Глава 26. Чужие раны
13 июля 2026 г., 03:49
Время в этой бетонной коробке давно перестало быть измеримым.
Камера, ставшая его персональной преисподней, мало походила на Блок С, где когда-то держали Хана. Здесь всё было устроено не для временной изоляции, а для того, чтобы человек очень быстро понял своё место. Вдоль стены, друг над другом, крепились две металлические полки, слишком узкие и жёсткие, чтобы их можно было назвать койкой. По краям каждой были приварены широкие петли — достаточно прочные, чтобы продеть цепь наручников.
В первые дни Сынмина приковывали именно к ним. Запястья выворачивало, плечо ныло так, будто сустав медленно отделяли от тела, а каждое движение превращалось в отдельное наказание. Потом Чимин всё же убедил охрану, что пленник слишком слаб для серьёзного сопротивления. Наручники сняли, но свободы от этого не прибавилось. Просто теперь у Сынмина появилась возможность самому выбирать, в какой позе ему будет больнее дышать.
После допроса Сынмина больше не трогали.
Его не били, не вытаскивали из камеры, не задавали одни и те же вопросы до хрипоты. Его просто оставили там — среди голого бетона, тусклого света и тишины, в которой любое движение за дверью заставляло тело напрягаться раньше, чем разум успевал понять причину.
Так проходили сутки за сутками. Сынмин не знал, чего ждёт Юнги: нового допроса, удобного момента или ответа, который должен был сам созреть в нём, вместе со страхом и болью.
Чимин приходил раз в сутки — менял повязки там, где раны ещё кровили, проверял зрачки, слушал грудь и задавал сухие дежурные вопросы. Его почти всегда сопровождали. Иногда это был Хосок, превращавший каждый визит в пытку насмешками, иногда — Сокджин, и вот его молчание пугало куда сильнее.
«Позволь ему объясниться».
Фраза Джина свербела под черепом каждый раз, когда Ким-старший появлялся на пороге. Позволь объясниться. Отличная, мать её, мысль. Только что это изменит? Его оставили в живых не потому, что верили в невиновность, а потому что хотели вытащить остатки информации. Если они узнают, кто в действительности передал ему конверт, финал всё равно будет один. Сынмин погибнет — либо от рук Юнги, либо от рук человека, имя которого произнесёт вслух.
Тело затекло от долгой неподвижности. Парень попытался сменить позу, но тут же замер, скривившись от резкого спазма. Грудь была туго стянута бинтами, поэтому каждый вдох давался с трудом.
Точно подтвердить переломы без снимка Чимин не мог, но несколько рёбер вызывали у него слишком много подозрений. Во время осмотра он осторожно прощупал грудную клетку, заставил Сынмина сделать неглубокий вдох, а потом проверил живот, на котором проступили тёмные кровоподтёки.
«Сильные ушибы. Возможны трещины или переломы рёбер. И, скорее всего, обширная внутренняя гематома, — мрачно констатировал он. — Меньше двигайся. Будем наблюдать. Если откроется внутреннее кровотечение — ты труп».
С тех пор Ким жил с этим знанием. Каждый спазм, каждая волна тошноты, каждая внезапная слабость могли оказаться началом конца. Мысль, что смерть придёт не снаружи, не от пули и не от зубов мертвеца, а тихо, изнутри, заставляла воспалённый разум метаться по кругу.
Чтобы не сойти с ума, он снова и снова возвращался к прошлому, пытаясь найти тот самый момент, где всё окончательно пошло не туда.
Наверное, всё началось с дождя.
Ему было шестнадцать, когда он бросил школу и пошёл работать курьером. Нужно было кормить себя и бабушку — единственного родного человека, который у него оставался. Мать умерла, когда ему было десять. Отец исчез почти сразу после похорон, оставив ребёнка на старуху с больным сердцем и пустой квартирой. С тех пор Ким быстро усвоил простую истину: ждать помощи неоткуда.
В тот вечер он торопился с доставкой в элитный район. Скутер занесло на мокрой дороге, колесо скользнуло по масляной луже, и Сынмин, не справившись с управлением, задел бок припаркованного чёрного «Мерседеса». Удар вышел несильным, но зеркало разлетелось вдребезги, а на двери осталась заметная вмятина.
Из салона почти сразу вышел Чон Хосок.
Тогда Сынмин ещё не знал его имени. Не знал, что мужчина, лениво рассматривавший повреждённую машину так, будто перед ним была не проблема, а досадная мелочь, однажды станет одним из тех, перед кем ему придётся опускать глаза. Он лишь стоял под дождём, перепачканный грязью, и, заикаясь, объяснял, что это несчастный случай, что он всё возместит — только не сейчас, не сразу, потому что денег нет. Вообще нет.
Хосок молча сфотографировал его документы и кому-то позвонил.
Спустя несколько дней Сынмина пригласили «урегулировать ситуацию». Звонили не из страховой. Его вызвали в офис Мин Юнги — влиятельного предпринимателя, владельца машины и человека, который умел улыбаться так, что от этого хотелось тут же отступить к двери.
Юнги не кричал. Не угрожал напрямую. Он даже сказал, что судебное разбирательство с несовершеннолетним из-за такого пустяка его не интересует. Зато предложил способ отработать долг.
У него был племянник — Ян Чонин. Парень учился в хорошей школе, был слишком доверчивым, слишком открытым и, по словам Юнги, нуждался в «незаметном присмотре». Ничего сложного: быть рядом, докладывать об окружении, успеваемости, настроении, проблемах. Обычная забота старшего родственника, который не хочет давить на подростка напрямую.
Сынмин колебался. В словах мужчины чувствовалась фальшь, но Мин оказался дьявольски убедителен. Он знал о бабушке, о долгах, о пропущенной школе, о работе курьером, от которой у Сынмина уже тогда сводило спину. Он предложил списать долг, вернуть его в школу и оплатить лечение бабушки в частной клинике.
Кто бы отказался от такого предложения?
Вот и Сынмин не отказался.
Первые месяцы всё действительно выглядело безобидно. Он снова учился, ходил рядом с ничего не подозревающим Чонином, писал короткие отчёты и получал деньги, которых раньше не видел даже за месяц беготни.
Вскоре безобидная слежка понемногу стала обрастать поручениями, от которых становилось не по себе. Поначалу Сынмину передавали запечатанные конверты и велели отдавать их незнакомым людям в заброшенных промзонах, где даже случайные прохожие старались не задерживаться дольше необходимого. Позже на телефон стали приходить короткие сообщения с координатами и временем: приехать, забрать оставленную «посылку», не задавать вопросов и сразу исчезнуть. Лица этих людей Ким старался не запоминать, потому что инстинкт подсказывал: чем меньше он знает, тем дольше проживёт.
Однажды, приехав в загородный дом Юнги с очередным отчётом, Сынмин услышал в одном из гаражей глухие удары и приглушённые стоны. Он должен был пройти мимо. Должен был опустить голову и идти дальше. Вместо этого заглянул в приоткрытую дверь.
Чонгук избивал прикованного к стулу мужчину.
Размеренно. Без суеты. Почти лениво.
Юнги стоял неподалёку, курил и отдавал короткие распоряжения так спокойно, будто обсуждал поставку мебели. Тогда Сынмина впервые вывернуло прямо за углом. Он кое-как стёр с губ остатки рвоты, нацепил на лицо маску невозмутимости и передал папку Хосоку, стараясь не смотреть тому в глаза.
На базе Сынмин оказался только благодаря Айену. Юнги дал ему крышу над головой, еду, защиту и шанс пережить первые недели, когда за стенами рушился мир. Для большинства это было чудом, но для него это стало очередной ловушкой.
К тому моменту парень уже слишком хорошо понимал: люди, на которых он раньше работал, были не просто богатыми ублюдками с плохой репутацией. В отличие от тех, кто попал к Юнги после начала эпидемии, Ким уже знал больше, чем должен был. Он видел, как за чистыми коридорами, дисциплиной и красивыми словами о порядке проступает старая грязь. Эти люди не учились выживать заново. Они просто перенесли прежние правила в новый мир, где свидетелей стало меньше, а страх работал быстрее любых приказов.
Окончательно всё сложилось в одну картину, когда Сынмин случайно услышал разговор Хосока и Намджуна. Речь шла о поставках оружия, старых каналах сбыта, машинах, которых нужно было перегнать, и о «товаре», который следовало вывезти раньше, чем до него доберутся чужие.
В тот же вечер его привели в штаб.
В кабинете его уже ждали, а на столе лежал распечатанный кадр с камеры видеонаблюдения.
— Любопытство, Сынмин, — сказал Юнги почти ласково, — очень вредная привычка.
Никто не спрашивал, что именно он услышал. Никого не интересовали оправдания. Киму просто объяснили правила — спокойно, почти буднично.
Либо он держит язык за зубами, либо его история на базе закончится очень быстро и без лишнего шума.
С того момента парень работал на Юнги уже осознанно, хотя в действительно важные дела его не посвящали. Ему поручали переписывать списки выживших, сверять пропуска, переносить отчёты между штабом и охраной, отмечать, кто из группы Чана куда выезжал, когда возвращался и чем занимался. По сути, его сделали чужими глазами внутри собственной группы: он должен был слушать, запоминать, замечать лишние разговоры и докладывать обо всём, что могло заинтересовать Мина и его людей из ближнего окружения.
Жизнь превратилась в сущий кошмар. Парням из своей группы Ким не доверял: слишком многое теперь решали страх, слухи и чужая выгода. Чонину он не мог рассказать тем более. Младший боготворил Юнги, смотрел на него с почти слепой верой, и Сынмин слишком хорошо понимал: правда, сказанная не вовремя, может не спасти, а окончательно разрушить всё, что между ними ещё осталось.
Юноша понимал: чем дольше он позволяет младшему оставаться рядом, тем выше шанс, что однажды сам сорвётся и расскажет правду. Не всю, но хотя бы часть. Обрывками, в злости, в усталости, в очередной ссоре, когда молчать станет уже невозможно. А следом за правдой о Юнги всплывёт и его собственная грязь: слежка, отчёты, поручения, всё то, что Айен уже не сможет простить.
Именно поэтому он стал постепенно увеличивать расстояние между ними: отталкивал, уходил от разговоров, притворялся равнодушным, хотя каждое злое «да пошёл ты» от младшего потом возвращалось к нему ночью и отзывалось под рёбрами глухой, почти физической болью.
А потом был тренировочный зал — тот самый вечер, когда его холодность наконец довела Яна до отчаяния. Всё случилось слишком быстро: резкий толчок к стене, сбившееся дыхание, злой, почти болезненный поцелуй — и земля, ушедшая из-под ног.
Ким так и не понял, чего испугался сильнее: самого поцелуя или того, что на долю секунды искренне захотел на него ответить.
Теперь, распластавшись на металлической койке, он корил себя за молчание сильнее, чем за всё остальное.
За стеной раздался короткий электронный писк: кто-то приложил карту к считывателю. Несколько секунд замок молчал, будто проверяя право доступа, а затем внутри двери что-то негромко щёлкнуло. Тяжёлая створка плавно отворилась, и на пороге появился Чимин — в этот раз один, без привычного конвоя.
Сынмин отметил это, но виду не подал. Он продолжил лежать, упрямо глядя в потолок, пока мужчина не подтащил к койке расшатанный стул и не выложил из саквояжа стетоскоп и чистые бинты.
— Как самочувствие? — сухо спросил Пак, прикладывая ледяной металл к его груди.
Сынмин поморщился — и от холода, и от абсурдности вопроса.
— Жить буду. Или не буду. Вам-то какая разница?
Чимин промолчал. Его лицо не выражало никаких эмоций, и от этой бесстрастности юноше захотелось встряхнуть его, лишь бы увидеть хоть какую-то живую реакцию.
Закончив прослушивать грудную клетку, Пак помог ему сесть и начал аккуратно менять повязку.
— Где вы учились? — внезапно спросил парень, впиваясь взглядом в его лицо.
— Что?
— На врача. Где учились? Или такие, как вы, просто покупают дипломы в подворотне, чтобы потом штопать пленников в подвалах мафии?
— Сеульский национальный университет, — сухо ответил Чимин, смачивая марлевый тампон антисептиком. — Диплом не покупал.
— А интернатура?
— Центральный госпиталь Сеула.
— И как же такой перспективный врач оказался здесь? — Сынмин криво усмехнулся. — Тоже неудачно зеркало кому-то снесли?
На лице мужчины на миг дрогнула привычная непроницаемость. Совсем немного. Так быстро, что Ким мог бы списать это на мерцание лампы.
— Слишком длинная история. И не та, которую обсуждают с пациентом.
— Конечно. У всех здесь свои грёбаные скелеты в шкафу.
Снаружи снова раздался короткий электронный писк. Через секунду замок глухо щёлкнул, и дверь камеры плавно отворилась.
Сынмин резко поднял глаза — и на короткое мгновение внутри вспыхнула совершенно глупая, неуместная радость.
Айен.
Он пришёл.
Может, он узнал, что случилось, и пришёл помочь. Может...
Надежда умерла сразу же, как только Сынмин увидел его лицо.
В глазах парня не осталось прежнего тепла. Всё, за что Сынмин когда-то цеплялся, исчезло, уступив место презрению и боли — такой явной, что она ранила сильнее любых слов.
Позади, лениво опираясь плечом о стену, стоял Хосок. Он держал поднос с бутылкой воды и засохшим сэндвичем так, будто принёс не еду, а очередное напоминание о том, кто здесь заперт, беспомощен и полностью зависит от чужой милости.
— Ну что, навестил наконец своего дружка? — протянул Чон. — А я уж думал, ты до утра будешь в коридоре сопли на кулак наматывать.
— Помолчи, Хо, — не оборачиваясь, бросил Айен.
Чимин мгновенно поднялся, закрывая собой Сынмина.
— Чонин, ему нужен покой. Если ты пришёл только для того, чтобы...
— Я пришёл посмотреть в глаза тому, кто продал нас всех с потрохами, — перебил его парень.
Он сделал шаг вперёд, нарушая тишину гулким ударом подошвы о бетон.
— Той мрази, которая месяцами сливала информацию о базе, рейдах и маршрутах людям Хвана. И теперь, когда группа Чана молчит уже который день, я хочу услышать хоть одно, мать его, слово. Ты доволен?! Рад, что твои новые хозяева, возможно, уже перебили их всех?!
В камере стало так тихо, что Сынмин услышал собственный сдавленный вдох.
— Что ты сейчас сказал? — его голос предательски сел. — Группа не выходит на связь?
Айен горько усмехнулся.
— Будто ты в первый раз об этом слышишь.
Юноша достал из внутреннего кармана несколько глянцевых снимков и швырнул их на койку.
Фотографии веером разлетелись по металлической поверхности.
Сынмин замер. Он вновь попался в эту ловушку.
На первом снимке он стоял рядом с чужим автомобилем. Окно со стороны пассажирского сиденья было опущено, и Ким передавал внутрь запечатанный конверт. Лицо человека в салоне скрывала тень, но его поза, протянутая рука и знак людей Хвана на рукаве выглядели достаточно убедительно, чтобы снимок не нуждался в пояснениях.
На втором кадре тот же незнакомец наклонился ближе к открытому окну. Со стороны было видно, что он что-то говорил Сынмину. Угрожал, уточнял детали или отдавал приказ — фотография не давала ответа, и именно поэтому выглядела ещё хуже.
Айен смотрел на него с холодной ненавистью человека, которому наконец дали простое и страшное объяснение всех бед. В глазах младшего Ким не просто солгал. Он перешёл на сторону людей Хвана, выбрал собственные причины, собственную выгоду и даже не подумал, сколько жизней может разрушить этот выбор.
— Три недели назад, северный пригород, — отчеканил юноша. — В тот день ты был за рулём. Мы остановились около северного объезда, чтобы проверить один из супермаркетов. Ты предложил отогнать машину, чтобы её не было видно с дороги. Помнишь? Только когда мы вышли на точку сбора, ни тебя, ни машины там не оказалось. Тебя не было почти пятнадцать грёбаных минут. Я уже тогда подумал, что тебе плевать на всех. И, видимо, не ошибся.
Сынмин неотрывно смотрел на разбросанные по койке фотографии, а внутри поднималось тошнотворное, липкое чувство обречённости.
Это была та самая встреча. Первая и последняя.
Сокджин передал ему запечатанный конверт и велел в тайне от парней отвезти его человеку, который будет ждать перед северным объездом. Объяснение звучало почти буднично: старый внешний контакт, обмен сведениями о складе с оборудованием, возможность достать аккумуляторы и несколько упаковок редких медикаментов. Ничего, что касалось базы. Ничего о маршрутах, людях или расположении отеля.
Обычное поручение. Сынмин уже слишком привык к подобному, чтобы каждый раз задавать вопросы. Так его учили ещё до конца света, и эта привычка пережила даже апокалипсис.
Мужчина отдельно предупредил его: конверт не открывать. И Сынмин не открыл. За него всё сделал тот человек с фотографий.
Незнакомец распечатал конверт прямо при нём. Быстро пролистнув содержимое, он на секунду задержал один из листов так, что Ким успел увидеть на нём лицо Хёнджина. То была фотография парня, сделанная на базе в тренировочном зале.
Сынмин не сразу понял, что видит. Смысл происходящего дошёл до него с задержкой, будто сознание отказывалось складывать детали в одну общую картину.
Джин солгал ему.
— Он действительно у вас? — с подозрением спросил мужчина, подняв взгляд от снимка. — На базе?
Контакт ждал ответа.
За ними могли следить, а отступать было уже поздно.
Сынмин выдавил короткое «да» и ушёл оттуда с ощущением того, что его в очередной раз использовали.
Позже Сокджин сам нашёл его и без лишних объяснений предупредил: если Сынмин хоть кому-то расскажет о произошедшем, он сделает так, что это признание станет последним, что парень успеет произнести.
И парень молчал. Не выдал его даже под пытками, потому что это оставалось единственным способом протянуть чуть дольше. Пока Юнги не знал имени того, кто передал конверт, Сынмин всё ещё был нужен ему живым.
— Ты стоишь рядом с человеком Хвана и передаёшь ему конверт.
Ким дёрнулся, будто хотел подняться, но боль тут же пригнула его обратно к койке.
— Я не знал, что внутри, — выдавил он тише, стараясь не смотреть Айену в глаза.
— Но знал, кому отдаёшь.
Несколько секунд они смотрели друг на друга молча. Сынмин видел, как у младшего ходят желваки, как пальцы сжимаются в кулаки, будто тот из последних сил удерживает себя на месте.
— Нет.
— Не ври мне.
— Я не вру.
— Кто отдавал тебе приказы?! — не выдержав, Ян подался вперёд и схватил его за плечо, рывком поднимая с койки.
Боль резко прошила тело, выбив из лёгких короткий хрип. Сынмин болезненно поморщился, но не попытался вырваться. Юноша только поднял руку и слабо перехватил его запястье, не столько останавливая, сколько умоляя не давить сильнее.
— Кто приказал тебе работать на Хвана? — Айен посмотрел на него почти в упор. — Кто заставил тебя продать нас?!
— Я не сливал информацию о базе, — с трудом выдавил Сынмин. — Не передавал маршруты. Я не работал на Хвана. Клянусь тебе, всё было не так.
Младший издал короткий, почти безумный смешок.
— Не так? Конечно. У тебя ведь всегда всё «не так». Всегда есть какая-нибудь тайна, которую ты не можешь рассказать. Всегда кто-то другой виноват, только не ты.
Он вдруг перехватил его за горло.
Сначала лишь накрыл кожу горячими, дрожащими пальцами, будто сам проверял границу, за которой злость перестанет быть просто злостью. Сынмин замер. На мгновение ему показалось, что Айен отступит, уберёт руку, одумается. Но взгляд младшего потемнел, пальцы сомкнулись сильнее — и воздух в горле оборвался.
— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, — процедил юноша сквозь зубы. — Ты меня за кого всё это время держал? За тупого щенка? За идиота?
— Чонин, отпусти его, — резко сказал Чимин, но тот даже не повернул головы в его сторону.
Сынмин судорожно вцепился в его запястье. Ногти оставляли на коже багровые полосы, но хватка парня не слабела. Перед глазами поплыли цветные пятна, грудь сжалась от нехватки воздуха, а рёбра тут же отозвались резкой болью.
Хосок, всё ещё стоявший у стены, не вмешивался и лишь наблюдал за тем, чем всё закончится.
— Это... не то... чем кажется... — просипел Сынмин.
— Не то?! — голос Айена сорвался на крик. — Тогда скажи! Скажи мне имя, мать твою! Дай мне хоть одну причину не прикончить тебя прямо сейчас!
Сынмин смотрел в его лицо и чувствовал, как внутри что-то обрывается.
Вот она. Последняя возможность.
И теперь он точно не мог ею воспользоваться.
— Я не могу, — прохрипел юноша.
Айен замер.
Всего на секунду.
— Не можешь? — юноша коротко и зло усмехнулся. — Или не хочешь?
О резко отпустил его горло, и Сынмин рухнул обратно на койку, надрывно кашляя. Воздух с трудом вошёл в лёгкие, но каждый вдох тут же отдавался болью в груди и боку. Парень согнулся, инстинктивно прижимая руку к рёбрам, однако это не помогло: тело сотрясалось от кашля, а в животе тяжело пульсировала боль там, где Чимин подозревал внутреннюю гематому.
Увидев состояние юноши, Пак сразу шагнул ближе, но Айен выставил ладонь, не позволяя ему приблизиться.
— Знаешь, что самое дерьмовое? Я ведь правда тебе верил. Даже когда ты начал отталкивать меня, будто я заразный, я находил тебе оправдания. Думал: он запутался, боится, ему нужно время. Я ждал. Как последний идиот, ждал, что однажды ты придёшь и скажешь: «Йенни, прости, я всё объясню». А ты всё это время смотрел мне в глаза, держал рядом и просто нагло врал.
На глазах Кима выступили слёзы — от боли, от обиды, от унизительного бессилия перед человеком, которому он меньше всего хотел показывать свою слабость. Юноша часто заморгал, пытаясь удержать их, и с трудом поднял взгляд на Айена.
— Думаешь, у меня был выбор?
Младший смотрел на него несколько секунд, будто пытался решить, стоит ли вообще отвечать. Потом он медленно наклонился ближе.
— Теперь меня должны волновать твои проблемы? После всего того, что ты сделал? Ты был моим единственным другом. Единственным человеком, которому я мог рассказать всё, что угодно. А ты…
Он осёкся, резко отвернулся и провёл ладонью по лицу, будто пытался стереть с себя это унизительное признание.
— Йенни…
Айен тут же обернулся.
— Не смей, — прошипел юноша, и пальцы его снова сжались в кулак. — Не смей так произносить моё имя.
Сынмин замолчал, будто это короткое «не смей» ударило сильнее чужой ладони.
— Ты вообще не имел права приближаться ко мне, — Чонин сделал шаг назад, но взгляд не отвёл. — Не имел права делать вид, что я для тебя что-то значу.
— Ты значил, — сорвалось у Ким, прежде чем он успел остановить себя.
Айен смотрел на него так, будто тот только что ударил его ножом.
— Что?..
— Ты значил, — повторил парень уже тише, почти беззвучно. — Больше, чем должен был.
Лицо младшего дрогнуло. На долю секунды в нём проступил прежний Чонин — растерянный, почти испуганный, слишком юный для всей этой ненависти. Но он тут же отвернулся, будто сам испугался собственной слабости.
— Поздно, — тихо сказал он, отступая ещё на полшага. — Слишком поздно.
Сынмин с трудом заставил себя приподняться на локте. Горло саднило после чужой хватки, голос почти не слушался, но молчать сейчас было хуже.
— Твой дядя использует тебя, — произнёс он хрипло. — Как использовал Минхо. Как использовал меня. Как использует всех нас. Открой глаза, пока ещё можешь.
Ян побледнел. И именно потому, что слова снова задели за живое.
— Заткни свою пасть, предатель, — процедил он. — Я теперь всё знаю. Всё. И о Юнги, и о тебе. Раньше я был слепым идиотом, который верил каждому твоему слову. Теперь я знаю, кому точно можно верить.
Чимин наконец встал между ними, плечом оттесняя Айена от койки.
— Всё. Достаточно.
Парень медленно перевёл на него взгляд.
— Отойди.
— Нет, — голос мужчины дрогнул, но он не сдвинулся. — Он мой пациент. Если ты сейчас снова сорвёшься, у него может открыться внутреннее кровотечение. Ты хочешь, чтобы он умер прямо здесь? На твоих глазах?
Младший усмехнулся, но усмешка вышла пустой.
— Его уже не спасти. Какая разница, в каком состоянии этот кусок дерьма будет, когда его потащат наверх?
— Разница есть, — отрезал Чимин. — Я не позволю тебе его добивать.
— Ты правда думаешь, что можешь мне запретить?
Хосок, наконец решив, что спектакль пора заканчивать, оттолкнулся от стены и положил ладонь Айену на плечо.
— Хорош, малой. Не давай волю рукам раньше времени. Успеешь ещё. Пойдём.
Айен отступил не сразу. Ещё несколько секунд он смотрел на Кима — зло, пристально, будто хотел запомнить его именно таким: разбитым и униженным. Сломанным.
Первым к двери подошёл Хосок. Он приложил карту к считывателю, дождался короткого писка и только тогда отступил в сторону, пропуская юношу в коридор. Уже на пороге мужчина обернулся, бросил на Чимина предупреждающий взгляд и вышел следом за младшим.
Сынмин остался на койке, всё ещё пытаясь отдышаться. Воздух проходил через саднящее горло с трудом, каждый вдох цеплял рёбра и отдавался тупой тяжестью в животе. Он хотел сесть, но тело не слушалось: плечо горело, бок сводило, а перед глазами ещё плавали мутные пятна.
Пальцы Пака легли ему на подбородок.
— Голову подними.
— Пошёл ты…
Голос вышел сиплым, сорванным, совсем не похожим на то, как Сынмин хотел бы звучать перед человеком, который только что видел его унижение. Он попытался отвести взгляд, но Чимин удержал его за подбородок, не позволяя снова опустить голову.
— Сейчас не время, — сдержанно ответил мужчина. — Просто дыши. Медленно.
Он подождал, пока парень сделает первый неровный вдох, а затем осторожно убрал пальцы и осмотрел шею, на которой уже проступали первые багровые пятна.
— Будет больно глотать, — Пак чуть наклонил голову, проверяя следы от пальцев. — Говорить тоже. Ничего смертельного, если не начнётся отёк.
— Как утешительно.
Чимин молча достал из сумки маленький пузырёк, смочил марлю и приложил к шее юноши. Холод быстро сменился жжением, неприятным и почти отрезвляющим.
Повторный осмотр занял всего несколько минут. Пак коротко прощупал рёбра, задержался на животе и нахмурился сильнее, но вслух ничего не сказал. Затем он собрал инструменты, застегнул сумку и направился к двери.
Уже у самого выхода мужчина замер, будто всё-таки не смог заставить себя уйти молча.
— Я зайду завтра. Постарайся поесть и не делай глупостей.
Сынмин слабо усмехнулся.
— Поздно советуете.
— Тогда хотя бы не делай новых.
Чимин приложил карту к считывателю. Дверь с коротким писком разблокировалась, и мужчина вышел, оставив после себя только запах антисептика и слабое эхо шагов в коридоре.
Сынмин остался один.
Он лежал неподвижно, глядя в потолок. Внутри поднялась такая тёмная волна отчаяния, что юноша на мгновение перестал понимать, где заканчивается боль в избитом теле и начинается другая — душевная, куда более страшная, потому что её нельзя было ни перебинтовать, ни заглушить лекарствами, ни переждать до следующего утра.
***
Скрестив руки на груди, Хосок уже второй час наблюдал, как Чонин избивает боксёрскую грушу. — Локоть ниже, — лениво бросил он. Парень не ответил, только снова ударил — резко, зло, вкладывая в движение больше силы, чем техники. Чон едва заметно поморщился. — Я сказал: локоть ниже. Ты открываешь бок так, будто сам просишь туда врезать. Дверь распахнулась с таким грохотом, что у входа дрогнула металлическая стойка с перчатками, и несколько потрёпанных бинтов соскользнули на пол. Чонгук вошёл в зал, на ходу стряхивая с волос дождевую воду. Куртка мешком висела на его плечах, с рукавов на пол падали редкие капли, а под глазами темнели следы бессонницы. При этом взгляд у мужчины был почти весёлым — слишком живым, слишком голодным для человека, который должен был выглядеть уставшим. Хосок сразу помрачнел. — Выглядишь как дерьмо, — сказал он. Чонгук усмехнулся и, не торопясь, стянул с плеч мокрую куртку. Ткань тяжело шлёпнулась на скамью, оставив на дереве тёмное пятно. — И тебе добрый вечер. Соскучился? Хосок не улыбнулся. Его взгляд скользнул по лицу капитана, задержался на слишком блестящих глазах, затем опустился к дрожащим пальцам. — Ты опять под чем-то? — А ты опять задаёшь вопрос, на который не хочешь знать ответ. — Юнги узнает — прикончит тебя. — Босс сейчас занят, — Чонгук шагнул ближе, но остановился прежде, чем это расстояние стало бы откровенным вызовом. — А ты, Хо, мне не мать и не проповедник. Хосок сжал челюсть, однако отвечать не стал. Вместо он этого перевёл взгляд на Айена. Парень замер у груши. Грудь тяжело вздымалась после долгой тренировки, бинты на руках потемнели от крови и пота, но от снаряда он так и не отошёл. Чонгук тоже заметил его. — А это что у нас? — протянул он, обходя Хосока. — Новый наследник тренируется? Прелесть какая. — Не трогай его, — тихо сказал Хосок. Мужчина остановился всего в паре шагов от Чонина и поднял ладони, будто показывая, что не собирается делать ничего плохого. — Да я же и не трогаю, — улыбнулся он шире. — Пока что. Капитан медленно обошёл юношу по кругу, оценивая его стойку. От него пахло табаком, мокрой кожей и чем-то химическим — резким, неприятно сладким, от чего воздух рядом с ним казался тяжелее. — Бьёшь со злостью, — сказал он, остановившись сбоку. — Но злость сама по себе ничего не стоит. Без цели она просто жрёт тебя изнутри и делает предсказуемым. Айен сжал кулаки, и свежая кровь снова проступила сквозь бинты. — Мне не нужны твои советы. — Конечно не нужны. — мужчина усмехнулся, будто именно такого ответа и ожидал. — Тебе же все всё только должны: брат должен защищать, дядя — хвалить, Сынмин — смотреть в рот. А когда мир внезапно оказывается не таким удобным, маленький Айен идёт и лупит грушу, чтобы хотя бы на минуту почувствовать себя мужчиной. Чонин резко развернулся. — Заткнись. Мужчина чуть наклонил голову, рассматривая его с ленивым интересом. — А ты заставь. — Гук, — в голосе Хосока прозвучало предупреждение, но капитан лишь поднял руку. — Спокойно. Я просто помогу парнишке. Юнги ведь хочет, чтобы он научился. Он снял часы, бросил их на соседнюю скамью и вышел на маты. Напротив Айена Чон остановился слишком расслабленно, почти небрежно, будто заранее знал, что серьёзной угрозы перед ним нет. — Давай. Попробуй. Ян смотрел на него исподлобья, тяжело дыша после долгой тренировки. — Боишься меня? — едва заметно улыбнулся мужчина. Парень раздражённо стиснул зубы. — Ещё чего. — Тогда бей. Первый выпад был быстрым, но слишком очевидным. Чонгук ушёл в сторону всего на полшага, позволяя кулаку рассечь воздух, и легко толкнул юношу в плечо. Айен качнулся, но удержался на ногах. — Ещё. Чонин ударил снова. Джеб, кросс, попытка зайти сбоку — движения становились резче, злее, но не точнее. Чон уклонялся лениво, почти скучающе, и каждый раз оказывался ровно там, где удара уже не было. Он не бил в ответ, не спешил, только заставлял парня промахиваться, тратить силы и злиться всё сильнее. — Ты слишком громко думаешь, — сказал он, в очередной раз уходя от удара. — Перед каждым выпадом у тебя на лице написано: «Сейчас я покажу». Не покажешь. Ян резко выдохнул и снова бросился вперёд. На этот раз капитан даже не стал отступать. Он перехватил его запястье, коротким движением развернул корпус и подставил бедро. юноша потерял равновесие почти мгновенно: пол ушёл из-под ног, воздух сорвался с губ, и в следующую секунду он рухнул на мат, больно ударившись корпусом. — Поднимайся, — мужчина посмотрел на Яна сверху вниз, всё с той же спокойной, раздражающей улыбкой. Дождавшись пока парень снова примет стойку, Чон наконец начал отвечать. Не жестоко. Не в полную силу. Пока ещё нет. Он бил коротко и точно: в корпус, когда Айен слишком широко раскрывался; по плечу, когда тот замахивался без защиты; подсекал ногу, стоило парню перенести вес чуть раньше, чем нужно. Каждый удар был не столько наказанием, сколько напоминанием: ты открыт, ты спешишь, ты злишься — значит, уже проигрываешь. Юноша снова бросился вперёд, но капитан ушёл от атаки и легко шлёпнул его раскрытой ладонью по затылку. — Подбородок ниже. Чонин резко развернулся и ударил сбоку, но кулак снова прошёл мимо. — Ноги шире, — спокойно добавил капитан, отступая на шаг. — Ты сам себя сейчас уронишь. — Заткнись. — Не-а. Чонгук улыбнулся краем губ и снова обошёл его по кругу. От этого спокойствия Айен злился только сильнее. Его удары становились быстрее, резче, но вместе с этим теряли точность: плечи зажимались, дыхание сбивалось, а каждый следующий выпад выдавал себя раньше, чем успевал стать опасным. — Вот об этом я и говорю, — произнёс мужчина, легко уходя от очередной атаки. — Тебя даже бить толком не нужно. Достаточно надавить на нужное место — и ты сам начнёшь разваливаться. — Пошёл ты. — Смотри-ка. Вот теперь ты уже больше похож на свою семью. На слове «семья» Чонин едва заметно дёрнулся, но Чонгуку этого хватило. — Больно слышать? — он склонил голову набок. — Ничего. Привыкай. Твои родственнички тебе многого не объяснили, так что это придётся сделать мне. Хосок едва заметно напрягся. — Гук. — Да тихо ты, — бросил капитан. — Мы же тренируемся. Он снова перевёл внимание на Айена. — Запомни простую вещь. Если человек предал тебя один раз — он сделает это снова. Если лжёт тебе в лицо — будет лгать, пока ты сам не заставишь его заткнуться. А если кто-то знает твою слабость и пользуется ею, значит, слабость нужно вырвать с корнем. Иначе она однажды тебя сожрёт. Юноша стоял напротив него, сжимая кулаки так сильно, что свежая кровь снова проступила сквозь бинты. До этого он злился открыто, почти безрассудно, но теперь в этой злости появилась опасная тишина. Чонгук сразу заметил эту перемену и, конечно же, ударил туда, где уже треснуло. — Минхо тоже так смотрел, когда его ломали, — сказал он тише. — Злой взгляд, упрямая морда, гордости выше крыши. Только, в отличие от тебя, он хотя бы не скулил. Айен ударил сразу. Не думая. На этот раз Чонгук не успел уйти полностью. Кулак прошёлся по его скуле — вскользь, не сильно, но достаточно, чтобы голова капитана чуть дёрнулась в сторону. В зале на секунду стало тихо. Мужчина медленно коснулся щеки пальцами, провёл ими по покрасневшей коже, будто проверяя, не выступила ли кровь, и снова посмотрел на Айена. Его улыбка тут же изменилась. В ней больше не было ленивой насмешки — только холодное, почти довольное предвкушение. — Ну вот, — произнёс он почти ласково. — Наконец-то проснулся. Дальше он перестал играть. Первый удар в живот сложил Айена пополам. Второй пришёлся в плечо, заставляя его отступить на шаг. Чонгук двигался резко, грязно, уже не как наставник, а как человек, привыкший ломать сопротивление до того, как оно успеет стать опасным. Он не калечил, но каждый выпад был рассчитан точно: сбить дыхание, лишить равновесия, заставить ошибиться и снова показать, кто здесь держит контроль. Айен пытался отвечать. Один раз почти достал. Второй раз успел закрыться. На третий Чон перехватил его руку, выкрутил за спину и рывком вжал его лицом в мат. Плечо сразу же прострелило болью до самых пальцев. — Слушай внимательно, щенок, — произнёс капитан ему на ухо. Голос звучал тихо, почти спокойно, и от этого становилось только хуже. — Ты не Минхо. И никогда им не станешь. Он был бешеный, упрямый, но в нём был хребет. А в тебе пока только привычка ныть и ждать, что кто-нибудь придёт и сделает всё за тебя. Ян попытался дёрнуться, но мужчина лишь сильнее прижал его к мату. — Прекращай строить из себя того, кем ты не являешься. — Пусти… — Что-что? — Чонгук чуть наклонился ближе. — Я не расслышал. — Пусти, ублюдок! Капитан надавил ещё сильнее. Сустав опасно хрустнул, и юноша резко втянул воздух сквозь зубы. — Заруби себе на носу: никто тебя не пожалеет. Ни я, ни Юнги, ни твой братец, который, и себя-то жалеть толком не умел, не то что кого-то ещё. Хочешь выжить и по-настоящему чего-то добиться — перестань вести себя как избалованный ребёнок. Людей ломают не удары. Удары — всего лишь инструмент. Ломает момент, когда человек наконец понимает: никто не придёт. Ни брат, ни дружок, никто. И тогда остаётся два варианта: лечь и сдохнуть или стать тем, кого боятся, а после уже брать своё. — Ты стал таким? — выдавил из себя Айен, чувствуя во рту металлический привкус крови. В глазах Чона промелькнуло что-то тёмное, старое, давно застоявшееся внутри, — не боль, скорее ярость, которой так и не дали выхода. — А ты как думаешь? Хосок бесшумно оказался рядом и положил ладонь Чонгуку на плечо. — Всё. Отпусти. — Я ещё не закончил. — Закончил, — голос мужчины стал холодным. — Ты сейчас сломаешь ему руку. Юнги не просил делать из него инвалида. Капитан обернулся. Несколько секунд они с Хосоком молча мерились взглядами, и в этой паузе дождь за окнами показался особенно громким. Наконец Чонгук недовольно хмыкнул и с явной неохотой разжал пальцы. Айен же остался лежать на мате, жадно хватая воздух. — Жалкий вид, — бросил мужчина, поднимаясь. Хосок присел рядом и хотел помочь парню сесть, но тот резко сбросил его руку. — Сам. — Как хочешь, — Чон выпрямился и задержал на парне оценивающий взгляд. — На сегодня хватит. Чонгук уже натягивал куртку, когда Хосок подошёл к нему ближе и понизил голос: — Ты перегнул. Капитан поправил воротник, не сразу отвечая. — Он должен понять своё место. — Его место определяет Юнги, не ты. — Но Юнги то хочет видеть зверя, — на губах мужчины появилась короткая, неприятная улыбка. — А зверей не гладят, Хо. Их бьют, пока они не перестают скулить и не начинают бросаться на того, на кого им укажут. — Главное, чтобы однажды он не бросился на тебя. — Пошли, — Хосок повернулся к Айену, всё ещё сидевшему на мате. Когда дверь за ними закрылась, Чонгук ещё несколько секунд стоял посреди зала, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Потом он медленно выдохнул, подошёл к окну и достал из кармана маленький пакетик. За стеклом темнел двор, размытый дождём и редкими бликами дежурных прожекторов. Капитан насыпал немного белого порошка на ноготь и втянул его, прикрыв глаза. Напряжение в теле постепенно ослабло. Плечи чуть опустились, дыхание выровнялось, а на губах снова появилась прежняя улыбка — спокойная, почти довольная. — Злость без цели — пустой шум, — пробормотал он, глядя на собственное отражение. — Но цель можно подсказать. Достав второй маленький пакетик, мужчина повертел его между пальцами. — Ну что, щенок, посмотрим, научишься ли ты кусаться или так и будешь скулить у чужих ног.***
Коридоры расплывались перед глазами длинными серыми полосами. Где-то хлопнула дверь, снизу донеслась приглушённая брань, потом короткий глухой удар — то ли кто-то снова сцепился в столовой, то ли охрана привычно «успокаивала» очередного недовольного. В другой день эти звуки показались бы фоновыми, но теперь каждый смех, каждый окрик раздражали, потому что мир продолжал жить, пока самого Айена выворачивало наизнанку. После бросков Чонгука плечо ныло так, будто сустав до сих пор держали на излом. Рёбра отзывались при каждом вдохе, на внутренней стороне предплечья темнели следы чужих пальцев, а на костяшках проступали свежие ссадины. Айен поймал себя на том, что машинально сжимает и разжимает руку, снова вспоминая, как под его пальцами бился пульс Сынмина. Остановившись посреди коридора, он с силой прижал ладонь к стене. Нет. Не думать. Не вспоминать. Но воспоминание всё равно просочилось сквозь запреты: горячая кожа под пальцами, хриплый вдох, отчаянная попытка ослабить хватку, багровые полосы от ногтей на запястье. И взгляд. Чёртов взгляд, в котором, кроме лжи, было что-то ещё — страх, вина и та невозможная фраза, которую Ян теперь ненавидел сильнее любых оправданий. «Ты значил». — Заткнись. Собственный голос прозвучал хрипло и жалко, будто принадлежал кому-то другому. Добравшись до комнаты, Айен захлопнул за собой дверь и повернул замок. Дрожащими пальцами он стянул через голову мокрую от пота футболку и бросил её прямо на пол в маленьком коридорчике. Следом туда же полетели штаны. Почти не отдавая себе отчёта в движениях, парень прошёл в ванную. Свет резко вспыхнул, болезненно ударив по глазам. Ян зажмурился и выругался сквозь зубы. Голова болела уже несколько дней: сначала тупо, где-то в затылке, потом сильнее, волнами расходясь к вискам. Включив воду, он плеснул себе в лицо раз, другой, третий. Холод не помог. Капли стекали по щекам, срываясь с подбородка в раковину, а отражение в зеркале всё равно выглядело чужим: покрасневшие глаза, сухие губы, синяк на скуле, тёмные круги под глазами. Осторожно коснувшись плеча, Айен поморщился. — Слабый, ничтожный, — прошептал он своему отражению. Минхо сейчас сказал бы, что он выглядит как идиот. Минхо. Имя обожгло. Старший брат всегда знал больше, чем говорил. Он редко объяснял, чаще просто ставил перед фактом: туда не ходи, этого не трогай, с этими не связывайся, тебе лучше не знать. Айен ненавидел это до дрожи — его молчание, запреты, привычку закрывать собой любую правду, прежде чем младший успевал хотя бы протянуть к ней руку. Хуже всего было то, что даже злясь, Айен всё равно верил: брат делает это ради него. А потом оказалось, что и за этой заботой прятались тайны. Сынмин тоже скрывал слишком многое. Они оба по-своему решали, что Айену можно знать, а что нет. Оба прятали правду за молчанием, недосказанностью и уверенным «так будет лучше». И каждый раз всё сводилось к одному: его снова оставляли в стороне, будто ребёнка, которого достаточно погладить по голове и сказать: «Не лезь. Тебе нельзя. Тебе лучше не знать». Ударив кулаком по плитке рядом с зеркалом, парень шумно выдохнул. Боль вспыхнула в сбитых костяшках, но облегчения не принесла. Наоборот — он только сильнее напомнила о том, как мало он на самом деле контролирует. К горлу подкатила тошнота — не только от боли, но и от голода. За последние дни он почти ничего не ел: еда застревала в горле тяжёлым комом, вызывала отвращение, но желудок всё равно сводило болезненными спазмами, будто тело упрямо требовало хоть какой-то заботы, даже если сам Айен давно перестал её заслуживать. «Чонгук был прав?» Мысль возникла внезапно и тут же показалась мерзкой. Нет. Нет, этот кусок дерьма не мог быть прав. Ян терпеть не мог капитана за грязную, отвратительную логику, спрятанную в каждом слове, — за то, что от неё не получалось просто отвернуться и сделать вид, будто она его не задела. «Людей ломает момент, когда они понимают, что никто не придёт». Айен сжал край раковины сильнее. А кто пришёл к нему? Минхо? Нет. Минхо всегда уходил первым, оставляя после себя закрытую дверь, короткий приказ не лезть и ощущение, что младший снова оказался недостаточно взрослым, чтобы знать правду. Сынмин? Он с самого начала был лжецом. Стоял рядом, смотрел в глаза, позволял верить себе — и всё это время носил в себе столько чужих приказов и тайн, что теперь Ян уже не понимал, где в их прошлом была правда, а где хорошо сыгранная роль. Юнги? Айен зажмурился. Дядя пришёл. Он всегда приходил: после смерти родителей, после каждого провала, после любого унижения, когда казалось, что весь мир смотрит на него как на бесполезного младшего брата Ли Минхо. Юнги не отворачивался от него, не называл обузой. Он принимал Айена таким, какой он есть, и не требовал невозможного — только верности. Тогда почему от этой мысли теперь становилось ещё хуже? Резко отвернувшись от зеркала, Айен залез под душ и повернул вентиль до упора. Ледяная вода ударила по коже, выбивая из груди рваный вдох. Ему нужна была эта отрезвляющая боль — хоть что-то, способное перебить пульсацию в висках, дрожь в руках и ненавистное ощущение собственной слабости. Прижавшись лбом к кафелю, он стоял неподвижно, позволяя воде стекать по телу. Пот, грязь, запах зала — всё уходило в слив тонкими тёмными дорожками. Но следы чужих слов не смывались. Перед глазами снова возник Сынмин: бледный, хрипящий, с этим проклятым «ты значил», которое Айен всё равно не мог вытравить из головы. После всего, что Ян узнал о нём, любовь будто выжгло до основания, оставив после себя презрение и ненависть. Он хотел, чтобы Ким ответил — за каждую ложь, за каждое предательство, за каждую секунду, когда позволял ему верить, будто между ними было что-то настоящее. Эта мысль впивалась глубже злости. Она жгла горло, пульсировала в кончиках пальцев, которые до сих пор помнили, как бился чужой пульс под его хваткой. Айен хотел не просто извинений. Он хотел разложить Сынмина на этой голой койке, вжать его в холодный металл, хотел вцепиться в его губы до крови, до солёного привкуса, чтобы парень наконец захлебнулся той же болью, которую Ян носил в себе все это время. Он хотел увидеть, как Ким наконец перестанет играть в безразличие, когда привычная выдержка рассыплется в пыль, а вместо неё останется только отчаяние и паника. В этой фантазии Сынмин был полностью в его власти — без права на бегство и без права отвести взгляд. Ян хотел услышать, как он молит его о прощении, как просит остановиться. В этом было что-то почти одурманивающее — власть, от которой кружилась голова. Айен больше не хотел просить, ждать или доказывать свою ценность. Теперь он хотел только брать. Грубо. Жадно. Без спроса. Выключив воду, юноша вышел из душа. Не вытеревшись как следует, он накинул полотенце на бёдра и вышел из ванной. — Блять... Холодные капли стекали по разгорячённой коже, но внутри всё горело — желание пульсировало под кожей, не давая ни секунды покоя. Сегодня Утром Юнги вызвал его в штаб и без лишних вступлений бросил: — Хочешь доказать мне, что действительно чего-то стоишь? Сынмин твой. Разговори его любым способом. Если сможешь — я закрою глаза на всё, что ты с ним сделаешь. Но результат должен быть. Хосок покажет тебе его камеру — сходи поздороваться. Теперь, стоя посреди комнаты со сбитым дыханием и жаром внизу живота, Айен наконец понял, что именно он мог бы сделать с Сынмином, чтобы выбить из предателя всю правду, чтобы проучить его раз и навсегда. Стук в дверь резко вырвал его из размышлений. Сначала юноше показалось, что это очередной раскат грома, но звук повторился — короткий и настойчивый. — Какого хрена? Кто там? Подойдя ко входу, Айен прильнул к глазку. Коридор был пуст. Выждав несколько секунд, он прислушался, а затем медленно повернул замок и приоткрыл дверь. Никого. Только у порога лежал белый бумажный конверт. Ян наклонился и поднял его. Внутри оказались короткая записка, три белые таблетки в маленьком прозрачном пакетике и серая пластиковая карта с синей полосой. Карту он узнал сразу. Это был ключ от нижнего блока, от камеры, где держали Сынмина. «Вижу, ты мучаешься. Головная боль — штука неприятная. Эти таблетки помогают. Не терпи. Даже в наше время нужно следить за здоровьем. Карта пригодится — мало ли, захочешь проведать старого друга.». Юноша сжал пакетик в пальцах. Боль в голове вспыхнула так остро, что перед глазами на мгновение потемнело. — От головной боли, значит… — криво усмехнулся парень. Он плотно закрыл за собой дверь, вернулся в комнату и бросил конверт на стол. Вытряхнув одну таблетку из прозрачного пакетика, парень повертел её между пальцами, словно ещё мог передумать, но всё же положил на язык и запил водой из бутылки, стоявшей на тумбочке. Горечь ударила почти сразу — резкая, химическая, с неприятным меловым привкусом, который не исчез даже после нескольких глотков. Около минуты ничего не происходило. Всё та же боль в висках, всё то же ноющее плечо, всё та же пустота под рёбрами. Пять минут. Семь. Десять. Он уже успел подумать, что таблетки — просто пустышка, подсунутая кем-то ради издёвки, когда мир вокруг вдруг начал меняться. Сперва отступила головная боль, затем отпустило плечо. Напряжение, до этого сидевшее в мышцах тугим узлом, медленно поползло вниз, сменяясь приятной лёгкостью. А вот возбуждение никуда не делось — только усилилось. Айен медленно выдохнул. Ему стало лучше. Гораздо лучше. Слишком хорошо для обычной таблетки. — Неплохо. Снаружи снова послышался раскат грома. Все мысли ушли на второй план. Осталась только одна — спокойная и пугающе простая: теперь у него был ключ от камеры Сынмина, а значит, всё, что ещё недавно оставалось только тёмной фантазией, можно было воплотить уже сегодня ночью.***
Чимин методично перебирал расходные материалы, сверяя остатки с журналом учёта и откладывая в сторону всё, что уже нельзя было использовать. Пальцы двигалась почти автоматически: за последние дни усталость въелась в тело настолько глубоко, что даже короткий сон на кушетке больше не приносил облегчения. Записав последнюю строку, он отложил ручку и потёр глаза. Теперь база сходила с ума даже ночью. Люди срывались из-за воды, очереди в столовой или слишком громко захлопнутой двери. В медблок приходили не только с разбитыми носами и рассечёнными бровями, но и с ножевыми ранениями. Чимин зашивал, промывал, вправлял, ругался, снова зашивал и с каждым днём всё чаще ловил себя на мысли, что эти люди не лучше мертвецов за периметром. Феликса не было, и Чимин мысленно обещал прибить его голыми руками, если тот всё-таки вернётся живым. «Если вернётся». Заставив себя оборвать эту мысль, Чимин потянулся к следующему лотку. Дверь тихо скрипнула. Вздрогнув, мужчина сжал скальпель раньше, чем успел осознать собственное движение. В дверном проёме стоял Сокджин. Мокрые волосы прилипли ко лбу, ветровка потемнела от дождя, а напряжённое лицо сразу дало понять: ночной визит не был случайным. — Ты один? — Как видишь, — Чимин медленно опустил руку со скальпелем. — Феликс в отъезде, а остальные предпочитают являться сюда только тогда, когда уже истекают кровью. Ким бесшумно прикрыл за собой дверь и повернул ключ в замке. Проследив за этим движением, Пак настороженно прищурился. — Если ты пришёл рухнуть мне под ноги с каким-нибудь ранением, сначала сними обувь. Пол я сегодня уже мыл. — Нам нужно поговорить. — О, прекрасно. Чимин положил скальпель на край стола и откинулся на спинку стула, хотя расслабленным при этом не выглядел ни секунды. — Обожаю разговоры, после которых кто-нибудь обычно получает пулю в затылок. Сокджин поднял палец к губам. — Тихо, — едва шевеля губами, произнёс он. — Не здесь. Раздражение мгновенно сменилось холодной настороженностью. Отвернувшись, Ким медленно прошёл вдоль стены, словно изучал шкафы с медикаментами. Затем открыл один из них и нарочито громко переставил несколько флаконов. — Намджун просил проверить остатки спирта, — уже обычным голосом сообщил мужчина. — В штабе опять недостача по спискам. Чимин моргнул, однако почти сразу понял правила внезапно начавшейся игры. — Передай Намджуну, что, если он ещё раз заберёт спирт «для нужд охраны», я лично зашью ему рот без обезболивания. — Запишу как официальный ответ. Говоря это, Джин едва заметно кивнул на потолок. Взгляд Чимина скользнул выше — к вентиляционной решётке. Ничего особенного: старый металл, тень между пластинами, пыль по краям. И всё же по спине пробежал холод. Прослушка, камера или обычная паранойя — на этой базе любая из версий звучала одинаково правдоподобно. Сняв с полки металлический лоток, Сокджин бросил в него несколько пустых флаконов и коротким жестом велел следовать за ним. Чимин выключил настольную лампу, поднялся со стула и, прежде чем выйти из кабинета, машинально бросил взгляд на запертую дверь. В небольшую стерилизационную за медблоком они прошли молча. Старый автоклав у стены гудел настолько громко, что заглушал даже дождь за окном. Открыв кран до упора, Джин дождался, пока вода с шумом ударит в глубокую металлическую раковину, и только после этого повернулся к врачу. — Мы должны уходить. Несколько секунд Пак молча смотрел на него, пытаясь понять, не ослышался ли, а затем коротко, безрадостно рассмеялся. — Уходить? Куда? В лес к мертвецам? Или ты наконец нашёл портал в другое измерение? — Почти. К людям Хвана. Смех оборвался. Чимин медленно выпрямился. — Ты серьёзно? — Серьёзнее некуда. — К Хван Чансону? — Пак подался вперёд, понизив голос, хотя шум воды и так надёжно съедал слова. — К человеку, который враждует с Юнги и при первой возможности сдерёт с нас кожу просто за компанию? — У меня с ним сделка. Проведя ладонью по лицу, врач устало прикрыл глаза. — Напомни, когда это преступные группировки начали славиться честными сделками? — Когда нарушение сделки становится менее выгодным, чем её выполнение. Чимин убрал руку от лица и посмотрел на него уже без насмешки. — Что ты ему обещал? — Его дочь, — ответил Джин после короткой паузы. — Йеджи. И компоненты вакцины. Пак застыл. — Ты, видимо, действительно выжил из ума, — медленно произнёс он. — Где ты собираешься её искать? — Её не придётся искать. Она здесь, на базе. На минус третьем этаже. — Какого чёрта? Сокджин сжал край раковины пальцами, но голос сохранил ровным: — Доступ туда есть у Юнги, Намджуна, Хосока, нескольких людей внутренней охраны и у меня. — Как она вообще оказалась у Юнги в заложниках? — По сути, не только она. Чимин нахмурился. — Что это значит? — Хёнджин и Йеджи — оба дети Хван Чансона. — Хёнджин тоже?.. — Да. — Да ты издеваешься надо мной. Сделав шаг в сторону, Чимин упёрся ладонью в стену, словно тесная стерилизационная внезапно стала ещё меньше. — Как? — Позже, — отрезал Джин. — У всего есть причины, и сейчас у нас нет времени разбирать каждую из них. — Да Господи боже мой, — Пак нервно усмехнулся и тут же зло мотнул головой. — Это просто какой-то сумасшедший дом. — Чимин... — Не хочешь отвечать — ладно. Тогда другой вопрос. Как ты собираешься достать компоненты? Сегодня Юнги приказал их изъять. У меня больше нет к ним доступа. — Знаю. — Тогда какого хрена ты обещаешь Хвану то, чего у тебя нет? — Потому что изначально компоненты были страховкой, — спокойно пояснил Сокджин. — Главным условием сделки всегда оставалась Йеджи. Если группа Чана добралась до Ичхона в полном составе, вопрос с препаратами можно будет решить иначе. — Подожди... Ты сказал: «если группа Чана добралась до Ичхона»? Сокджин медленно выдохнул. — Да. Прежняя усталость исчезла из голоса Пака почти полностью. — Ты, мать твою, всё это время знал, что с ними и куда они действительно пропали? — Я передал Хёнджину координаты места встречи. Люди Хвана должны были забрать их в Ичхоне. — И ты обо всём этом молчал? — А что я должен был сделать? Рассказать тебе за ужином? — Например! — Чтобы ты случайно проговорился кому-нибудь? — Джин впервые повысил голос, но тут же взял себя в руки. — Или начал вести себя ещё подозрительнее рядом с Юнги? Чимин резко отвернулся. — Не говори мне, — процедил мужчина, глядя в стену, — что и Феликса ты подтолкнул сбежать. — Я создал возможность, — ответил Сокджин. — Решение он принял сам. Не знаю, что именно Ликс увидел или услышал, но, когда он решил уехать вместе с ними, я не стал мешать. — Как благородно. Чимин повернулся к нему с такой злой усмешкой, что на мгновение стал похож не на врача, а на человека, который сам вот-вот полезет в драку. — Ты обрёк меня на несколько дней ада. Спасибо, Ким Сокджин. Очень заботливо. — Я пытался увеличить шансы тех, кто ещё мог выбраться. — А остальные, по-твоему, должны просто остаться здесь и ждать, пока Юнги решит, кого следующим пустить под нож? — Нет. Сокджин поднял на него глаза. — Именно поэтому я здесь. Что-то в его голосе заставило Чимина замолчать. — Моим условием было забрать несколько человек, — продолжил Ким. — Ты. Йеджи. Сынмин. Айен. Все уходят со мной. — Айен?! Да ты издеваешься... Ты вообще видел, что с ним происходит? — Чимин шагнул ближе, уже не пытаясь скрыть раздражение. — Он верит Юнги больше, чем самому себе. Если узнает о побеге, доложит наверх раньше, чем ты закончишь объяснять ему план. Я ещё могу понять, почему ты хочешь вытащить Сынмина и Йеджи. Но его? На лице Джина промелькнула тень. — Потому что он ещё ребёнок, которого ломают у нас на глазах. — Этот «ребёнок» сегодня едва не задушил Сынмина. — Я знаю и об этом. Айен опасен, я это понимаю, но он ещё пока не потерян. — Ты уверен? — Нет. Прямой ответ выбил из Пака следующую реплику. Джин выдержал паузу, затем добавил тише: — Но если оставить его здесь, Юнги сломает его окончательно. Чимин отвернулся. Шум воды бил по ушам, но не перекрывал воспоминание: пальцы Айена на горле Сынмина, хриплый вдох, и синяки, которые завтра станут ещё темнее. — Как ты собираешься убедить его уйти? — наконец спросил он. — Никак. — Что? — Он не узнает о побеге заранее. — Джин... — Я сам займусь Чонином. — И что вообще это значит? Сокджин выдержал его взгляд. — Это значит, что к моменту, когда всё начнётся, он либо пойдёт со мной добровольно, либо не сможет помешать. Паку не понравился ответ. Совсем. — Чёрт бы тебя побрал, — пробормотал он, медленно проводя ладонью по лицу. — Допустим, я временно сошёл с ума и готов слушать дальше. Какой план? Джин бросил быстрый взгляд на часы. — Через три дня. В двадцать три пятьдесят. — Почему именно тогда? — Пересменка наружного караула начинается без десяти двенадцать. Первая группа уже сдаёт посты, вторая только расходится по секторам. После пропажи Чана людей добавили, но порядок смены не изменили. На несколько минут связь между постами становится медленнее. — Несколько минут, — повторил Чимин. — Обнадёживает. — Другого окна не будет. Оттолкнувшись от раковины, Сокджин подошёл ближе. — Через главные ворота мы не выйдем. Периметр усилен, машины проверяют, а после полуночи любое движение транспорта согласовывают со штабом. Поэтому охрану нужно заставить смотреть в другую сторону. — И как ты собираешься это сделать? — Взрывами. Пак медленно моргнул. — Прости. Мне показалось, ты сказал «взрывами». — Тебе не показалось. — Ты окончательно спятил. — Не внутри здания, — сразу уточнил Джин. — Два малых заряда снаружи. Первый — у распределительного щита возле восточной подстанции. Второй — у старого генераторного блока в хозяйственной зоне. Этого хватит, чтобы охрана решила, будто кто-то пытается ударить по периметру. — И ты уверен, что не разнесёшь половину базы? — Я не полезу к топливу, боеприпасам или несущим конструкциям. Мне нужны только сбой питания и паника, а не братская могила. Чимин недоверчиво прищурился. — Ладно-ладно, продолжай. — После первого взрыва основное питание просядет. Резерв должен подхватить нагрузку автоматически, но я заранее выведу из работы один из блоков синхронизации. Часть системы уйдёт в аварийный режим. — То есть двери заклинит? — Большинство — да. Они не откроются настежь, наоборот, встанут в блокировку. Поэтому нам и нужны аварийные ключи. Достав из внутреннего кармана серую карту и небольшой металлический ключ, Сокджин положил их на край раковины. Чимин посмотрел на предметы так, словно перед ним лежал готовый смертный приговор. — Что это? — Карта технического доступа. Она проведёт тебя через служебный сектор минус второго этажа. Механический ключ нужен для аварийной лестницы и двери между нижними уровнями. После сбоя электроники часть замков встанет в блокировку, но пожарные выходы нельзя оставлять полностью зависимыми от системы. Пак коснулся ключа большим пальцем, однако брать его не спешил. — Откуда это у тебя? — Лучше не спрашивай. — Ненавижу, когда ты так говоришь. — Поэтому говорю только в особых случаях. Чимин всё-таки забрал карту и ключ, но сунул их в карман не сразу. Несколько секунд он держал их в ладони, чувствуя холод металла. — Теперь слушай внимательно, — сказал Джин. — В двадцать три сорок ты спускаешься к Сынмину. — Под каким предлогом? — Ночной осмотр. После того, что сегодня устроил Чонин, никто не удивится. Лицо Пака помрачнело. — В этом ты прав. — До взрыва веди себя как обычно. Осмотри его. Подготовь к побегу. Как только питание упадёт и камеры погаснут, выводишь Сынмина из камеры. — Он едва ли сможет стоять на ногах. — Значит дашь ему стимулятор. — Нет. Ответ прозвучал настолько резко, что Сокджин осёкся. — Чимин... — Я сказал нет, — Пак ткнул пальцем в сторону двери, будто Сынмин находился прямо за ней. — У него предположительно сломаны рёбра и обширная гематома. Я до сих пор не могу исключить медленное внутреннее кровотечение. Если разогнать ему пульс и давление, он может рухнуть ещё до лестницы. — Тогда что ты предлагаешь? — Обезболивающее в минимальной рабочей дозе. Зафиксирую грудную клетку настолько, насколько это вообще имеет смысл, и попробую поставить его на ноги. — Попробуешь? Пак смерил его мрачным взглядом. — Я врач, Джин, а не Иисус. — Как скажешь, тебе виднее. Как только выйдете из камеры, следуйте по служебному коридору нижнего блока, — Сокджин заговорил медленнее, позволяя запомнить каждое слово. — Не возвращайтесь к главной лестнице. Наверняка там останется несколько человек, чтобы охранять вход. — Тогда куда? — За щитовой есть техническая дверь. Карта откроет внешний замок. Дальше будет узкий коридор для обслуживающего персонала. Дойдёте до конца, свернёте направо и упрётесь в аварийную лестницу. Нахмурившись, Чимин мысленно восстановил план нижнего уровня. — Я видел эту дверь. — Вот через неё и спуститесь. Лестница ведёт на минус третий, но основной выход там заблокирован электронно. На площадке будет металлическая дверь без маркировки. Её откроешь этим ключом. За ней короткий технический проход, он выводит прямо к сервисному шлюзу восточного крыла. — То есть мне нужно протащить едва живого Сынмина вниз по лестнице? — Чимин произнёс это медленно, будто давал Джину шанс услышать, насколько безумно звучит его собственный план. — Один пролёт. — Ах, всего один, — Пак криво усмехнулся и крепче сжал карту между пальцами. — Тогда никаких проблем. Джин проигнорировал сарказм. Уголок его рта дрогнул, но улыбкой это назвать было трудно. — Я приду к тому же шлюзу с другой стороны. — С Йеджи? — уточнил Чимин, уже мысленно представляя себе этот маршрут: темнота, сбой питания, раненый Сынмин на плече и где-то впереди ещё одна истощённая заложница. — Да. За несколько минут до взрыва спущусь на минус третий под предлогом проверки закрытого сектора. Когда питание ляжет, заберу её и выведу через техническую галерею за насосной. — Да уж, звучит многообещающе, — мужчина сухо усмехнулся, бросив взгляд на дверь стерилизационной. — А что насчёт камер? — Раньше были. Их сняли из-за постоянных помех от оборудования. Остались два датчика открытия дверей, но при сбое они потеряют связь с центральной системой. Чимин покрутил свою карту между пальцами. — Я до сих пор не понимаю, как мы выйдем с территории. Зачем нам встречаться у шлюза? — За ним аварийный узел. Оттуда начинается путь к тоннелю. — Куда?! — К Тоннелю. — Конечно... Как я сразу не догадался. — Под базой есть аварийный выход, — продолжил Сокджин. — Юнги учёл его ещё при строительстве: на случай облавы, рейда конкурентов или осады. Вход располагается под восточным крылом, ход идёт около километра под склоном и выходит в старый дренажный коллектор за линией периметра, у заброшенного водозабора в лесу. — А если его затопило? — Чимин нахмурился. — Дожди идут почти без остановки. — Полностью — вряд ли. Тоннель проложен выше основной дренажной линии, а в нижней части есть водоотвод. Но воды по щиколотку или по колено я бы ожидал. — Прекрасно. Особенно для Сынмина. — Я не говорил, что будет легко, — тихо ответил Джин. — Ты вообще пока не сказал ничего обнадёживающего. На этот раз Джин едва заметно усмехнулся. — У коллектора нас будут ждать люди Хвана. — Если они вообще придут. — Придут. Они будут ждать тридцать минут, Чимин. Не больше. Хван не оставит людей в пределах базы Юнги на всю ночь. Если мы не выйдем к точке вовремя, группа уйдёт. — Какая трогательная вера в организованную преступность. Пак посмотрел на часы, затем снова на карту в своей руке. — Сколько времени ты отводишь нам от взрыва до тоннеля? — Пять-семь минут до шлюза. Ещё две на аварийный узел, если ничего не заклинит. — А если заклинит? Сокджин выдержал его взгляд. — Тогда импровизируем. — Вот теперь я окончательно спокоен, — Чимин сжал ключ в кулаке так сильно, что пластик неприятно впился в кожу. Несколько секунд он молчал, прокручивая в голове маршрут: камера Сынмина, служебный коридор, аварийная лестница, металлическая дверь без маркировки, шлюз. Слишком много мест, где всё могло пойти не так. И слишком мало времени, чтобы исправить ошибку. — Ты так и не сказал, что будет с Чонином, — напомнил он. Джин отвёл взгляд. Этого короткого движения оказалось достаточно, чтобы Пак напрягся сильнее. — Я займусь им до взрыва. — Как? — Заранее выведу его в восточное крыло. — Под каким предлогом? — Чимин прищурился. — Юнги. — Поясни. — Скажу, что дядя хочет видеть его внизу. Сейчас Чонин пойдёт на имя Юнги куда угодно. Я приведу его в техническую комнату рядом с аварийным узлом и попробую поговорить. — А если не получится? Пауза вышла слишком долгой. — Тогда он встретит нас там же без сознания. — Ты хочешь, чтобы я подготовил седативное? — Да. За дверью медблока внезапно дёрнули ручку. Оба замерли. — Док! — из коридора донёсся приглушённый голос. — Ты там? Открывай. Рука болит, спать не могу. Пак нервно обернулся к выходу. Сунув карту и ключ в карман халата, он быстро вышел в основной кабинет. — Я занят! Приходи утром. — Утром?! Мне нужно сейчас! — А мне нужно поспать хотя бы два часа, но, как видишь, чудес не происходит. Ручку снова дёрнули. Раздражение на этот раз изображать почти не пришлось. — Док, открой! — Я сказал — утром. У меня инвентаризация медикаментов. Если сломаешь дверь, я лично доложу Юнги, что ты сорвал учёт запасов. Очень хочу посмотреть, как ты будешь объяснять ему, зачем ломился ночью в запертый медблок. За дверью стало тихо. Чимин чуть склонил голову, прислушиваясь. — Да пошёл ты, — наконец буркнул боец. — И тебе спокойной ночи. Выждав пока тяжёлые шаги стихнут в коридоре, мужчина вернулся обратно в стерилизационную. — Ты понимаешь, что будет, если твой план не сработает и нас поймают? — Да. — Нас не просто убьют. — Я знаю. — Тогда почему ты такой спокойный? Впервые за весь разговор Пак заметил, насколько тот на самом деле устал. Не просто вымотался, не просто не спал. Сокджин выглядел человеком, который слишком долго нёс на себе чужие тайны и теперь наконец перестал искать путь назад. — Потому что паника ничего не изменит, — ответил Джин. — А вот один лишний неверный шаг изменит всё. Чимин отвёл взгляд первым. — Господи, дай мне сил... — Три дня, — напомнил Сокджин, убавляя воду до тонкой струи. — Веди себя как обычно и не лезь на рожон. — И держать рот на замке? — Особенно это. Пак раздражённо закатил глаза и тяжело вздохнул. — Иногда мне кажется, что ты слишком долго общался с Намджуном. — Не переживай. У нас всё получится. — Когда люди говорят такое перед побегом, обычно всё летит к чёрту. — Тогда будем считать, что я ничего не говорил. Джин перекрыл воду и прошёл в кабинет. Прислушавшись к звукам снаружи, он отпер дверь и бесшумно выскользнул в коридор. Чимин, проводил его угрюмым взглядом. Три дня. Всего три дня, чтобы морально подготовиться к предстоящему побегу. Или три дня до того, как Юнги узнает обо всём и похоронит их всех по частям.
