Долгий путь домой

      Мерно тикали старинные часы, висящие над камином. Тихо посвистывал закипающий на плите пухлый чайник. С шелестом блуждал по гостиной прохладный ветерок — настоящее благословение в жаркий летний день. Сквозь распахнутое настежь окно доносились обрывки фраз прохожих, смех гуляющей ребятни, пение птиц. В просачивающихся сквозь узорчатый тюль лучах солнца, вальяжно развалившись кверху лапами, нежился полосатый кот. В просторной гостиной, залитой тёплым светом, играла музыка. Из небольшой, порядком пообтëсавшейся шкатулки доносилась незатейливая мелодия, под которую, застыв в изящном пируэте, кружилась фарфоровая танцовщица. За огромным обеденным столом, обложившись учебниками и конспектами, сидела девочка и что-то увлечённо записывала в толстую тетрадь. Время от времени она замирала, заворожённо рассматривая статуэтку и едва сдерживая рвущееся наружу желание вскочить и пуститься в пляс. Однако лежащее напротив в томном ожидании эссе и медленно, но верно ползущие к цифре двенадцать стрелки на часах усмиряли пыл и вынуждали вновь и вновь брать перо в руку. И девочка, вдоволь налюбовавшись танцовщицей, возвращалась к работе. Она намеревалась поскорее закончить, поэтому каждая новая строчка выходила всё более косой и дугообразной.       Настроение у Рины было замечательным. Хотелось прыгать и петь от переполняющего душу восторга и ощущения абсолютного счастья. Оно и понятно: столь долгожданный праздник, как день рождения, случается лишь раз в году. А уж такая знаменательная дата — целых десять лет — и вовсе раз в жизни. Уже почти совсем взрослая. По этому случаю она как следует принарядилась: достала из шкафчика самое своё красивое платьице — голубое, с ажурным воротничком и рукавами-фонариками; кое-как усмирила каштановые кудри, которые убрала в две длинные косы с лентами; нацепила подаренные родителями на прошлый новый год башмачки на вечно сползающие с тощих ножек гольфы; даже немного подкрасила губы позаимствованной в период отсутствия матушки помадой для завершения торжественного образа. На руке неизменно красовался браслет — цепочка из чистого серебра со сложным плетением. Его Рина получила на свои первые именины и очень им дорожила, нося как оберег.       И хотя родители, которые запланировали на этот день что-то очень интересное, должны были вернуться только к полудню, девочка не расстраивалась. Всё-таки в красивой одежде и учиться приятнее.       Радостный смех за окном на мгновение привлёк её внимание, и она из чистого любопытства осторожно выглянула наружу, стараясь остаться незамеченной. Ребята из соседнего квартала снова играли в догонялки под окнами и о чём-то переговаривались друг с другом. Тот, что поменьше, светленький, отчаянно пытался удрать от несущегося во весь опор друга, а девочка с красным шарфом то и дело отвлекала внимание на себя, чтобы дать младшему возможность оторваться от преследования. Это простое, незамысловатое развлечение так и манило присоединиться. Хотелось выйти, познакомиться (хотя в этом не было необходимости, потому что имена ребят Рина выучила уже наизусть из-за частого пребывания их здесь) и поучаствовать. Но, увы, покидать дом без сопровождения родителей было строго-настрого запрещено, да и в целом лишний раз показываться на глаза посторонним. Почему — девочка не знала, а они не спешили посвящать её в причины.       Даже в собственный день рождения отлынивать от учёбы не дозволялось. Да и не вышло бы — всё-таки матушка была по профессии педагогом. Поэтому задала написать до её возвращения целый реферат об окружающих их Стенах с подробным анализом причин возведения, а сама направилась на приём к доктору Йегеру. Рина подозревала, что причиной столь частых встреч с врачом стал сильно округлившийся за последнее время живот, но на все вопросы родители лишь смущённо улыбались и давали неясные, полные загадок ответы про каких-то птиц. Отец ушёл на работу ещё до рассвета, пообещав отпроситься у начальника и вернуться как можно скорее. И в томном ожидании девочка без конца поглядывала на часы, сгорая от нетерпения.       Она знала, что в городе проходила ежегодная ярмарка, на которую их семья выбиралась нечасто, ввиду постоянной занятости отца или его же намеренного нежелания туда идти по причинам, что старший не хотел озвучивать дочери. Рина знала, что на неё всегда приезжали артисты из далёкой столицы и показывали весёлые представления. Будет много торговцев со всех районов стен, что зазывно кличут к разноцветным прилавкам; на каждом углу можно угоститься яблоками в хрустальной глазури или вкуснейшими конвертиками с яйцом и луком, а ещё для ребятишек устанавливают ленточные карусели и огромные качели на несколько мест в форме птиц. Рина мельком видела, как взрослые раскачивали их столь сильно, что визжавшие от восторга и ужаса дети, казалось, доставали до небес. Девочка страшно хотела присоединиться к всеобщему веселью, но в те моменты, когда такая возможность-таки выдавалась, отсутствие среди незнакомых лиц друзей и природное стеснение лишь заставляли пальцы сильнее сжимать отцовскую шею, а ласковые материнские уговоры едва не доводили до слёз.       «Ну ничего, милая», — приговаривала с улыбкой мама, поглаживая её по волосам. — «Вот появиться у тебя братик или сестрёнка, и будет уже не так страшно».       Рина успокаивалась, утирая мокрые красные глаза, и согласно кивала. А ведь и вправду — с братом будет намного спокойнее и веселей. Жаль только, что младший и это ей придётся его защищать. Ну да это не беда. Главное, что они будут вместе. А сестрёнка… Рина научила бы её играть в куклы и красиво наряжаться. А ещё – танцевать. Ох, как Рина любила танцевать!       Чтобы дочка не расстраивалась, папа хватал малышку на руки и подбрасывал высоко вверх, сажал на плечи и катал, словно настоящий скакун. Крошечная и такая хрупкая, что, казалось, от любого неосторожного движения могла переломиться пополам, она вмиг забывала о печали и принималась просить ещё, заливисто хохоча. Но то были детские игры. Сегодня же (а Рина была уверена, что родители первым делом поведут её на городскую площадь) она намерена была исполнить свою маленькую мечту и, совладав с собственной робостью, хотя бы пальчиком коснуться пушистых белоснежных облаков, что плыли по бескрайнему лазурному небосводу, подгоняемые ветерком. Чудесный день.       Оглушительный грохот и последовавшая за ним волна, от которой, казалось, пошатнулся город, выбили почву из-под ног. Рина свалилась на пол вместе со стулом, чудом избежав участи быть задавленной тяжёлым обеденным столом, и успела отползти в тот самый момент, когда огромный шкаф с отцовской коллекцией книг упал на место, где она только что сидела. Послышался звук бьющегося стекла — потрескались стёкла в рамах и зеркале, побилась вся посуда. Из горла вырвался сдавленный писк. Она зажмурилась, постаралась прикрыть лицо руками, но несколько крупных осколков-таки оставили свой след на лбу и щеке. Кожу обожгла заструившаяся кровь.       Едва не закричав от вида торчащей из-под мебели кошачьей лапки, Рина бросилась было помогать несчастному зверьку, но проклятый шкаф, погрёбший пушистого друга, не поддавался. Истерика медленно охватывала каждую клеточку тела. Слёзы струились по щекам, застилая взор. Девочка хотела было броситься к двери, чтобы выбежать на улицу, попросить кого-то о помощи, но послышавшиеся по ту сторону полные ужаса и боли крики заставили её в оцепенении замереть посреди гостиной. Земля и правда тряслась. Или во всём виновата пробившая дрожь? Рина не знала ответа. Она обеспокоенно вскинула глаза на покосившиеся, но всё ещё каким-то чудом висящие над камином часы, перевела полный надежды взгляд на виднеющуюся сквозь погруженную в полумрак прихожую входную дверь и медленно, борясь со сковавшим всё тело оцепенением, поковыляла к окну. Голова кружилась, саднил затылок. Перед глазами летали разноцветные искорки. Рука, на которую пришлось приземлиться, тянула, горела изнутри, и двигать ей выходило с трудом. Нехорошо.       Рина опасливо выглянула из-за занавески, силясь увидеть происходящее снаружи, но кроме клубов пыли, что плотной пеленой застилала всё вокруг, из-за чего сложно было рассмотреть даже соседние дома напротив, ничего не обнаружила. Глядела долго, не моргая, чтобы ничего не упустить. Сейчас, когда она совсем одна, страх неизвестности ощущался особенно ярко. Хотелось закричать что есть мочи, чтобы родители услышали и прибежали, приголубили, пообещали, что всё непременно будет хорошо. Но какой-то частью своей души девочка чувствовала, что такого не случится. На улице кричали взрослые. А уж если они испытывали такой дикий ужас, то видно пришла большая беда.       Что делать дальше, Рина не имела представления. Совсем одна она определённо пропадёт. А без родителей она никому на всём белом свете не нужна. Ощущение полной беспомощности перед лицом неизвестности отзывалось болью в груди. Трясущиеся колени подогнулись, и девочка безвольно опустилась на пол, зажала ладонями уши. Только бы не слышать происходящего снаружи ужаса, только бы не слышать собственных ужасающих мыслей, в которых её родители…       Когда домой влетела белая от ужаса матушка и, заперев на засов входную дверь, принялась впопыхах собирать вещи, Рина не перестала бояться. Однако в охваченной паникой душе вспыхнул огонёк надежды — один из родителей здесь, он защитит и успокоит. Но осознание отсутствия отца быстро его погасило, оставив после себя колючий мороз. Думать о дурном не хотелось, но мрачные мысли неумолимо ползли в голову.       — Мама, что случилось?! Мама, а где… — Рина хотела было задать вопрос, но женщина быстро её прервала, кинув суровый и преисполненный отчаянием взгляд и приложив палец к губам. Вертевшийся на языке вопрос вмиг развалился на несвязные слова.       Она хромала на левую ногу, ступала очень тяжело, оставляя за собой кровавые следы. Дышала часто и поверхностно, словно не могла до конца насытиться кислородом. Иногда замедлялась, наклонялась вперёд и хваталась за живот, болезненно корчась. Её сосредоточенное лицо напоминало высеченную из камня маску — ни толики лишних эмоций. Но в больших ореховых глазах блестели слёзы. Быстро, не проронив ни единого слова, они собрали вещи: какие-то документы, тёплую одежду, немного еды и спрятанные под половицей деньги. Перед самым выходом матушка быстро прижала к себе Рину, уткнувшись той в макушку и шепча что-то бессвязное. Они взялись за руки и распахнули дверь.

***

      В тот день, когда Шиганшина пала, обратившись в залитые кровью руины под натиском множества голодных гигантов, возглавляемых Колоссальным титаном, Леви вместе с оставшимися разведчиками, которых после крайней вылазки едва ли набралось бы и три десятка, расквартировывался в одном из домов сто одиннадцатого разъезда, находящегося на Южном тракте — главном пути, ведущем в Трост. Ни о каком отдыхе капитан не смел и мечтать: временная передышка была дана им не из альтруистических побуждений высшего руководства и заботе о солдатах, а лишь затем, чтобы они как можно скорее зализали раны и явились с отчётностью на ковёр. Жирные чиновники, так и грезящие мечтами об устранении Разведкорпуса благодаря «естественному сокращению численности» или же путём расформирования подразделения, опять будут ехидно скалить зубы, с неприкрытым наслаждением листать папки с рапортами: тонкую, практически невесомую «Достигнутые цели» и тяжеленную «Потери», и упражняться в издевательских комментариях к излагаемой информации. Как-то раз Аккерман вынужден был присутствовать на подобном акте унижения и ещё раз участвовать в чём-то подобном не собирался: сдерживать внутренний порыв отрезать зазнавшимся министрам их поганые языки было выше его собственных сил. Посему Леви искренне восхищался Эрвином, которого командующий Шадис частенько брал с собой «набираться опыта», и уж точно не завидовал столь горестной участи.       И если унизительного бичевания со стороны высших чинов он мог избежать, то скрыться от утомительной писанины, требующей до мельчайших подробностей зафиксировать всех убитых лично им и его отрядом великанов, в деталях отчитаться о действиях собственных бойцов, включая доскональный анализ причин и следствий потерь, и, конечно же, составить список всего пришедшего в негодность снаряжения, указав количество, не имел права. Хотелось послать всё к чёртовой матери, завалиться прямо так — в грязной одежде и нечищеных сапогах — на постель и спать до упора несколько суток, чтобы позволить натруженному до судорог телу хоть немного восстановиться. Но это — непозволительная роскошь для человека его положения. Посему, выпив несколько чашек крепкого чая с мятой, Леви решил ограничиться только горячей ванной, чтобы смыть с себя грязь, усталость и кровь — не титанов, товарищей.       Опустившись в наполненную мыльной, чуть остывшей водой бадью, Леви с облегчением вздохнул. Терпкий, горьковатый аромат трав перебивал запах потного тела и металла, щекотал нос и расслаблял. Приятное тепло заставило кожу покрыться мурашками. Налитые свинцом мышцы болели и ощущались столь неподъёмно тяжёлыми, что, влети сюда целая орава людоедов, Аккерман даже при всём желании бы подняться не смог. Головная боль, что не отпускала последние несколько дней до чёрных кругов перед глазами и пульсировала в висках, потихоньку начала отступать, чему мужчина был несказанно рад. Как же мало нужно для счастья, когда вся твоя жизнь — сплошное нескончаемое сражение.       И наслаждаться заветными минутами покоя следовало как можно скорее, потому что в любой момент они могли быть прерваны либо внезапно появившейся новой задачей, требующей вмешательства капитана, либо собственными же мрачными мыслями, которые зарождались в голове, стоило ему остаться наедине с собой, и поселяли внутри такую тягостную тоску и безысходность, что решение сброситься со стены Мария казалось наилучшим. Размышления о собственной жизни и месте в ней, которые мужчина держал под чётким контролем на заданиях и не обращал внимания, будучи погруженным в кучу бумажной волокиты, обретали свободу и начинали роиться, сея в сердце сомнения и неясную, необъяснимую тревогу.       Вылазка, несмотря на все возложенные надежды и, как показалось сперва, вполне успешную реализуемость, окончилась полным провалом в череде неудач, и отделаться от мысли, что всё могло быть иначе, действуй они осторожнее, без того отчаянного напора и с должным пониманием своих реальных возможностей, капитан просто не мог. Стоило ему закрыть глаза, как пред взором появлялись изувеченные, распотрошённые, обезображенные до неузнаваемости тела бойцов, что ещё недавно тренировались под строгим, не терпящим лодырничества контролем Аккермана, сидели с ним у костра и с воодушевлением рассказывали о собственных мечтах и планах на светлое будущее без стен и бесконечной угрозы в виде кровожадных людоедов, были живы и не хотели погибать в вонючих пастях великанов. А теперь все они лежат там, на чужбине, и плоть их жрут дикие звери. Никогда больше они не увидят родной дом, семью и того счастливого будущего, к которому стремились и которое ещё больше стало походить на прекрасный, но несбыточный морок. Они, разведчики, играли со смертью в рулетку… Вот только в барабане из восьми отделений пустым было лишь одно. И как бы Леви ни старался привыкнуть к гибели соратников, как бы ни пытался спрятаться за бронёй циничности и отринуть собственные эмоции и выжигающее изнутри чувство вины, что тяжёлым камнем висело на шее, так и не смог до конца смириться с этой безжалостной реальностью даже спустя столько лет.       Смерть — давняя заклятая подруга любого солдата, с которой он встречается чаще, чем с собственным отражением в зеркале. Однако принять её капитан так и не смог. Осознать её вечное молчаливое следование за ними — да, но не принять. И каждый раз, когда он видел гибель товарищей или слышал об этом от других, словно получал отрезвляющую пощёчину. В голове возникал вопрос — когда же она придёт за мной и потребует расплачиваться за все загубленные неверными решениями души? И неужели такой, как он, заслуживал жизни больше тех бравых ребят, что гибли по его вине? Каждый раз на очередной миссии он мысленно прощался с жизнью и готовился принять свою участь. Но она всё никак не наступала.       Леви всегда был реалистом: привычка смотреть на мир трезво и без прикрас зародилась и взошла на подкорке в тот самый момент, когда единственный человек, который любил его беспрекословно и искренне, ушёл навсегда, не сумев оправиться после болезни. Тогда через боль и слёзы пришло осознание, что судьба непредсказуема и жестока. Она не подчиняется законам человеческого мира и действует хаотично. Ей нет дела до того, каким был человек при жизни и как много благих дел он успел совершить. Она способна забрать праведника и пощадить грешника. И каким же несправедливым это казалось Аккерману по сей день.       Леви считал себя дрянным человеком, недостойным отбросом общества и подонком. Раньше он даже не задумывался о тяжести своих поступков — в момент, когда он, несчастный, потерянный, брошенный всеми, словно подбитый бродячий щенок, остался один на один с безжалостным миром, ему некогда было задумываться о морали и правильности собственных действий. Он с раннего детства вынужден был сражаться за право жить. Вступление в Разведкорпус словно обелило его перед самим собой, позволило выйти из беспросветной мглы и встать на истинный путь, а потеря близких людей и вовсе стала своеобразным искуплением, но лишь на время: чем старше он становился, тем отчётливее ощущал, что настоящая расплата ждёт его впереди. От самого себя не скрыться под непробиваемой бронёй холодного и резкого, как лезвие бритвы, командира взвода и капитана Разведкорпуса Леви Аккермана.       Но снова и снова ему удавалось выходить сухим из самых безвыходных ситуаций. Вот только какой ценой… Злосчастная судьба определённо имела на Леви свои собственные планы и каждый раз давала ему шанс. Недавно миновала уже четверть отведённого ему века (недостижимая цифра для разведчиков), и мужчина всё чаще задавался вопросом, что он есть и кто он на самом деле. И хотя Леви был не из тех, кто в порыве сладких грёз и жалости к себе убегал от реальности, продумывая иные исходы событий давно канувших в лету дней, в последнее время он позволял себе блажь и перед самым сном, когда сознание уже потихоньку ускользает из-под пальцев, представлял, как сложилась бы его судьба, если бы всё было по-другому: если бы мама осталась жива; если бы Кенни пристрелил его там, в их мрачной лачуге, где всё уже пропахло трупным смрадом и пылью; если бы он никогда не встал на скользкую дорожку преступника и убийцы; если бы не встретил Изабель и Фарлана, гибель которых оставила в сердце глубокую рану; если бы не вступил в Разведкорпус… Возможно, сложись его жизнь изначально не так, он смог бы стать добропорядочным господином. Быть может, даже жил бы недалеко от Стены Сины. Научился бы ремеслу и честным трудом зарабатывал на хлеб себе и своей семье.       Семья… Раньше Леви не задумывался об этом — не было подходящей ситуации. Кровь бурлила в жилах, чувство свободы и безнаказанности сводило с ума. Хотелось покорить мир, выгрызть лучший кусок в этой бессмысленной и жестокой схватке за место под солнцем. Девушки воспринимались исключительно как источник удовольствия и приятная компания на то недолгое время, пока полиция не нападёт на его след. Какие уж там браки, жёны, дети… От одной мысли добровольно накинуть себе обух на шею, что привяжет его к одному месту, к одним людям и превратит жизнь в унылое существование простого человека Леви, становилось дурно. Он ощущал себя главным героем какого-то захватывающего приключенческого романа. И добровольно отрекаться от этой роли, полной страсти и адреналина, он не собирался. В компании Фарлана и Изабель собственную исключительность Аккерман ощущал особенно явно: он ведь был основой группы, её душой и бесспорным лидером. Талантливый и по-своему харизматичный, он затмевал остальных и выступал ведущим. Мог сиять ярче, а они – его оттенять.       А потом в его жизни появился Разведкорпус. Как оказалось, на роль главного героя годились и другие ребята: та же чудачка Ханжи со своим маниакальным стремлением к знаниям, вечно хмурый и молчаливый, но до глубины души благородный Майк, готовый броситься на защиту всякого, кто в этом нуждается или взять, к примеру, Эрвина… И Леви принял правду такой, какая она есть. Со скрежетом, с тяжёлым сердцем, но уступил тем, кого считал достойными, и принял их, пускай и не сразу, своих товарищей как семью — единственную, что когда-либо у него будет. И успокоился, взяв новую роль – наставника и командира. Иногда мужчина задумывался над тем, что, скорее всего, у него никогда не будет наследника. Того, кто стал бы его отрадой и гордостью, вобрав в себя лучшее. Того, кто остался бы вместо него как напоминание о некогда существовавшем парне, Леви Аккермане. Со временем пришло принятие. Должно быть, так будет даже лучше.       Поток мыслей оборвался в тот же миг, когда за дверью послышался громкий топот нескольких пар ног. В спальню без стука забежала взволнованная Ханжи в одной только рубашке, натянутой поверх влажного нагого тела, и принялась что-то быстро тараторить, запинаясь и тяжело дыша. Потребовалось несколько секунд, чтобы вычленить из потока информации хоть какие-то слова, которые, впрочем, всё равно слились в непонятную кашу. И только когда он, выскочив из бадьи в накинутом на бёдра полотенце, крепко встряхнул подругу, та немного пришла в себя, и получилось разузнать, что же случилось. От услышанного по спине побежал холодный пот.