Долгий путь домой

      В условленную точку Застенья отряд Леви прибыл одним из последних — позже явились только команды Смита и Захариуса. Не успели ещё чуть онемевшие после долгого полёта ноги коснуться земли, как от командующего Шадиса поступил новый приказ: после небольшой передышки отправиться сопровождать уцелевших беженцев, которым не хватило места на баржах, до Троста вместе с несколькими взводами солдат Гарнизона. Аккерман осмотрел сослуживцев и с безмолвным облегчением отметил, что все ребята из Разведкорпуса целы и почти невредимы, если не считать многочисленные ссадины, переломы и парочку сотрясений. Потерять ещё кого-то означало очередную неудачу для человечества и, в частности, для разведчиков.       Виски пульсировали от боли. К горлу подкатила тошнота. Тело изнывало от ломоты. Руки и ноги уже подрагивали от напряжения, и Леви едва ли их чувствовал. Бурлящий в крови адреналин, что открыл ему второе дыхание и позволил действовать на пределе возможностей там, в Шиганшине, иссяк. Очень хотелось спать. Обрушившаяся, словно лавина, усталость накрывала сознание стремительно и необратимо. Он чувствовал слабость в коленях. Даже хрупкое тельце ребёнка ощущалось как стопудовая гиря. Девочка всё ещё продолжала быть без сознания. Поэтому прежде, чем свалиться на траву без сил, мужчина решил отыскать полевой госпиталь.       Петра приблизилась было к Аккерману и с любопытством попыталась заглянуть под плащ, в который он укутал Рину, дабы посмотреть на малышку. Она старалась проявить заботу — прежде всего, конечно, к капитану. Но Леви, сам от себя не ожидая, довольно грубо попросил сержанта Рал не лезть не в своё дело.       — У тебя что, дел других нет? — ледяным тоном огрызнулся он, откидывая её руку и проходя мимо ошарашенной девушки. — Что ты суёшь свой нос куда не следует?!       Она закусила губу и, с сожалением и досадой взглянув на мужчину, удалилась, отправившись помогать беженцам. Оруо с неодобрением зыркнул на капитана и направился следом за подругой.       Леви, выругавшись на самого себя за несдержанность, осторожно погладил девочку по голове в надежде, что она очнётся. Он даже проверил на всякий случай пульс, чтобы убедиться в том, что она жива. Облегчение наступило, когда к нему, завершив перевязку головы Моблита, подбежали две молоденькие медсёстры-близнецы из недавних кадетов, что занимались врачебным делом. Не дав проронить и слова, они ловко переложили ребёнка на самодельные носилки и отнесли в раскинутый наспех тент, служивший полевым госпиталем, а по возвращении принялись в четыре руки осматривать капитана на наличие повреждений. От зорких глаз не скрылась лёгкая хромота и покрывшаяся от кисти до плеча стремительно темнеющей гематомой рука. На неё сразу же нанесли какой-то бальзам, от запаха которого у Леви едва глаза на лоб не полезли. Зато ноющая боль медленно, но верно исчезала, оставляя после себя приятное морозное покалывание. Многочисленные ссадины они принялись спрыскивать дезинфицирующим спиртовым раствором, предварительно скомандовав зажмуриться, и ловкими точечными движениями заклеивали самые глубокие царапины пластырями. Кто-то из пары — Аккерман их не различал — строгим, не терпящим возражений голосом потребовала, чтобы капитан явился в лазарет при штабе сразу по возвращении за стену Сина. На что мужчина только отмахнулся: если вдруг подвернётся свободная минутка, то может быть…       Перепуганная Петра, несмотря на обиду, суетилась возле капитана, всячески предлагая помощь. На ней самой живого места не было, но она всё равно силилась хотя бы немного подсобить. Казалось, она готова была тащить Аккермана на себе, лишь бы тот остался цел и невредим. Изумлённый такой решимостью Леви уверял её, что бояться нечего и с ним всё непременно будет хорошо, однако Рал не отступала. Её широко распахнутые глаза, в которых горела решимость и стремление, были наполнены слезами, которые девушка старательно утирала тыльной стороной руки. Становилось ясно, что у неё сдали нервы и стремительно надвигающаяся истерика — результат переживаний последних дней. Не зная, как реагировать и что делать, Гюнтер и Оруо только поглядывали на неё с сочувствием и жалостью. Медсестра, не дожидаясь последующей кульминации данного состояния, быстро и без лишних слов сделала Петре какой-то укол, после которого девушка слабо вскрикнула и обмякла. Силясь не дать налившимся свинцом векам неожиданно сомкнуться на ходу, она принялась отчаянно цепляться слабеющими руками за всё вокруг. Мрачный Эрд, безмолвно наблюдавший за всем из тёмного угла шатра, вмиг оказался рядом и легко подхватил стремительно проваливающуюся в беспамятство подругу на руки. Совершенно спокойная медсестра, ласково, как будто в общении с неразумным малышом, поворковав над Петрой и выполнив все необходимые процедуры, отошла, давая возможность мужчине покинуть полевой лазарет.       Леви обернулся, чтобы посмотреть на лежащую на кушетке Рину: она медленно поднималась со своего места, чтобы сесть, хотя это, судя по всему, давалось ей с большим трудом. Девочка тёрла красные, припухшие от слёз глаза, блуждая расфокусированным взглядом вокруг и выискивая кого-то. На свисающих с кушетки ногах не было живого места. Рина держалась за перемотанную бинтами, ушибленную голову, явно мучаясь от боли. В своём лёгком, видно предназначенном для праздника платьице, заляпанном грязью и кровью, она напоминала измождённого мотылька с израненными крыльями. В сползшем с плеч плаще разведчика она казалась ещё более хрупкой и невесомой.       Заметив Леви на другом конце полога, она с едва заметным облегчением выдохнула: знакомое лицо среди толпы немного успокоило поднявшуюся было в душе неясную панику. Она почему-то не могла вспомнить, как они познакомились с этим человеком и как она оказалась в этом месте. Девочка хотела было подойти к нему и всё разузнать, но стоило ей спуститься с кушетки, как мир вокруг начал стремительно отдаляться, а ноги подкосились. Сквозь писк она услышала перепуганные голоса, а потом, когда тёмная пелена перед глазами растворилась, увидела взволнованные лица взрослых над собой. Среди них был и Леви.       После быстрого осмотра медсестры подтвердили — состояние средней тяжести, ребёнку требуется помощь. Ни времени, ни условий, чтобы обеспечить достойный уход за ней, не имелось — точно таких же пострадавших за пределами тента стояла целая толпа, а некоторые и стоять не могли. Поэтому решено было сделать всё возможное сейчас: обработать кровоточащий шрам на лице и ссадины травяными мазями, наложить на сломанную руку шину и тщательно перевязать ушибленную голову. С остальным разбираться будут уже врачи Троста. Там, в госпитале, о ней позаботятся как следует, соблюдая все нормы и учитывая всю серьёзность ситуации. А сейчас, когда они находятся рядом с эпицентром катастрофы, необходимо было сделать всё быстро и с максимальной эффективностью.       От едкого запаха лекарств Рину замутило, и она, корчась от боли и пробирающих всё тело спазмов, опустилась на землю, придерживаемая сильными руками Аккермана. Кроме воды, из неё ничего не вышло. Омерзительный привкус кислятины во рту вызвал новый приступ судорог. Из глаз брызнули слёзы. На раскрасневшемся лице проступила сеточка капилляров. Леви помог ей подняться и привести себя в порядок: осторожно вытер рот платком, придержал флягу с настоем, чтобы та сперва прополоскала рот, а затем, сделав новый глоток, выпила горькую жижу, которая, по словам медсестры, должна была помочь ей чуть-чуть прийти в себя. По лихорадочному взгляду, который Рина старательно отводила в сторону, было понятно, что ей стыдно перед взрослыми за произошедшую оплошность. Но капитан, дабы не зацикливать девочку на этом малоприятном и несколько неловком моменте, понимающе улыбнулся и подмигнул. Вышло немного натужно — всё-таки опыта общения с малышами Аккерман особо не имел.       — Не дрейфь, — хмыкнул он. — До свадьбы заживёт.       Когда капитан отлучился, чтобы проверить своих ребят, что тоже проходили осмотр и получали медицинскую помощь, Рина осталась сидеть в ожидании, понуро опустив голову и погрузившись в думы. В памяти, после небольшого затишья, начали одно за одним вспыхивать воспоминания минувшего дня. И с каждым новым лицо её становилось всё мрачнее и печальнее, но ни слёз, ни истерики не было. Одна только пустота внутри, как одолеть которую, девочка не имела представления. И что делать, в целом, тоже. В груди что-то невыносимо болело. И причина была явно не в ушибах. Но как облегчить свои страдания, девочка не понимала. Наверное, только возвращение домой к живым родителям утешило бы её истерзанное сердце. Однако разум настойчиво твердил, что этому не бывать… Как будто от этих мыслей ей должно стать легче. В горле стоял ком. Хотелось разреветься, но слёз не было.       Из мрачных дум её выдернул неожиданно вернувшийся капитан и вручил Рине большое розовобокое яблоко. Брови девочки взлетели, а мрачное выражение, с которым она сидела до этого, растворилось — его место заняло удивление. Уголки её испещрённых мелкими ранками губ дрогнули в благодарной улыбке.       — Ешь, — нетерпящим возражений тоном произнёс Леви, прищурив глаза. — Тебе нужно кушать, чтобы быстрее выздороветь, — он указал пальцем на голову. — Пока только это, потому что остальное может полезть обратно. Да и нет пока ничего другого. Как приедем в Трост, свожу тебя в таверну, чтобы накормили так накормили. А то того гляди ветром сдует.       — Спасибо, — тихо просипела Рина, глядя на него своими большими, как у оленёнка, глазами. — А где Вы его взяли?       — Где взял, там больше нет, — он мягко щёлкнул пальцами по её носику, сам от себя подобного не ожидав. — Ешь, говорю. Не отстану, пока от этого яблока огрызок не останется. Я его помыл, не переживай.       Девочка нерешительно поднесла плод ко рту. Перед самым укусом вдруг спросила:       — А Вы не хотите попробовать? — она протянула руку с наливным плодом к Леви. — Вы же, наверное, тоже голодный.       Аккерман никогда в жизни не признался бы никому другому, но в этот момент он вдруг ощутил, как непонятое тепло разлилось внутри. Мужчина едва сдержался от улыбки. Этот простой и по-детски наивный жест почему-то отозвался в его сердце. Он склонил голову в знак благодарности, после чего ответил:       — Нет. Тебе силы нужны больше, чем мне.

***

      Что с ней делать дальше, Леви не знал.       Эрд предложил ему передать девочку на попечение солдатам гарнизона, что занимались организацией эвакуации, ещё лучше — медикам. Но Аккерман категорично отринул эту идею, сославшись на то, что первым нельзя доверить и котёнка, а у вторых и без того было полным-полно работы, судя по столпившейся возле пункта первой помощи толпе. Был вариант также отправить Рину на телеге вместе с другими тяжело ранеными, но и тут Леви ответил отказом — слишком многие имели увечья, смотреть на которые тяжело было даже взрослым, что уж говорить про маленькую девочку. Мужчина уверил, что справится самостоятельно и довезёт её в целости и сохранности. С чего вдруг такое рьяное рвение помочь ей, он и сам не понимал, да и не хотел об этом задумываться сейчас. Просто нужно было завершить начатое — доставить ребёнка в безопасное место. А с ним Рина совершенно точно приедет целой и невредимой. Ко всему прочему, от него не скрылось то, как девочка занервничала, услышав, что, возможно, придётся ехать в окружении незнакомцев. Лишний раз терзать кровоточащие раны на сердце Леви не хотел.       Когда настала пора выезжать, она сперва попыталась пойти самостоятельно. Однако из-за накатившей дурноты у неё подкосились ноги. Она смущённо попалась было убедить капитана, что всё в порядке, не стоит тревожиться. Попыталась даже самостоятельно подняться, из-за черноты в глазах не видя и слепо хватаясь здоровой рукой за всё вокруг в поиске опоры. Аккерман, не дожидаясь разрешения, осторожно подхватил её на руки, поправил сползший было с хрупких плеч плащ. Красная, как варёный рак, Рина шёпотом поблагодарила мужчину и отвернулась, стараясь спрятать внезапно накатившие от собственного бессилия слёзы. Ничего не говоря, он двинулся к сослуживцам. Те занимались приготовлениями к дороге в Трост поодаль от галдящей толпы.       Двигаясь к своим, Леви мельком взглянул на перепуганных до смерти гражданских, и по спине у него побежали мурашки. Ему было жаль этих людей. Он слышал дикие, безумные вопли матерей, что падали на колени и в слепом неистовстве звали родных детей. Он хмурился и старался не смотреть, как тихо льют слёзы старики, которым удалось сохранить жизни ценой юных дочерей и сыновей, что силились спасти родителей от беды, но погубили себя. Он видел, как в попытке обвинить друг друга в трусости и чьей-то смерти кидались друг на друга с кулаками мужчины, что так старались скрыть дрожь в руках, и как солдаты гарнизона предпринимали бесполезные попытки остановить вспыхивающие то тут, то там потасовки.       Его встретили уже сидевшие верхом Эрвин и Ханджи чуть поодаль от остальных разведчиков. Оба смотрели с удивлением, явно не ожидая обнаружить вместе с суровым капитаном попутчика. Тем более такого… Две пары глаз — льдисто-голубые и тёплые карие — заинтересованно следили за приближающимся Аккерманом, поочерёдно переводя взгляды с ребёнка на капитана.       — Да когда ж ты успел?! — воскликнула Зое. — Только мы тебя одного оставили, как ты уже где-то дитё справил!       Леви закатил глаза.       — Ты уверена, что сейчас лучший момент, чтобы поупражняться в остроумии, носатая? — беззлобно огрызнулся он в ответ, осторожно подсаживая Рину, дабы села верхом.       Та, боясь потерять равновесие, сразу же вцепилась в гриву, на что получила недовольное фырканье. Ей очень не хотелось попасть в просак ещё и перед этими взрослыми.       — Ой, уже и поёрничать нельзя! — надула губы девушка, деловито складывая руки на груди. — Я пытаюсь разрядить обстановку. Никогда не знаешь, когда станешь следующим на обеденном столе. Нужно получать удовольствие от каждого мгновения.       Чего-чего, а оптимизма ей было не занимать. Но Зое всегда была чудаковатой и, что называется, «на своей волне», так что Леви почти не обращал на её эксцентричное поведение внимание.       — Кто это у нас здесь такой махонький? — Ханджи поравнялась с кобылой Аккермана и чуть склонилась в бок, нависая над девочкой. — Как тебя зовут?       Её заинтересованный взгляд из-под очков заставил Рину немного наклониться назад, словно в неосознанной попытке отпрянуть от цепких глаз, что прощупывали каждый сантиметр её лица с любопытством учёного. По спине побежали мурашки, но взор она не отвела и продолжила смотреть в ответ, как кролик, попавший под чары змеи.       — Отстань от ребёнка! — нахмурившись, бросил Аккерман.       — Рина Гетгер, — удивив даже саму себя, громко и чётко произнесла девочка.       — Меня Ханджи Зое. А это, — широко улыбнувшись, она указала себе за спину, — Эрвин Смит.       Мужчина приветственно кивнул.       — И как наш грозный капитан тебя не испугал? Он иной раз страшнее любого титана будет! — разведчица хихикнула и показала малышке козу.       Леви открыл было рот, чтобы сказануть какую-нибудь колкость в ответ, но вертевшиеся на языке язвительные словечки вдруг стали невнятной кашей, из которой вычленить что-то остроумное не выходило. Закатив глаза и всем своим видом показывая подруге, что он о ней думает, Аккерман только отмахнулся, мол, иди ты.       — Но я смотрю ты — девчонка не промах, — Ханджи окинула девочку взглядом. — Такая маленькая, а уже первые боевые ранения! Ну молодец!       Она откинула выбившиеся из-под повязки волосы с лица ребёнка и, проворковав что-то своему мерину, двинулась к Шадису.       Рина пожала плечами. Почему-то эти слова ощущались как похвала. Девочка попыталась улыбнуться самой себе кончиками покрытых ранками губ. Но ничего не вышло. Сил на какие-либо эмоции не было. В груди словно бушевало пламя, не имеющее возможности вырваться и уничтожающее всё внутри. Хотелось только лечь, свернуться калачиком и забыться. Чтобы на следующее утро, когда она проснётся в своей постели от ласкового голоса матушки, всё произошедшее вспоминалось лишь кошмаром. Не могло всего этого случиться в реальности, только не с ней. Лучше бы она погибла, чем снова и снова переживать всё это.       В горле завяз рвущийся наружу крик. Но Рина каким-то чудом сумела его сдержать. Она выпрямила спину и расправила плечи. Ей не хотелось выглядеть слабой перед этими людьми, не было желания демонстрировать свои чувства. Особенно когда пара голубых глаз так внимательно следила за каждым её движением и эмоцией. Девочка настороженно покосилась в сторону светловолосого командира и встретилась с ним взглядом. Она вперилась в лицо Эрвина. В её глазах плескалась смешанная со страхом бессильная ярость. Она ожидала увидеть в чужих не нужную ей жалость или снисхождение. Но ничего из этого не нашла. По мужчине нельзя было сказать, что именно он думает, смотря на неё. И за свою дерзость и нахальство вдруг стало стыдно. Рина отвела взгляд, проиграв это безмолвное сражение.       Наконец, Эрвин оторвался от наблюдения за девочкой и перевёл взор на Аккермана.       — Что планируешь делать? — голос его звучал удивительно успокаивающе. В нём, как и всегда, чувствовалась столь необходимая всем им опора и твёрдость и не было ни намёка на сомнения и страх. Как у родителя, что кажется детям всесильным, всезнающим и непоколебимо правым.       Леви тяжело вздохнул, поудобнее усаживаясь и не зная, куда деть руки.       — Пока не имею ни малейшего представления, — отмахнулся капитан. — Подумаю об этом после того, как мы отсюда уедем, а я приму ванну, поем и высплюсь. Надоел этот чёртов день…       Не говоря больше ни слова, они тронулись в сторону построения.

***

      Закат пылал багрянцем, и невольно в голову лезли мысли о стекающей по небосводу крови. Леви чудилось, что в воздухе витает тяжёлый металлический смрад. Всадники вереницей трусили вдоль бредущей толпы, окаймляя её с двух сторон, как берега реку. Вряд ли горстка разведчиков и неумехи из гарнизона стали бы надёжной преградой между людьми и решившими внезапно напасть титанами, но присутствие военных явно действовало на гражданских успокаивающе и не позволяло впасть в безумие. Однако напряжение присутствовало, и отрицать это было бессмысленно: отчаяние исходило от людей и ощущалось таким вязким, что, казалось, проведёшь рукой и на ладони останется нечто вязкое, склизкое, как передержанный кисель. Те, кто не успел уплыть по реке, вынуждены были идти до Троста пешком из последних сил. Шли разрозненно. Парочку раз встречались те, кто вёз чудом уцелевшие вещи на простеньких тачках. Другие несли свои нехитрые пожитки в руках вместе с малыми детьми. Но большинство не имели ровным счётом ничего. Оно и неудивительно: в такой суматохе дай бог свою да жизни близких спасти, какое уж там барахло.       В мыслях вертелся назойливый, лишённый всякого смысла вопрос: что делать дальше? Как им, жалким людишкам, противостоять столь могущественной силе, похожей больше на стихийное бедствие, и выжить? Разве могут смертные заставить рокочущие, сверкающие клинками-молниями небеса, готовящиеся разразиться грозой, замолчать? Усмирить разбушевавшееся среди лесного массива неукротимое пламя? Или остановить неустанно палящее в летнюю пору солнце, что лучами своими выжигает землю дотла? Вот и против титанов, от которых их не смогли защитить даже нерушимые стены, им нечего противопоставить. Разведчики? Их с каждым днём всё меньше, а добровольцами в пасти людоедов никто не вызывается выступить.       Если они не смогли спасти Шиганшину — клочок, что по плотности населения значительно уступал остальным районам, — и потеряли так много, то как же им быть, когда гиганты проберутся дальше… Что-то внутри подсказывало, что такой вариант событий — наиболее вероятный. И их хрупкий мирок, в котором они, как в мороке, жили всё это время, дал трещину. Нет больше клочка спокойствия, где можно хоть на мгновение укрыться от боли и крови. Всех непременно ждёт смерть в пастях чудовищ. Видимо, таков их путь в этом мире. И жестокие боги, в которых Аккерман, в общем-то, никогда и не верил, не собирались помогать.       Детский плач, крики, ругань, ржание коней, скрежет УПМ, лязг клинков, треск сверчков — всё мешалось в единую, сводящую с ума какофонию. Хотелось залить себе в уши воск, чтобы хоть немного побыть в такой желанной тишине. Леви крепко зажмурился до расплывающихся перед взором пятен, утёр платком взмокший лоб и помассировал ноющие виски, чтобы хоть немного облегчить боль. Сейчас ему не хотелось думать и пытаться просчитать все ходы наперёд. Они живы, а это самое главное.       Возникшее было обсуждение между товарищами, в котором он принимал пассивное участие, быстро угасло: разговоры о чём-то житейском казались крайне неуместными в столь мрачный час. Даже Ханжи, что-то самозабвенно записывающая в висевший на поясе блокнот и не стесняющаяся озвучивать приходящие в голову размышления о природе того огромного титана, что стал причиной пробитых ворот, со временем умолкла и ехала подле друга в угрюмом безмолвии.       Рина сидела перед ним молчаливая и напряжённая, как струна. Варилась в собственных мыслях, пытаясь примириться с новой реальностью. Аккерман не видел её лица и не был уверен, какая именно эмоция на нём отражается. Наверное, прострация и попытка откреститься от реальности. И хотя мужчина радовался, что она не плакала — всё-таки он не нянька и утешение маленьких детей в его обязанности не входило, — однако это гнетущее молчание заставляло волосы на затылке подниматься дыбом. Проанализировав ситуацию, а именно то, что Рина даже не спрашивала о родителях, выходило, что они абсолютно точно были мертвы.       — Родня у тебя есть? — наконец прервав молчание, спросил капитан чуть хрипловатым голосом. Подумав, уточнил: — В пределах стен.       Девочка не сразу поняла, что обращаются к ней. Она замерла, в замешательстве глядя на мужчину со смесью стеснения и страха. На фоне красных от слёз глаз зелёные радужки казались чистыми изумрудами. Искривлённые от напряжения губы дрогнули, и с трудом из её горла вырвался сдавленный звук, напоминающий больше мышиный писк.       — Нет…       — Что же: ни бабушек, ни дедушек, ни других родичей? — вскинул бровь капитан.       Она помотала головой.       — Я жила с родителями, — она прикрыла глаза, прижимая руку к голове. Давящая боль в затылке усилилась. — Может быть, кто-то живёт в других городах, но я с ними не знакома. Папа говорил, что есть только мы втроём… семья.       — Вот оно что… — морщась, с досадой проговорил он. — Получается, и приютить тебя некому?       — Получается, что да, — слова её прозвучали так бесцветно и устало, будто перед ним сидела не крошечная девочка, а повидавшая всякого и уставшая от жизни старуха.       Леви помрачнел. Ему стало не по себе. Детским голосам не положено так звучать, а сами дети не должны о подобном вообще задумываться. Что с этим миром, чёрт возьми, не так?       — Плохо дело, — мужчина потёр переносицу, подбирая варианты решения ситуации, но ничего на ум не шло.       Он до сих пор слабо осознавал, что произошло и по какой такой милости судьбы этот несчастный ребёнок оказался именно в том доме, куда так удачно приземлился Аккреман. В любом случае ещё спасённая жизнь — тем более такая юная, только-только пустившая в почву корни, — это уже огромное счастье.       В груди — в том самом месте, где билось сердце, — что-то кольнуло. Что ему делать? Леви просто не представлял. Оставить подле себя тоже не мог: после случившегося у капитана Разведкорпуса будет много работы, да и армия — не самое подходящее место для детей. Он не хотел брать на себя столь большую ответственность — капитану хватало её на службе, а так… так будет ещё сложнее. А от одной только мысли, чтобы оставить её кому-то или — того хуже — подбросить, словно ненужного щенка, мужчина внутренне содрогался, пытаясь отогнать неприятные воспоминания, что возникли вдруг в тяжёлой голове яркими вспышками. И когда об этом, пытаясь разрядить обстановку, в шутку заикнулся Оруо, Леви одарил его настолько пронзительным, полным ледяной ярости и осуждения взглядом, что Бозард вмиг прикусил язык и не издал больше ни звука за тот день. Сентиментальностью Аккерман не отличался. И за прожитые годы уже отлично научился контролировать свои эмоции. Или, правильнее сказать, подавлять и игнорировать. Но сейчас на душе скребли кошки. Усталость, раздражение, чувство вины — всё смешалось в единое целое и отравляло изнутри.       Леви тяжело вздохнул и поднял глаза к лиловому небу. Сквозь полупрозрачные облака виднелся рогатый полумесяц в окружении свиты из звёзд.       — Значит, я больше никогда не вернусь домой? — вопрос из уст Рины звучал скорее как констатация факта. Будто она задавала его, чтобы точно убедиться. И усмирить в себе нечто, что так рвалось обратно.       Мужчина хотел придумать что-то помягче, но только ответил:       — Пока не заделаем дыру в стене ни о каком возвращении не может быть и речи.       — Разве это возможно? — девочка посмотрела на него через плечо. Взгляд серьёзный, внимательный.       — Нет, — честно признался он. — Только если вся орава этих кровожадных ублюдков передумает идти к пролому, развернётся и отправится… — Леви едва сдержал вертевшееся на языке ругательство, — в другом направлении, чтобы инженеры смогли заделать брешь.       Он приблизился и произнёс практически шёпотом, чтобы солдаты гарнизона не расслышали.       — Но на нынешних мастеров я бы не рассчитывал. Они и с простецким механизмом по подъёму лошадей-то справиться не могут, что уж говорить про стену. Хотя они ведь именно для этого и содержатся, чёрт бы их побрал…       — Выходит, единственным решением будет убить всех титанов? — предположила Рина.       — Если бы… — печально произнёс капитан. — Разведчиков, которые занимаются расчисткой новых территорий от гигантов, с каждой нашей вылазкой всё меньше. Лучшие кадеты поступают на службу к королю, где их знания и навыки, вероятнее всего, никогда не пригодятся. Гарнизон… Думаю, за сегодня ты убедилась достаточно, чего они стоят и что рассчитывать на них не следует.       Леви закусил губу. Что-то он разошёлся. За свою несдержанность вдруг стало стыдно, но сидящая перед ним и внимательно слушающая его речь девочка, казалось, не обратила на это внимания. Она анализировала поступившую информацию и решала, что с ней делать.       — А что нужно, чтобы поступить на обучение в кадетское училище? — вновь повернувшись к нему, спросила Рина.       Леви подметил её не по-детски рассудительную, богатую речь. Это его удивляло. Но с другой стороны — не все же в мире росли в Подземном городе среди бандитов и проституток.       — Если ты имеешь руки, ноги, да и голова на месте, то можешь прийти на отборочный тур. Там отсеиваются самые слабые. После прохождения тебя будет ждать тяжёлая подготовка, во время которой научат бегать быстро и летать высоко, — он указал на свой пояс, заметив непонимающий взгляд девочки. — На устройстве пространственного маневрирования. Сокращённо — УПМ. Ещё обучают сражениям на мечах, верховой езде и много чему ещё. Кстати, удивлён, что ты так хорошо держишься в седле. Умеешь ездить верхом?       Рина отрицательно помотала головой.       — Нет. Отец иногда брал меня с собой на конюшню к господину… — она прикусила губу, силясь вспомнить. — Ну, неважно… Так вот, у него было так много лошадей! Самых разных! Особенно мне нравился вороной жеребец, который почему-то жил совершенно один. Этот господин говорил, что конь плохой, потому что злой — брыкается и кусается.       Девочка шмыгнула носом, словно собираясь расплакаться. Но, сдержавшись, продолжила:       — Но меня он ни разу не обидел. Меня он любил.       Леви вскинул бровь.       — Как ты это поняла?       — Когда я подошла к нему поближе в тайне от взрослых, чтобы погладить и угостить морковкой, жеребец не тронул меня. Наоборот, он лёг на землю и ждал, пока я сяду ему на спину, представляешь? — ойкнув, девочка быстро исправилась: — Представляете?       Почему-то этот случайный переход на «ты» с её стороны показался таким трогательным, и Аккерман ощутил укол внутри — возможно, он был бы и не прочь такого обращения. Однако поднимать тему не стал.       — Как бы мне хотелось, чтобы у меня был такой конь! — перебирая пальчиками по белой гриве, проговорила Рина. — Я бы о нём заботилась, его бы любила. Как вам повезло со своим!       — Это, между прочим, она, — хмыкнул Леви, двумя пальцами вытащил из кармана куртки парочку кусочков сахара и передал один девочке. Устало бредущая кобыла сразу приостановилась, оживилась и развернула голову, навострив уши. Ожидала заветное угощение. — Ласточка.       Он протянул сладость лошади, а после вытер платком слюнявую ладонь, закатив глаза. Рина внимательно следила за его движениями, а потом подняла вопросительный взгляд на мужчину. Тот кивнул, и девочка, придерживаемая руками взрослого, потянулась вперёд. Кобыла сперва недоверчиво обнюхала протянутый кубик сахара, а потом бархатные губы аккуратно сняли его с тонких пальчиков. Рина нервно хохотнула, а потом осторожно коснулась седой морды.       — Жаль только, они не умеют летать. Надеюсь, меня этому научат, — как-то странно, будто обращаясь к себе, сказала девочка.       Леви ожидал продолжения, но его не последовало. Остаток пути проехали молча.

***

      Они вынуждены были расстаться под Тростом, когда до разведчиков донесли весть, что стена Мария прорвана. Незамедлительно поступивший из столицы приказ всем подразделениям явиться на помощь в эвакуации беженцев из других городов, сёл и деревень самого большого по размерам региона заставил измотанного до смерти капитана возненавидеть этот проклятый день окончательно. С тяжёлым сердцем Леви вынужден был передать перепуганную девочку Петре, которой отдал приказ сопроводить беженцев из Шиганшины на остатке пути, а по приезде в город незамедлительно направиться в госпиталь, чтобы передать ребёнка на лечение.       — Передай им, что капитан Аккерман не останется в долгу, — строгим тоном наказывал он девушке, протягивая из седельной сумки несколько мешочков с деньгами.       — Я всё сделаю, кэп, — сосредоточенно кивала она. — Я Вас не подведу!       Петра придвинулась к нему ближе и хотела было что-то ещё сказать, но запнулась и замолчала. Мужчина кивнул и перевёл взгляд на Рину.       Она не билась в истерике. Только смотрела на него своими огромными глазами, полными надежды и готовых вот-вот вырваться наружу слёз, и крепко сжимала перепачканный в пыли и крови рукав его рубашки дрожащими пальчиками. Безмолвная просьба не покидать её застыла на красивом израненном лице. Этот взгляд, устремлённый в самую душу… Аккерману стоило невероятных усилий преодолеть невесть откуда взявшееся желание повиноваться призыву. Быстро, без долгих слов и сентиментальностей, они простились. На сердце скребли кошки, когда он, не говоря ни слова, погладил Рину по голове, отдал честь и направился к уже ожидающим его товарищам. Стало как-то горько, когда Леви осознал, что, несмотря на гул голосов вокруг, ответом ему была лишь переполненная печалью тишина. Он хотел остаться. Он не хотел бросать её. Но поступить иначе не мог.       — Постойте… — она дёрнулась, хватая мужчину за рукав своими маленькими, озябшими пальчиками. Видимо, она сама не ожидала от себя такой смелости, а посему удивлённое лицо Леви заставило девочку залиться румянцем. — Прошу, возьмите это…       Кое-как расстегнув замок, она стянула с тонкого запястья серебряный браслет и протянула ладошку, чтобы отдать.       — Это самое малое, чем я могу отблагодарить Вас за свою спасённую жизнь. Пусть он служит Вам оберегом от всех опасностей, как служил и мне.       Аккерман хотел было отказаться и уже замотал головой, но, сам не зная почему, взял цепочку в руку и хриплым от подкатившего к горлу кома голосом произнёс:       — Не поможешь?       Рина кивнула и быстро бросилась к капитану, помогая надеть украшение. Оно было в самый раз. Леви смотрел поочерёдно то на браслет, то на кротко улыбающуюся ему девочку, не имея сил сказать что-либо в ответ. Они стояли посреди суматохи и разгорающейся с новой силой паники и молча смотрели друг другу в глаза. Словно остального мира вокруг и не существовало. Его скрытое за ледяной крепостью естество билось внутри, отзываясь болью в груди.       — Прошу Вас, — проговорила Рина, сжимая ладонь мужчины. — Пожалуйста, вернитесь ко… Будьте осторожны!       Наклонившись и коротко обняв девочку на прощание, Аккерман развернулся на каблуках и ушёл.

***

      Жаркое лето как-то быстро сменилось холодной, промозглой осенью. Облачившееся было в багряно-золотые наряды королевство заливали дожди. А в начале октября и вовсе ударили первые заморозки. Фермеры с тревогой подмечали, что такая погода плохо скажется на пшенице, ржи и других озимых культурах.       Голод и так был не за горами, и он являлся такой же насущной проблемой, как рост числа бездомных, безработных и увеличение уровня преступности в черте стены Роза. Напряжение в обществе росло. Из-за местонахождения Троста, являющегося ключевой точкой на Южном тракте, и высокой плотности населения южной части стены Мария, бо́льшая часть беженцев нашла приют именно здесь. Многие остались в городе. Это сильно ударило по экономике, превратив его из одного самых богатых в один из самых преступных. Тысячи неприкаянных душ так и не смогли найти своё место в новой реальности. Работу найти получалось с трудом: там, где требовались люди, необходимо было знание определённого ремесла и опыт, а туда, где подобное не требовалось, выстраивались очереди. Тут и там ютились люди, у которых не было родственников, что могли бы принять их у себя после трагедии. Бездомные спали прямо на земле. Те, кто поудачливее, лежали на одеяле или ковре, накрываясь сверху несколькими одеялами. Они жгли костры из всего, что было, чем постоянно навлекали на себя гнев местных, которые не шибко-то были рады внезапным гостям, и наказания от гарнизона. Многие были не против посидеть в тюрьме, где можно было отогреться, нормально поесть что-то, кроме безвкусного хлеба из опилок, и пожить в безопасности без риска быть ограбленным или убитым. Совсем скоро солдаты просекли эту схему, и всех провинившихся отныне наказывали исключительно плетями. Еда стала на вес золота, и торговцы без стеснения сдирали последнюю копейку за батон безвкусного позавчерашнего хлеба. Грабёж и убийства за пищу наряду с преступлениями за золото и насилием стали нормальным явлением и не вызывали больше удивления. И чем ближе подкрадывалась зима, тем больше их становилось.       Чиновники, которых, впрочем, ничего из вышеперечисленного не касалось, отчаянно искали способ решения насущных проблем. И то, что показалось им единственно верным, вызывало у Леви скрежет зубов. Сколько сил было потрачено, сколько солдат отдали свои жизни, пытаясь спасти каждого, кто мог дышать, из лап титанов, а правительство всё равно решило отправить выживших беженцев на убой.       «Операция по восстановлению Стены Мария, как же», — с гневом думал Аккерман, проезжая мимо уличного зазывалы из числа военной полиции и собравшейся возле него толпы зевак.       Что-то ему подсказывало, что добровольцев участвовать в этом, пускай и за щедрое вознаграждение семьям, будет немного и совсем скоро набирать начнут в принудительном порядке. Натянув колпак дождевого плаща пониже на лицо, мужчина пришпорил свою гнедую кобылку и постарался поскорее миновать этот цирк. До больницы Святой Сины, главного лечебного учреждения в Тросте, в которое после трагедии поступали не только военные, но и гражданские ввиду высокого числа пострадавших, оставалось совсем немного. И следовало преодолеть этот путь без приключений. Давно Леви не приходилось бывать в Тросте, что так сильно изменился за последние четыре месяца и теперь, к омерзению мужчины, так сильно напоминал проклятый Подземный город, из которого он чудом сбежал.       Он плохо помнил время после падения стены Мария. Работа, работа, работа — всё, что занимало его мысли и силы. Едва подворачивался момент на сон и еду. После пережитого седых волос на его голове определённо прибавилось. Первые три месяца дел было невпроворот. Они прошли в безумном темпе и практически не сохранились в памяти. И он бы, наверное, забыл о том, что в один знойный летний день спас маленькую девочку по имени Рина, если бы не серебряный браслет, который мужчина носил не снимая. Каждый день Леви просыпался и каждую ночь засыпал со странным теплом в груди, возникающим при одном только взгляде на украшение… Нет, на оберег, призванный защищать от всякого зла.       Почему-то так хотелось вновь встретиться с ней и… И что? Взять под свою опеку? Абсурд. Аккерман знал, что человеку его положения не следовало принимать столь поспешных, сделанных практически бездумно решений. Жизнь таких, как он, — краткий миг, подобный горению спички, что вспыхивает ярким пламенем и редко догорает до конца. Да и не годится он на ту роль, которую намеревался на себя примерить. Хотя часть от своего жалования Аккерман так и направлял для того, чтобы девочка продолжала жить в безопасных стенах больницы, лечилась и ни в чём не нуждалась.       «Не смогу, нельзя, не мне!» — попавшей в силки птицей билась в голове лихорадочная мысль.       Капитан удивлялся сам себе: после случившейся катастрофы тысячи детей остались сиротами, однако он покривил бы душой, если бы сказал, что испытывает ко всем пострадавшим те же чувства, что и к Рине. Должно быть, сама судьба связала его с ней в тот самый момент, когда он приземлился в руинах её дома. Или же это была случайность. Кто знает.       В мыслях появлялись столь дикие и нехарактерные для здравомыслящего и не отличающегося особой сентиментальностью Аккермана идеи, что Леви становилось не по себе. Головой мужчина понимал: если он решит взять на себя столь большую ответственность, всё может закончиться очень плохо в любой момент — он всегда помнил, кто он и чем занимается. И всё вмиг станет только хуже. Однако сердце подсказывало, что это задуманное есть самый верный путь и что, если он отступит сейчас, потом будет уже слишком поздно. Озвучивать собственные желания кому-то из ближайшего окружения казалось безумием. Оставалось только вариться во всём этом на протяжении почти четырёх месяцев.       Сомнения в правильности собственного решения вновь и вновь терзали изнутри, и, казалось, даже за такой незначительный момент можно было зацепиться, дабы был повод развернуться и уйти. Малодушно сбежать от того непосильного груза, что он планировал на добровольной основе взвалить себе на плечи, и, заглушив голос совести, позабыть обо всём случившемся.       Всё закончилось холодным ноябрьским утром, когда Леви, неожиданно даже для самого себя попросив у Командующего побывку, отправился в Трост. Сам не мог понять, с чего вдруг ему приспичило рвануть лично, чтобы вновь встретиться с Риной. Он мог не заморачиваться и поинтересоваться судьбой спасённой им девочки через сослуживцев, что работали в госпитале. Но чувствовал, что приехать сюда будет правильнее.

***

      Капитан медленно шёл по длинному тёмному коридору госпиталя, и звук шагов, отскакивающий от стен, казался таким раздражающе-громким и давящим, что он готов был разуться, выбросить к чертям сапоги, лишь бы не слышать этот омерзительный, действующий на нервы скрип. Каждый следующий шаг к расположившейся в самом конце коридора приоткрытой двери, из-под которой пробивалась ослепительно-яркая полоска света, давался всё труднее: ноги словно налились свинцом, тело сковало, как казалось, давно позабытое чувство — страх. Дверь в палату была приоткрыта, и Леви, недолго думая, вошёл внутрь.       По прохладной, погруженной в полумрак комнате блуждал едва ощутимый сквозняк. Тихо шелестели оставленные отлучившейся медсестрой документы на приютившемся у самого выхода рабочем столе. На небольшой книжной полке в углу красовался пышный комнатный цветок с нежно-розовыми бутонами, чей аромат смешивался с запахами лекарственных отваров и сырости. Сквозь окно, прикрытое полупрозрачным тюлем, виднелись практически голые, с редкими листьями, ветки вишнёвого дерева. Мужчина огляделся: вдоль противоположных стен стояли аккуратно заправленные одинаковыми шерстяными покрывалами кровати, среди которых нетрудно было найти нужную. Единственная разобранная, с целым ворохом одеял, небрежно отодвинутых к изножью, она стояла прямо у окна пустая. На подоконнике, притаившись за занавесью, сидела, поджав колени к подбородку, маленькая фигурка. Рина.       Она даже не заметила присутствия постороннего и скучающе наблюдала, как за стеклом медленно падали хлопья первого в этом году снега. На коленях у неё лежала раскрытая книга, к которой девочка потеряла интерес, погрузившись в собственные мысли. Леви показалось, что с их последней встречи она стала выглядеть ещё измождённее и худее, чем до. Он слышал от врачей, что Рина плохо питается и в целом слабо крепнет, но не думал, что результат настолько печальный. Внутри всё невольно сжалось — снова дурные воспоминания полезли в голову. Мужчина отмахнулся от них. Не собираясь больше быть тайным наблюдателем, он тихо кашлянул.       Девочка испуганно вздрогнула, явно не ожидая обнаружить постороннего в палате, посему быстро юркнула в постель и зарылась в одеялах. Сидеть на подоконнике ей запрещали, а в очередной раз выслушивать нравоучения доброй, но до ужаса занудной медсестры не очень-то и хотелось. Лишь обнаружив, что никакого недовольного бурчания на её действия нет, Рина высунула нос из-под пледа и осмотрелась.       — Привет! — дрогнувшим голосом начал мужчина, улыбаясь одним уголком губ. — Давно не виделись.       Сердце в груди билось столь отчаянно, что на мгновение Аккерману показалось, будто он сейчас не в тихом безопасном госпитале, а на своей первой разведывательной миссии — настолько происходящее выбивало почву из-под ног. Руки слегка подрагивали. Пришлось сжать их в кулаки, чтобы не выдать волнение.       Рина взгляну на него так, словно не могла глазам своим поверить в то, что перед ней находился именно капитан Леви, живой капитан Леви. Девочка моргнула несколько раз, чувствуя, как подкатили непрошенные слёзы. Она действительно была рада его видеть, потому что он, по какому-то внутреннему мироощущению, единственный, кто из всей этой толпы незнакомцев, с которой ей пришлось столкнуться, не был чужим. Ох, как же она его ждала!..       Как же ей хотелось кинуться ему на шею и обнять, показывая ему, что она не забыла, что она его очень ждала. Но она только выбралась из-под одеяла, сев поверх, и дрожащим голоском сказала:       — Здр… здравствуйте…       — Ничего, что я без приглашения? — спросил Аккерман шутливо, чуть склонив голову.       Рина ничего не ответила — лишь кивнула. Тут же завозилась в попытке освободить для гостя как можно больше места, чтобы тот мог присесть на краешек кровати. Однако Леви мягко остановил её и, одолжив стул у ушедшего врача, расположился рядом. Ему не хотелось лишний раз нервировать её чрезмерной близостью — всё-таки он оставался для малышки чужим взрослым мужчиной. Да и садиться в пыльной одежде на чистую постель было бы просто кощунством       — Как ты себя чувствуешь? — стараясь разговаривать как можно мягче, спросил он.       Он впервые за долгое время видел Рину так близко. Мужчина отметил несколько седых прядей в каштановых кудрях. Сломанная рука девочки зажила, и с неё сняли шины, однако всё ещё продолжали перевязывать для профилактики. В глаза бросился аккуратно заштопанный шрам, пересекающий левую бровь и уходящий к уху. Леви предположил, что с возрастом, когда рубец окончательно затянется, никто и не поймёт, что он вообще был. Но от него не укрылось то, как Рина старательно отводила повреждённую часть лица к стене в попытке скрыть увечье.       — Всё хорошо, спасибо, — неопределённо ответила девочка, пряча забегавшие глаза.       «Врёт и не краснеет», — пронеслось в мыслях у Леви. И без слов было ясно, что её слова — ложь. Врачи говорили, что выздоровление затягивается из-за перенесённых эмоциональных страданий. Кости срастаются долго из-за недостатка кальция, а из-за перебоев с поставками мяса, молока и яиц восполнить его в должном количестве не получалось. Да и сотрясение — вещь опасная и серьёзная, особенно для растущего организма.       — Голова всё ещё болит?       — Немного. Когда меняется погода, — она взглянула на окно. Снегопад усилился, грозя превратиться в буран. — Постоянно приходится пить горькие микстуры и пилюли.       — В этом мы с тобой похожи, — хмыкнул капитан. — Тут уж придётся привыкнуть.       Девочка нахмурилась и нехотя повернула голову.       — Ещё доктор сказал, что это, — она указала пальцем на шрам, — теперь навсегда со мной.       Мужчина поджал губы, не находясь с ответом. Хотел было убедить, что шрамы являются украшением, но подумал, что маленькой девочке, привыкшей наряжаться в платьица и старающейся выглядеть хорошо, такое украшение не особо-то было нужно.       — Это мелочь. На неё и внимания никто не обратит, а уж когда затянется, и вовсе забудешь, что он у тебя был. Главное, что жива, — он чуть склонился и заговорщицким шёпотом добавил: — А если кто будет смеяться — бей кулаком прямо в нос.       Рина хихикнула. Однако перекинула волосы так, чтобы увечья не было видно.       — Я хотел вернуть тебе браслет, — Леви принялся было снимать цепочку с запястья, но девочка запротестовала и настойчиво произнесла:       — Нет, что Вы! Это же подарок! Пускай он будет у Вас. Прошу!       Аккерман спорить не стал. Он задал вопрос, который почему-то не давал покоя:       — Откуда у тебя такое украшение? Серебра нынче днём с огнём не сыщешь.       Девочка нерешительно промямлила:              — Насколько я знаю, это фамильное украшение. Да, оно простенькое, но всё же... Мне подарили его на мой самый первый день рождения. Матушка говорила, что серебро отпугивает злых духов и защищает от зла, — она печально улыбнулась. — Пусть он и Вам служит верой и правдой.       Мужчина приложил руку с поблёскивающим браслетом к груди и чуть склонился вперёд в знак благодарности. Странное чувство тепла вновь расцвело в груди.       — Ты одна здесь живёшь? Неужели остальных уже выписали? — вскинул бровь мужчина.       — Одна. Сначала со мной жила девочка, но потом её забрали и больше я её не видела. Я очень боялась, что меня тоже заберут и я больше никогда увижусь с… — она закусила губу до крови, чтобы не разреветься. Меньше всего на свете ей хотелось выглядеть слабой и докучливой в глазах других людей. В конце концов, он оставался ей чужим человеком, который по воле случая оказался именно в её доме. Он не отец и не старший брат, да и виделись они всего лишь раз. Однако чувство бесконечной благодарности и стремление встретиться вновь жили в её душе с того самого дня. — Но я очень рада, что Вы здесь и что Вы в добром здравии. Я…       Повисла пауза.       Девочка нервно теребила уголок пододеяльника, старательно отводя блестящие от влаги глаза. В госпитале было полным-полно таких же тяжело пострадавших после случившейся катастрофы. Парочку раз встречались и совсем малые дети, что едва научились ходить. Но дурацкие слёзы всё равно подступали каждый раз, стоило только прокрутить в голове всё случившееся и вновь осознать, что она совсем одна.       Леви растерялся: за всю жизнь ему всего пару раз приходилось общаться с маленькими детьми, а уж с теми, кто собственными глазами видел смерть близких — никогда. Он не был сентиментальным. Однако просто сидеть и смотреть, как плачет ребёнок, тоже не мог. А вот что делать, чтобы его успокоить, капитан не представлял. Мужчина хотел было взять её за руку, но счёл этот жест неподобающим, поэтому так и остался сидеть на месте, поражённый её словами.       Стараясь не касаться произошедших в Шиганшине событий, Аккерман вдруг буднично спросил:       — Мне сказали, что ты плохо кушаешь. Это правда?       Рина растерянно посмотрела на него, а потом вдруг покраснела, подобрала колени и стыдливо уткнулась в них носом. Молчание в ответ была красноречивее всех возможных слов.       — Можешь не отвечать. Скажи хоть: когда последний раз ела?       — Вчера утром, — практически шёпотом произнесла она. — Зажали меня вдвоём и силой вливали гадкую кашу в рот.       Она скривилась от отвращения и рефлекторно потёрла всё ещё ноющее запястье.       — Видимо, иного выхода у них не было. Крепко, должно быть, ты их довела, — констатировал Леви. — Но что поделать — такие порядки в военных учреждениях. Как говорится: «не умеешь — научим, не хочешь — заставим». Хотя признать стоит: еда в армии — та ещё дрянь.       Леви сунул руку во внутренний карман пальто и достал небольшой бумажный свёрток. Протянул девочке. Та удивлённо взглянула на капитана.       — На вот, перекуси. Тощая, как жердь. Того и гляди ветром унесёт. А нам это разве надо?       Рина неуверенно взяла кулёк в ладони. Поднесла к носу и принюхалась, с удовольствием прикрывая глаза, — пахло свежим хлебом и грибами. Вкусно. Рот тут же наполнился слюной, которую пришлось незаметно сглотнуть, чтобы не выглядеть, как оголодавшая собака.       — Я не буду, — она протянула свёрток обратно. — Это Ваше. Ешьте сами.       Аккерман закатил глаза и едва сдержался от колкости. Его эти детские капризы утомляли.       — Ешь, сказал. Иначе тоже тебя зажму и буду силой кормить. Один справлюсь, без помощников, — мужчина ловким движением вскрыл обёртку, оставив часть на конце, чтобы было удобно держать и не пришлось потом мыть руки, и сунул замершей от испуга Рине. Слабые костлявые пальцы приняли угощение.       — Ну и что? Вам-то какое дело? — неожиданно дерзко буркнула она в ответ.       Он смерил её по-родительски суровым взглядом. Она не стушевалась. Нахмурилась и принялась упрямо смотреть в ответ.       — Такое. Ты — растущий организм, должна хорошо питаться. К тому же раны твои ещё не до конца зажили, — спокойно, со сквозящей меж слов строгостью проговорил он. — Неужели после всего пережитого ты так просто сдашься и позволишь себе зачахнуть? Гнусная смерть без чести.       — Не хочу.       — Иногда нужно делать что-то через «не хочу». Особенно если от этого зависит наша жизнь.       — Что толку от такой жизни? Совсем скоро меня отправят в приют. Если мне не совсем повезёт, то я поеду в Подземный город. А там… лучше я умру сейчас, когда ещё могу видеть солнечный свет, чем там, в одной большой братской могиле… — Аккерман нахмурился — настолько безжизненным был этот тихий голос.       — Откуда такая информация?       Она вновь покраснела, стыдливо отводя глаза.       — Подслушала разговор санитарок.       Леви ехидно прищурился и улыбнулся.       — Верить сплетням и слухам — дурная затея. Так только глубже в собственные страхи провалишься, — мужчина сложил руки на груди. — А уж сдаваться в самом начале — вообще великое преступление. Тебе сколько лет, малявка? Дай бог десять годков да наберётся? Рановато для того, чтобы накладывать на себя руки.       Сироты… Всеми гонимые, никому не нужные, лишившиеся всех и всего люди — истерзанные, неприкаянные души, что с большей вероятностью никогда так и не сумеют найти своего места. Леви знал об этом не понаслышке. Никому на всём белом свете он никогда не пожелал бы ощутить на собственной шкуре такой судьбы.       Он понимал, что совсем скоро эту малышку, как и сотни других детей, которые в один момент лишились семей, распределят в приют. И одним только небесам стоит молиться, чтобы он не оказался в каком-нибудь злачном месте вроде Подземного города… Во всяком случае, ни о какой счастливой жизни сироты не могли и мечтать: тех, что попадали в интернаты районов победнее, в итоге ждала судьба нищих, преступников или проституток, в редких случаях — простых работяг, которые не могли претендовать ни на образование, ни на престижную работу и вынуждены были до конца дней влачить жалкое существование, перебираясь с копейки на копейку. Те же ребята, коим «повезло» оказаться в одном из четырёх городов вокруг Столицы… Мужчина слышал о чёрном рынке, на котором знатные дворяне и толстосумы покупали себе малолетние «игрушки», чтобы утолить свои извращённые желания, и от этой мысли у него мурашки бежали по телу.       Он мельком взглянул на Рину и вновь задумался. Почему ему вдруг не всё равно? Эта девочка — чужой ребёнок, с которым его не связывает ничего. Да, спас. Но это совпадение, счастливый случай, не более. Это ведь его долг как солдата, поклявшегося защищать человечество. Разве так не поступил бы любой на его месте?.. На свой собственный вопрос Леви вдруг не смог дать ответ.       Рина вновь нахмурилась и принялась сверлить его полным гнева взглядом. Наверное, думала, что выглядит грозно и производит на старшего убийственное впечатление. Что говорить — целых двадцать килограммов чистой ярости. Аккерман только ухмыльнулся.       — Вы взрослый — конечно, вам легко говорить. Не вам же жить под землёй! — воскликнула она. — Мне вообще-то скоро одиннадцать!       «Злится», — мелькнуло в мыслях. — «Пусть так. Гнев — отличное топливо для поддержания жизни. Уж всяко лучше, нежели внутреннее опустошение».       — Другие же как-то живут. Неужели ты не сможешь? — подзадоривал её капитан.       — Нет, — на мгновение она задумалась. Лицо её стало не по-детски серьёзным. — От меня не будет толка, если я буду прожигать свою жизнь там.       — И что же ты предлагаешь? — вскинул он бровь.       — Я всё решила. Хочу быть как Вы! — от озвученного Рина залилась краской и чуть не вскочила от переполняющих эмоций. — Хочу защищать слабых. Хочу… — слёзы выступили на её глазах. Голос стал тихим, робким. — Хочу вернуться домой…       Леви смерил её взглядом. Благо, многолетняя выдержка позволила скрыть то, как перехватило у него дыхание, как на лбу выступила испарина, и пришлось сделать жабо посвободнее, чтобы было чем дышать.       — Ты же не хочешь мне сказать, что собралась идти в кадетское училище? — он постарался сделать голос как можно строже, не теряя слабой надежды тем самым отпугнуть Рину от задуманного.       — Да, именно об этом я и говорю, — её широко распахнутые глаза переполняла надежда. — А потом я стану разведчицей, чтобы помочь другим людям и… вернуться домой, — она сглотнула подступивший к горлу ком. — Вы ведь научите меня?       — Ну не знаю… — неопределённо начал было Аккерман. Идея ему не нравилась. Он знал, что случается с глупцами, чьи мысли забиты иллюзорными фантазиями о мире за стенами — они погибают в пастях титанов первыми. Но если они это выбрали, значит, таков их путь в этом мире. Тяжело вздонув, Леви устало добавил: — Сперва начни хорошо питаться, разведчица, а потом посмотрим.       Рина оживилась.       — Хорошо, я буду.       Она вдруг вскочила и прижалась к нему всем телом, обхватывая ручкой его шею. Он не смог не ответить тем же: осторожно обнял и погладил по мягким кудрям. Почему-то стало так спокойно на душе. Будто так и должно быть.       Отстраняясь, Леви произнёс мягким голосом:       — Собирай вещи. Ты поедешь со мной.