Средство есть лишь одно...

В зал, где группа и театралы празднуют успешную премьеру, даже не заметив, возможно, отсутствия такой важной, вроде как, фигуры в лице человека, без которого не было бы спектакля, и сегодня им бы нечего было отмечать, Андрей и Миша вваливаются в лучших традициях героев фильмов катастроф или боевиков. У Андрея в крови лицо. Все-таки прилетело ему от Миши, но он даже и не обижается. Заслужил! Ему, к слову, так даже лучше чисто психологически. Это, конечно, всё нездоровая хуйня, но физическое возмездие облегчает груз совести. Не до конца правда. Все-таки накосячил он на что-то покруче разбитого носа, но главное Миша счел долг оплаченным и больше на него, кажется, не злится. У Миши же в крови вся рука, та самая, за которую Андрей его держал. Когда он его на крышу обратно затаскивал, сам будучи уже на пределе, там как-то не до осторожности было, вот и стесало кожу, как наждаком, об залитый хуево бетон. Конкретная такая ссадина, долго ещё будет сходить огромной мокнущей болячкой, скорее всего даже останется шрам. Миша вообще выглядит в целом очень паршиво. Его трясёт от переохлаждения и стресса, а ещё Андрей мысленно делает для себя отметку, если обнаружит хоть что-то подозрительное, на всякий случай таки свозить Мишу в больницу проверить, не треснули ли у него рёбра. Им и так уже досталось от стола, так ещё и при подъёме приложился Миха хорошенько. Нет, точно надо будет проверить. Придурок же этот ничего не скажет сам, вон даже сейчас молчит, как мышка, хотя самому явно больно всему покоцаному и будто избитому. «А ещё почти изнасилованному» — услужливо дополняет мозг. Вот с этим дерьмом Андрей в душе не представляет, что вообще делать и как. Он Мише уже наобещал «долго и счастливо», а сам так-то в душе не ебет, как разгребать хуйню, которую нагородили. И ведь вроде Миша сам всё это начал, но с другой стороны ведь не просил Миша ни о грубости, ни о боли, ни, уж тем более, о всех этих опасных играх, которые его реально ведь убить могли, если бы Андрей, например, сразу ушел, забыв о том, что собственноручно Мише дыхание перекрыл. С другой стороны, Миша и остановиться его не просил, и вроде как, даже кайф моментами ловил от происходящего. Да только хреновая это отмазка. Под наркотой Мише много, что нездорового нравилось. Резать себя, например. Но уж кто кто, а Андрей знает прекрасно, что боли Миша боится, он к ней чувствительный очень. И истерика эта Мишина в конце. Будь он доволен, плакать не стал бы, тем более так. Дерьмово всё это, конечно. Но раз уж все-таки Миша позволил себе спасти, значит не всё потеряно. Будут решать проблемы постепенно, в порядке всплытия их, как трупов в Неве, на поверхность. Сейчас вот проблемы предстоит решить как минимум физические. Мишу уже не просто трясет, колотит так, что слышно, как клацают зубы. А ещё надо бы обработать его ссадину и порез на ноге — первую причину, по которой Андрей Мишу в комнату вносит в свадебном стиле. Миша умудрился о край бордюра поранить ступню и идти самому ему будет больно, ну и босиком по ледяному полу он уже набегался предостаточно, наверняка заболеет теперь — и это причина вторая. Ну а третья причина уже чисто психологическая. Отпустить Мишу из своих рук сейчас страшно в каком-то глобально-всеобъемлющем смысле. Андрей уверен, что у него порядочно прибавилось седых волос за те ужасные минуты, что он над краем крыши корчился, пытаясь одной рукой удержать их обоих, а Мишина рука из его хватки медленно выскальзывала атласной змеёй. Ему кажется, что случится что-то непоправимое, если он сейчас Мишу, вот такого дрожащего, с расфокусированным взглядом и синюшными губами отпустит. Но отпустить все-таки надо, хотя бы чтобы помочь. Люди в комнате на них смотрят почти с ужасом и расступаются мигом, давая Андрею путь к освободившемуся дивану. Выглядит всё это, как сцена из классики, честно говоря. Что-то до пизды драматичное, чем потом мучают школьников в старших классах. Миша — умирающий лебедь не иначе, таращится в потолок осоловевшим взглядом и старается лишний раз не шевелится. И так всё болит, так ещё и вертолеты полетели, едва тело приземлилось на мягкую, относительно ровную поверхность. — Водки дайте кто-нибудь! — просит Андрей охрипшим голосом, грузно оседая на диван рядом с Мишей. Ему, всё ещё подозрительно молча, вручают желаемое, а потом в таком же гнетущем молчании наблюдают, как он прикладывается к горлышу. Напится хочется страшно, но нельзя, да и не для того он просил бутылку. Тем временем кто-то догадливый уже приносит и аптечку, спасибо ему. Предупреждать Мишу Андрей расценивает лишним. Так только дольше будут тянуть, а ранки обработать надо. Мало ли какая дрянь там на ржавой крыше могла быть. Когда он льет водку прямо на содранную кожу, Мишу аж выламывает в спине, как при судорогах. Все-таки боль он всегда переносил плохо, и зная об этом, так страшно было смотреть на то, как Мишка — дурак упрямый, над собой издевается. Андрей надеется, очень надеется, что Мишина тяга к самоповреждению останется в прошлом, как что-то пусть и страшное, но уже забытое, словно затянувшийся давно шрам. Что-то, к чему они никогда впредь не вернуться. Сейчас Андрей только гладит Мишу по голове и шепчет успокаивающе: — Ну тише, тише! Всё кончилось! И снова кто-то догадливый, сует ему в руку открытую упаковку бинтов, а одна милая девушка из танцевальной группы в это время стягивает осторожно с Мишиной руки и так уже сползшую перчатку. Первый слой марли накрывает содранную кожу и тут же из кипельно белого становится красным от крови, как и второй слой, и частично третий. На четвертом место раны под бинтами всё ещё можно различить по расплывчатому кровавому пятну. На пятом Андрей останавливается. Всё равно дома перевязку нужно будет делать заново: промыв рану перекисью, нанеся заживляющую мазь, и только потом уже забинтовав. Когда с этим покончено, наступает время заняться ногой. Андрей лезет бесцеремонно рукой под платье и, наощупь отцепив подвязки, стягивает мокрый от крови и снега чулок, а за ним сразу и второй, небрежно откидывая их куда-то на пол. Все-также под аккомпанемент чужого молчания. Ступня у Миши холодная, как ледышка, но сейчас это даже, пожалуй, хорошо, потому что кровь из длинного кривого пореза уже почти не идёт. Миша дышит шумно, тяжело, готовится заранее к новой порции боли. На всякий случай Андрей сжимает рукой чужую щиколотку, чтобы точно не успел отдернуть. Когда, несколько мгновений спустя, Миша не кричит и даже не материться, а тихонько скулит побитой псиной, Андрею хочется скулить с ним вместе. Люди могут думать про него, что хотят. Для кого-то он почти гений, для других дурак, но так или иначе, как выгребать из всей этой ситуации, Андрей в душе не ебет. И то, что он — альфа, вовсе не спасает его от страха перед метафорическим завтрашним днём. В будущем всё должно стать лучше. Так положено по закону жанра. Да и с Мишей они договорились на «долго и счастливо», и если «долго» обеспечить не кажется совсем уж невыполнимым, то остается другой вопрос… Когда же наступит это самое «счастливо»?! Когда Миша переломается от того, что он там сегодня принял? Когда с бледной кожи на животе, ребрах и бедрах сойдут синяки, как напоминание о том, что они оба натворила? Когда сам он перестанет ссать и наконец перед Мишей извинится полноценно за то, что по мудацки воспользовался его неправильной, больной покорностью? В голову лезут невольно мысли об увиденном в интернете сюжете про девушку, которая провела эксперимент, позволив людям несколько часов делать с ней всё, что им только вздумается. Тогда он ужасался тому, каких демонов в людях открывает вседозволенность, и даже Мишке в пример приводил этот случай, мол хуйня твоя анархия, посмотри, что люди делать готовы, если дать им полную свободу. Миша потом долго ходил подавленным, а в тот вечер, напившись, бормотал Андрею в плечо дрожащим голосом: — Зачем, Дюш, зачем люди такие жестокие?! Свобода она ведь даётся, чтобы счастливо жить ё-моё, без всей этой хуйни! Чтобы любить друг друга, а не ненавидеть, унижать, ломать, понимаешь, да? — А сейчас выходит, что он, Андрей, сам этих людей немногим лучше. Приехали, как говорится. Поезд дальше не идёт, потому что дно уже пробито. Или не пробито еще, и есть откуда снизу постучать? Андрей, честно говоря, даже не знает, что хуже: знать, что они на днище, или же знать, что им есть ещё, куда дальше падать. Про такое «дальше» даже думать не хочется. К чёрту! Пора из этого колодца как-то, раком боком и прискоком, да хоть через жопу, но главное выбираться. Ну и Мишу за собой тянуть. За шкирку, или привязав к себе верёвкой, да это всё детали, на самом деле, главное, чтобы результат был, и Андрей сделает всё, чтобы он был таки, потому что ему и самому на дне не нравится, и Мишку он там не оставит. Больше нет! Двух раз хватило, так что как-нибудь обойдутся без третьего. Миша, судя по напряженному выражению лица, о чём-то подобном тоже думает. А может просто изо всех сил старается не потерять сознание. Бледный он сейчас такой, будто обескровленный, весь закоченел, и отогреться не может никак, и мордашка у него ну такая грустная, как ребёнок, ей богу, даром, что человеку почти сорокет. Андрей же его сейчас толком не может ни утешить ни даже согреть. Вздыхает тяжело, виновато, и целует почти невесомо выступающую трогательно костяшку на щиколотке. Ренник, мнущийся рядом, наконец прерывает всеобщее молчание тихим раздраженным: «Да блять!» — и закуривает. — Что, больше ничего не скажешь? — интересуется Андрей, устраивая Мишины леденющие ступни на своих коленях и накрывая их по возможности ладонями, чтобы хоть немного согреть. Народ вокруг начинает наконец суетиться и галдеть, будто их сняли с паузы. — А чего тут сказать? — Саня пожимает нервно плечами. — Вы оба устроили опять какой-то пиздец. Ничего нового, мать его за ногу! Пока ты не появился, у нас всё было прекрасно, знаешь ли! — Прекрасно?! — Андрей повышает невольно сочащийся ядовитым сарказмом голос. — Так прекрасно, что Миша снова торчать начал, а вы на это положили болт?! А то, что он похож на трупешник оживший — это тоже прекрасно?! Вы его когда возите полукоматозного с концерта на концерт, хоть кормить не забывали бы! На мумию уже похож, а вам и похуй всем! Человек у вас на глазах загибается, а вам поебать! Поёт же, ну вот и замечательно! Андрея несёт. Он сука столько лет молчал, сдерживался, чужие чувства старался щадить, и наконец заебался сдерживаться. Сейчас он им ВСЁ выскажет! Никому мало не покажется! Андрей даже рот уже открывает, готовясь выплеснуть из себя поток обвинений, но замирает, так и не сказав ничего, когда чувствует, как под его руками дрожь в чужом теле сменяется напряжением. Мишка весь сжался, дышит тяжело, глядит зверьком затравленным и хлопает часто-часто перьями-ресницами. И Андрея попускает как-то очень резко, и теперь только стыд зудит тихонько под рёбрами. У самого ведь бревно в глазу, с таким багажом соринку у других выискивать — ну такая себе борьба за справедливость, даже если у других там далеко не соринка, и даже не щепочка, а тоже вполне себе бревнище. Да и какой смысл, на самом деле, на косяки прошлого тратить своё настоящее и будущее? Не сожалеть нужно об ошибках, а исправлять их. Жаль только, что они с Мишкой никогда полумер не терпели, и таких помарок в своей книге жизни наделали, что ни одна промокашка не справиться, разве что Злобный Гений в танце подошвой туфлей их выморает до дыр, и получится у них не книга, а сыр «Российский», хорошо, если не решето. Миша трясется снова, как бездомная собака под дождем. Обнял бы себя привычным защитным жестом за плечи, да рука не даст. Андрей бы может и согрел его, да только он и сам трясется. Тоже ведь на мороз выскочил раздетым, не с голыми плечами, как Мишка, конечно, но от рубашки проку всяко не многим больше. Можно было бы Мишу обнять, но вряд ли ему, битому-перебитому от этого сейчас будет много радости. Где-то в идеальной вселенной Андрей бы вернулся в подсобку убедиться, что с Мишей всё в порядке, уже в куртке. Она у него тёплая, мягкая, Мишкины кости тощие может и не в миг, но согрела бы. Хотя нет, в идеальной вселенной чутье не погнало бы его первым делом бежать на крышу, не родились бы на пустом месте такие предположения, да и Мишке на крыше этой треклятой делать тоже было бы нечего, ведь в идеальной вселенной такой хуйни бы не случилось попросту. И даже в просто нормальном мире они бы поговорили бы по-людски в этой подсобке, поорали бы, конечно, друг на друга, но без прыганья с крыш обошлись. Да только им, увы, из всех вариантов вселенных попался худший. Хотя ладно, в худшем Андрей бы не удержал, или просто не успел бы даже увидеть момент падения, и только чутье бы его ударом в спину подтолкнуло к краю крыши. Впрочем, Андрей знает, что смотреть бы долго не стал. Не смог и не захотел бы. Зачем, если можно просто шагнуть следом? Всего-лишь шаг, последний шаг — да?! Даром, что не в мясорубку… И всё равно, хоть и у самого Андрея рыльце в пушку, хотя тут уж скорее в крови, за Мишу ему обидно. Ну ладно раньше не помогли, не пытались от безумия уберечь, ведь в душу лезть не все хотят, да и могут тоже далеко не все. Но вот почему никто не помогает сейчас, когда человеку рядом вполне очевидно так плохо? Неужели настолько всем плевать? А он с этими людьми Мишку оставил и посмел надеяться, что всё будет хорошо. Вот ведь идиот! Князь взгляд поднимает и на собравшихся вокруг людей смотрит с вопросом немым, что мол с вами не так? Да только на лицах людей этих не безразличие. Видно и участие, и беспокойство, кто-то даже виноватится, но почему тогда не подходят? И тут до Андрея доходит. Страх. Непонимание. По крайней мере вот, что движет театралами этими. Им всё это в диковинку, они попросту не понимаю, как реагировать. Как ребёнок, который наблюдает за ссорой родителей. Но эти ладно, они чужие, а с их ребятами то что не так?! Тоже боятся? С другой стороны, наверное, право имеют. В их с Мишей пиздопляску только Шура один и не боялся никогда лезть. Ох как не помешало бы им сейчас, конечно, его присутствие здесь. Умеет как-то Шурик так слова подбирать, чтобы обоим им мозги поставить на место. Но Шурки здесь нет, так что выгребать придётся самим. И снова Андрей как-то остывает к чужому бездействию. Если так посмотреть, а что вот вообще людям остаётся думать, на них сейчас глядя? Они на Мише запах его не чувствую что-ли? Не видят синяков на запястьях, засосов на плечах и шее… Андрей сам бы, честно говоря, не знает, что бы подумал, глядя на такую картину. В морду бы, наверное, себе дал, на всякий случай. Ребята вон для начала решили дождаться объяснений. Все-таки Миша не рыдает в три ручья, не кричит и не вырывается, значит, наверное, всё в порядке. Просто Король и Шут выясняют в который раз свои сложные отношения. Поднырнувший неожиданно откуда-то сбоку Яшка накрывает Мишины трясущиеся плечи теплым пледом. — Позвонить в скорую? — спрашивает осторожно откуда-то сбоку Пашка. — Да что за херня тут происходит?! — интересуется Пор устало и раздраженно. — Женимся мы, — отвечает Андрей с истеричным смешком. — Такая вот, Саш, херня. От такого заявления даже Миша возвращается из своих мыслей в реальность. — Женимся? — Ну если ты не против. На самом деле Андрей боится, что Миша будет против, хотя и старается говорить спокойно и тихо, чтобы не давить. Он, конечно, про женитьбу спонтанно выдал, но с другой стороны действительно с уверенностью мог сказать сейчас, что да, хочет этого. Не потому что Миша — крест его, который он героически собирается на плечах своих и дальше тащить. Нет! Миша — не крест, не божье наказание, не порождение злого рока, и черт знает что ещё! Миша — это Миша, без всяких там дурацких метафор. И Андрей Мишу любит и хочет с ним быть, наконец-то по-настоящему вместе, целиком и полностью, ни с кем другим его не деля, и сам не размениваясь больше на тысячу и один роман на одну ночь с фанатками. И ведь он не задумывался даже никогда, каково Мише было это видеть? Знал, что тот ревнует, в какой-то степени даже наслаждался этим, ведь так и огня в отношениях больше, больше страсти, азарта, интриги… А ведь Миша то нихрена в игры эти играть никогда толком не умел. У него всё было просто. Просто больно… Просто любимый человек в любой момент может на кого-то променять… Просто его бросили, как сломанную игрушку, или щенка, с которым наигрались, а ответственность нести за него не хотят… Вот так вот получается, думал Андрей, что в мачо играет, а получается, что в мудака, который плевать хотел на чужие чувства… Господи, как же всё сложно то блять в этой их сказке о проебанном времени! — Я не против, — бормочет Миша хрипло, смотрит на него осторожно так, с робкой надеждой пополам со страхом и добавляет тихо: — Если ты хочешь. — А ты сам хочешь? — уточняет Андрей. Ему надо знать точно, что нет, он не принимает сейчас опять решение за них двоих. Миша громко всхлипывает, роняя отчаянное: — Не бросай меня больше! Андрей просто не может его сейчас не обнять дрожащими руками, целуя нежно в макушку. — Ну значит поженимся, — говорит он, нервно усмехаясь. — Только сначала поедем к Шуре, походим к их мозгоправам пиндосским. Миша напрягается тут же, и Андрей спешит его успокоить уверенным: — Всё будет хорошо, Миш, не бойся! Никто там тебя не обидит! У них система другая, да и я рядом буду, не позволю! — Рядом? — спрашивает Миша оторопело. — Рядом. — В дурке? Андрей усмехается и поправляет: — Не в дурке, а у психотерапевта на приеме. — Но тебе то зачем туда? Андрей целует его снова в макушку. — А мне, Мишка, тоже не помешает колпак на место вернуть. Да и вместе веселее. — В дурке? — Миша растягивает губы в неуверенной, но искренней улыбке. Андрей с энтузиазмом кивает. Главное, что вдвоём, а там хоть в комнате с белым потолком, с правом на надежду… Всяко лучше, чем порознь и на дне. На дне надежды нет, и любви нет тоже, так что надо выплывать, ну или вытягивать друг друга по очереди и вместе, тут уж кому как больше нравится.