Идеальное завтра

Все не просто в наших душах Белый с черным перемешан

«Он зовет меня безумцем. Окстись, милый Гарри! Изучи ты столько же научных изысканий сколько и я, ты бы не бросался такими словами. Ведь то, что я слегка «причесал» наше с тобой общество показывает меня лишь заинтересованным идеалистом, не побоюсь этого слова, мечтателем. Поверь, если бы я был привержен крайностям, ты вместе с остальными ходил бы, не наступая на швы между плитками брусчатки, и думал бы одну мысль вместе с остальными. Например о том, как твои предки могли жить без обязательных прогулок, без точного урегулирования сроков еды, вставали и ложились спать когда им взбредет в голову; а на улицах всю ночь горели огни, ведь всю ночь по улицам ходили и ездили. Надо бы заставить его ознакомиться с литературой на эту тему. Пусть знает какие кадры встречались среди мыслителей и политических деятелей его любимых магглов. Некоторые из них жаждали превратить человека в винтик системы до такой степени, что он мало чем отличался бы от гомункула в исполнении некроманта средней руки. Некоторые желали сократить человечество вдвое, ради распределения ресурсов. Не стоит также забывать, что и науку евгенику не я выдумал. Взять бы одного Гитлера с его Третьим Рейхом — ребята творили историю куда амбициозней меня. Ах да, все заблуждения Гарри от недостатка информации. Повторюсь, крайности — это совсем не про меня. Я во всем стараюсь найти баланс, а ведь это не просто. Конечно, я не идеален, иначе не взялся бы за это дело вовсе. Счастливому человеку не зачем ввязываться во власть над другими, а тем более отвоевывать ее силой. Жизнь с детства не баловала меня, отсюда проблемы и в психологическом смысле, есть явные перекосы, но я бы не назвал себя психопатом. Особенно сейчас, в мирное время, я стабилен как никогда. Я бы даже сказал вдохновлен…» Том отвлекся от записей и размял руку. Скользнув по комнате, его взгляд погладил спящего на кровати Гарри. Человек — величайшее творение природы, существо высшего порядка, способное постичь тайну возникновения мира, творящее магию, покоряющее космос, рассуждающее о морали и философии, но какая же ирония — стоит этому Колоссу почувствовать зубную боль или ресничный волосок в глазу, так все его великое и гигантское явление его мысли сворачивается вокруг этой мизерной точки неудобства. Вот и Тома подточила симпатия к Гарри, словно та самая последняя соломинка, что переломила верблюду хребет. Смутное влечение сердца никогда не ошибается в своих быстрых тайных предчувствиях. Том уже жалел о том что отказался от личины пацана и раскрылся перед Гарри. Та дорога, что заканчивается постелью — всегда принадлежит ему. Но с Гарри так пока не получалось. Тот почему-то сосредотачивался не на их крепнущих отношениях, а на роли Тома в устройстве государства и без устали критиковал его стиль руководства. Было видно, что Том до усрачки нравится Гарри, но радоваться взаимности совесть не позволяет. Такие вот отношения Шредингера — вроде и есть, а вроде и нет. Печальное нам смешно, смешное грустно, а вообще, по правде, мы ко всему довольно равнодушны, кроме самих себя. С одной стороны вроде и хотелось душного коллапса растёртой кожи, но такого у Тома уже было дохрена, а интригующую прелюдию загадки хотелось и продлить. Да и нерешенные вопросы опять же, не способствуют страсти. Но чтобы их решить, разоткровенничаться, нужно доверять, а как довериться сопливому мальчишке, который от пресности своей жизни решил поиграть в бунтаря-расшатывателя системы. В Орден Феникса Том все-таки несколько раз заглянул. М-да, знавал этот фан-клуб Дамблдора и лучшие времена. Пара городских сумасшедших, пара старых маразматиков с трясущимися руками, да кучка молодежи горящая романтикой подпольных движений времен Первой Магической. Смех да и только, даже авроров жалко гонять. Да, эти люди тоже ратуют за всеобщее благо, но — графит и алмаз: в обоих одно и то же — углерод, — но как вечен, прозрачен, как сияет алмаз. — Том? «Сонный голос этот такая прелесть. Я люблю, но не ведусь…» *** На следующий день Гарри нашел на своем столе пергамент с обрывочными записями. Он не в первый раз замечает эту привычку Тома — записывать все что думается, так легче рассуждается. Наверное, профдеформация. Присев на стол, Гарри пробежался взглядом по середине, вырывая кусок из контекста. «В детстве рядом с приютом постоянно обитала стая собак, очень злых. И я брал палку, если собирался сбежать ненадолго в город, но не пиздил их. Потому что ссал. Потому что я ссыкло. Но с палкой. Годы шли и палка превратилась в палочку, а я так и остался ссыклом…» В горле пересохло. Гарри поднял глаза, нашел самое начало — бесполезно. Беспорядочные ошметки записей, бред скачущих мыслей понятный одному лишь Тому, который непонятно зачем оставил у него дома эти заметки. Может совсем уж неважные, а может быть это намек? Слишком сложный намек человека сильного ума. Человека столь важного для целой станы, и столь смелого, чтобы назвать самого себя «ссыклом». Гарри внимательно вчитывался в каждую строчку, пытаясь найти что-то о себе. Ближе к концу нашел пару строк о том, что Том возмущен тем, что Гарри слишком много внимания уделяет его делам, а не самому Тому. Вот это было уже выше всяких сил! Гарри скомкал бумажку, а потом и вовсе разорвал. Как написано! Со страстью достойной постели! Неужели ты, гениальный разум, не понял примитивного расчета неопытного пацана? Гарри усмехнулся, чувствуя смятение, жалость и злость одновременно. Последние пару месяцев, что Гарри знаком с Томом он как мог силился удерживать свое внимание на Ордене Феникса, на огрехах режима, за которые когда-то ненавидел его создателя, спорил и упрямился. Делал все, чтобы не признать, что ненависти больше нет. Чтобы не потерять голову от Тома окончательно. Если признаться честно, Гарри больше всего на свете хотел послать эту страну к черту и жить с Томом на необитаемом острове. Просто не хотел признаваться, что для Тома он готов словно комната и сдаваться, и сниматься. Что для Тома он готов на всё. Как-то не очень персиково у них получается свою лавстори писать. Видимо, потому что каждый занимается самокопанием вместо того, чтобы, наконец, вывести первое слово. Гарри решительно встал и пошел к двери. — Ты куда? — поднял голову от комикса Рон. — Я ненадолго, — бросил Гарри через плечо, на ходу поджигая обрывки чужих откровений. Просто из любви к искусству. Такое не для чужих глаз. Он захлопывает за собой дверь, собираясь бежать по мокрым последождевым улицам в полупустое Министерство, где уже закончился рабочий день, но… Бум! Что-то мягкое и вкусно пахнет. — Привет. Гарри поднимает взгляд на Тома, что преградил ему дорогу к самому себе. Дыхание сбилось. — Привет, а я к тебе шел… — Зачем? У Тома тот особый тон, за которым слишком много всего, что Гарри никогда не сможет даже вообразить. Гарри улыбнулся. Легко и весело. Что-то сотворили те невнятные записки Тома Реддла. Разрушили какую-то загадочность, неопределенность. Захотелось целоваться и поднимать по-девчачьи ножку в приступе романтики. Те самые отношения, когда ты бросаешь кучку своих встревоженных чувств на плаху любви. А потом долго акклиматизируешься, потому что влетел в человека с разгона, даже не прощупав почву. Влюбиться — не значит любить: влюбиться можно и ненавидя. Тогда для продолжения нужно подождать. Они подождали. — Знаешь, правил у нас много, а правды нет, — начал Том, положив руки Гарри на талию. — Я тут подумал… — Я тоже, — быстро сказал Гарри. — Я согласен. — На что? — удивился Том. — На всё, — счастливо сообщил Гарри, чувствуя как его переполняет легкость сделанного выбора.