожащими пальцами. Смеётся громко. Нажимает длинными ногтями на тонкую кожу. — Ты обещал. — Полушепотом, серьезным взглядом. Второй раз хохма уже не хохма. Джокер на четвертый раз впервые скалит зубы. — Я трезвый! — Блуждающими расширенными зрачками. Он пьян и не только от алкоголя. Голубое озеро его глаз поглощает грязь зрачков, ставших большими явно не от того, что он рад что-то видеть. На чёрном воротнике снова белая пыль, на носу снова красное сухое пятно. Кокаин с вином. Неплохой выбор для аристократа. Только Крэйн мокнет в луже, хлюпает ботинками и еле как находит в себе силы выйти из воды. Стоит, кривится, гримасничает, сводит брови к переносице, ненавидит, ненавидит, ненавидит, когда с ним не согласны. Он такой трезвый, что почти снова падает в лужу. — Да я трезв как стёклышко, что ты лицо то скривил? — Пухлые губы снова смеются. Тонкие руки трясутся, но берут бутылку, словно бинокль. Словно стёклышко. К грязи на его ботинках прирастает вино. Бордовая речка растекается по кожзаму и тёплому снегу. Неплохое вино. Совсем немного, бутылка, значит, была почти пустой. — Я вижу. — Джокер поправляет куртку и отводит взгляд. К человеку напротив нужно испытывать злобу, а не жалость. — Почему ты в бумажном пальто? Очень тонком бумажном пальто. А на улице снег, минус и даже фонари светят ледяным светом. Без шапки и шарфа, на пальто крупное старое пятно, а в глазах снова пренебрежение. Крэйну не нравится, когда его в чём-то упрекают. — Что, некрасиво что-ли? Ты вообще как коп нарядился! Где грим? — Джонатан правой рукой лезет Джокеру прямо под веки. — Где чёрные глазки, а? Вырядился как коп — верно. Потому что пришёл сюда не провожать пьяницу домой, а заниматься делом. И звал он сюда не весёленькое податливое тело, а Пугало. У Джонатана, впрочем, из дипломата, валяющегося в снегу, торчит холщовый мешок. Он тоже приехал дела делать, только и шага в своей маске не пройдет. Свалится, отравится, и поминай как звали. Единственный из гордых носителей статуса «Готэмский злодей», кому Джокер мог позвонить. Неповторимый в своей несобранности — ни разу не смог провести дело. Он либо не брал трубку, либо отказывал, либо приезжал пьяным. И так было абсолютно каждый раз. И это надоело сразу. — Снег на улице. — Словно между делом. Джокер уже смирился. Словно снег без его слов не виден. — Тебе не холодно? Джонатан только машет рукой, прислоняясь худой щекой к зданию. Заявляет телом, что ему не холодно, а даже жарко, и жарко настолько, что можно прислониться к холодной стене. Джокер смотрит как хрупкие, красивые пальцы достают сигарету из пачки, как большой палец Крэйна стирается о колёсико зажигалки. И ему даже не хочется смеяться. — Нет, мне не холодно. — Взмахом сигареты, зажатой меж пальцев. Снежинками, падающими на чёрные ресницы. Огонёк не согревает, сигаретная бумага покрывается жёлтыми пятнами. Глаза закрываются, губы забывают складываться бантиком, чтобы сделать затяжку, тело стремиться упасть. Крэйн обдолбанный напрочь. — Из-за тебя ещё один коррумпированный коп останется на свободе. — Джокер говорит это, надеясь, что у напрочь коррумпированного Крэйна взыграет совесть. А тот только кладёт голову на новенькую полицейскую куртку, и подносит сигарету к потускневшим волосам. Опасная близость. И Джокер почему-то не отталкивает это кислое тело. Противное, потное, солёное, но всё ещё, блядь, ужасно красивое. Волосы не загораются. Хороший знак, отличная новость. Джонатан тушит сигарету о стену, возмущается тому, что пепел горит и летит во все стороны, что дымящая дрянь не хочет гаснуть. А потом пальцы, выронившие сигарету в снег, начинают рыскать по карманам полицейской куртки. — Где у тебя помада? — Абсолютно бессистемными движениями по внутренностям одеяния Джокера. Крэйн смеётся, но движений не прекращает. Остатки голубого в его глазах мелькают безумием. Кто Джокер такой, чтобы его останавливать? И он протягивает помаду. Свою, личную, которую всегда таскает с собой как амулетик. Абсолютно женская вещь. Как кокаиновая истерика, истощенными пальцами, которые бегут по зеркальной поверхности дома. Крэйн дрожащими руками открывает тюбик. Радуется, как ребенок, золотому цвету внутреннего пластика. Готэмские заброшенные дома — лучшие зеркала. Джонатан крутит помаду и кривится от цвета. От текстуры. От вида косметики. Он смотрит на себя в отражающую поверхность. Его взгляд гаснет. — Дохлая крыса и то выглядит лучше. — Он, возможно, даже верит в эти слова. Мало видел в жизни дохлых крыс. «Ты очень красивый» — застревает где-то в горле с неприятным холодным воздухом. Не прокатит. И пока трясущиеся руки приближают помаду к обветренным губам, Джокер выплёвывает едкое: — Если дохлую крысу накрасить, она будет вполне себе ничего. Крэйн не слушает. Ставит обгрызанную помаду на середину нижней губы и старательно ведёт ей из стороны в сторону. Словно хирург ведёт скальпелем без права на ошибку. Помада следит красным, Джонатан следит за движениями с нескрываемым восторгом. Он не выходит за контур, старательно вырисовывает линии, долго возиться именно с нижней губой. Джокер, конечно, делает не так. Важна практичность, а не красота. Косой грим — это иногда даже очаровательно. Но не так очаровательно как чёткие, аккуратные линии. Холодные руки всё ещё трясутся. Но помада ложится ровно, и дешёвые масла идиотско-красного цвета выглядят красиво. Лучше, чем когда-либо. Кокетливое смущение. Такой цвет носят роковые женщины. Крэйн утирает с висков пот и осторожно закрывает помаду. Смотрит в собственное отражение. Фыркает, смеётся, восхищается. Почти тянется подушками пальцев, чтобы это всё стереть. — Знаешь, это как поужинать во французском ресторане. — Джонатан опускает руки. Тонкий слой помады лежит на его устах ярко и чётко. — Ты имеешь в виду, что эскортниц с таким оттенком трахают в туалетных кабинках дорогих ресторанов? — Джокер отворачивается. Запретный плод, наверное, тоже был красным. Цвет опасности, ярости и желания. Ничего нового. Старая помада, старый Крэйн и в их союзе ничего необычного. Но Джонатан старается поймать наглый взгляд шутника. Он расстроен шуткой и в трещины на его губах сползает помада. — Пошёл ты. — Джонатан опускает чёлку на лоб. Слипшиеся волосы ярко контрастируют с бледной кожей. Красный дополняет чёрный. — Французы очень любят готовить на сливочном масле. У помады текстура похожая. Любят бульоны и масло. Базовые знания о дорогущей кухне. Джокер вздыхает, восхищённо глядя на пухлые губы, покрытые алым. Эта помада пахнет вазелином и ванилью. Жирно и сладко. Отвратительно привлекательно. Джокер хочет обратиться на пудровое «принцесса», но заменяет кокетство жёсткой соломой: — Прости, Пугало, я никогда не был во французских ресторанах. Крэйн, всё ещё с помадой в руке, хватает бедную руку, что никогда не держала вилку в ресторане со звездой Мишлен. Джокер усмехается, обнаруживая, что у помады ещё есть острота. И острым кончиком он выводит на руке, которую совсем недавно покрывала полицейская тёплая куртка, собственное имя. Масляно и красно. Тонко и очень жирно. Его красивое имя самой дешёвой помадой на свете. Прохладные буквы падают на горячую кожу, как горячие тела расстрелянных обычно падают на холодный пол. — Джонатан. — Крэйн дописывает и не стесняется коснуться напряжённой руки губами. Красный поцелуй смазывает красную букву «н». — Зови меня Джонатан, когда я без маски. — Ты мне правила будешь устанавливать? Сам сорвал дело, припёрся пьяный, взял мою помаду. — Джокер смотрит на красные губы, как бык на красную тряпку. — И теперь хочешь, чтобы я называл тебя Джонатан, а не Пугало? — Да, хочу. — Безрассудство и отвага. Джонатан смеётся, гладит грубые шрамы слегка испачканными пальцами. — Поцелуй меня. Быка злит не красная тряпка. Быка злит то, что красная тряпка колышется. Джокера тоже злит не красный цвет помады. Но губы, на которые без проплешин она нанесена. Крэйн смазывает собственное имя на чужом запястье. Крепкой хваткой тянет Джокера на себя. Светит во все стороны помадой, показывая каждую грань её отвратительно пошлого цвета. Наклоняется ближе, но не целует. Пахнет вином и не пахнет кокаином, потому что кокс не пахнет. Ненавидит брать на себя ответственность за ошибки. Открывает губы, чтобы снова потребовать. Стонет, когда действия опережают его моление об этих действиях. Джокер забывается в этом масле на чужих губах. Пачкает шрамы помадой, впервые не из тюбика. Целует по щекам, по носу, по кадыку, пока глубокий голос, выходящий из красного рта, заливисто смеётся. Крэйн опускает глаза, цепляется руками за чужую толстую куртку, позволяет согреть себя под пальто. Одна рука, обхватившая талию, не сильно поможет. Бумажное пальто пропускает больше холода, чем Джонатан может поместить в себе тепла. Хрупкие пальцы утирают лицо. Хрупкое тело скользит по стене вниз. Опускается в снег, дрожит от смеха. Джокер всегда думал, что провожать закат мира будет весело. Это и вправду весело, но не ему. Когда мир умирает, отдавая свою нежную кровь закату — это красиво. Когда Джонатан падает на то дно, с которого не поднимаются, то дно, что будет первым предвестником конца — это грустно. И кожа со шрамов начинает болеть, потому что тянется вниз. — Я мобильник проебал. — Крэйн хватает бутылку из-под вина. Бьёт её небрежно, до розочки, и бросает на пол. Развлекается как может. Смеётся и не чувствует снега. Не чувствует, что давно уже промок. Не чувствует губ и мозгов. Он, наверное, ничего не чувствует к человеку напротив. — В дипломате, наверное. — Джокер отворачивается, вздыхает. Старается утереть с собственных губ собственную помаду, нанесённую не собственной кожей. — Вон валяется. Крэйн хмыкает, смотря на свою вещь. Дипломат, утопающий в тёплом снегу его не тревожит. Тревожит, наверное, мобильник, на который, наверное, ему должны позвонить. У Крэйна там один контакт, Джокер знает. Поэтому всегда звонит с разных телефонов. Снег неприятно холодит руки. Неправильная дезинфекция бактериями с неба. Джокер бросает растаявшую воду и наклонившись, берёт Джонатана за подбородок. Тот не справиться сам. Ему нужно помочь утереть помаду с зубов, помаду, похожую на алые брызги крови. Ровные белые губы сильно далеки от дёсен. Некоторые красные пятна — не помада. Наркотики плохо влияют на зубы. Зубы хрустят от прикосновений ногтей. Джокер убирает руки из чужого рта, Джонатан вздыхает так, как будто увидел счёт в кабинете у дантиста. Стёкла бутылки хрустят под ногами, когда Джокер опускается сесть рядом. Джонатан с красной помадой и остекленевшими глазами похож на чучело себя прошлого. Внешне идентичный, удача мастера-таксидермиста. А внутри пенополиуретан. Современный, спрятанный за запахами дорогих духов, вина, помады и холода. Но всё ещё пластмассовый. В голове хрустит от смеющегося прикосновения липких красных губ к щеке. Джокер старается улыбнуться, хотя бы ради того, чтобы смеяться в унисон. Чтобы проходящие вдалеке люди смотрели без страха. Чтобы колкие их взгляды укора выражали лишь ненависть к пьяным и отвратительным. Джонатан смеётся без причины, вновь и вновь испускает прерывистый истерический углекислый газ из своих лёгких. Этот цирк должен прекратиться. Надежды на успех, надежды на трезвость, на чувства. Там, под естественным швом красного рта — ничего. Для Джокера точно. И он такое же чучело, только набитое всяким мусором: ватой, целлофановыми пакетами, бумагой, опилками, глупыми надеждами, состоящими, видимо, из сахара, что склеивает мусор в подобие внутренностей. И ничего больше не радует, кроме его окрашенных губ и мысли, что таксидермисты собирают свои чучела на одном шкафу.