Вопреки

Микаса застывает на месте, будто каменное изваяние, боясь, что Эрен — всего лишь желанная иллюзия. Плод воображения, вестник сумасшествия. Или вовсе знамение ее собственной смерти, а все вокруг — загробный мир. Но тот, кого она видит перед собой, слишком настоящий. Слишком живой. Слишком реальный, чтобы оказаться мороком. Впрочем, Микасе плевать. Дни без него давно превращаются в вечность — невыносимую, выматывающую, разрушающую. И если судьба решает подарить ей хотя бы миг рядом с ним — настоящим или вымышленным, — она не собирается сдерживаться ни на йоту. Она срывается с места. Почти сразу спотыкается, едва не растягивается на земле, роняет корзинку с фруктами, но даже не замечает этого. Весь мир сужается до одной-единственной фигуры под деревом. До него. Совершенно забыв о всякой грации, так часто приписываемой «идеальной Аккерман», Микаса, путаясь в юбке, рушится прямо на Йегера, жадно обхватывая его обеими руками. Она не проваливается в пустоту. Не ударяется о холодную землю. Тело, которое она стискивает в объятиях, теплое. Настоящее. Живое. И этого оказывается достаточно, чтобы окончательно потерять над собой контроль. — Эрен… — выдыхает она рвано, срываясь на шепот. — Это ты… Это правда ты… Она прижимается к нему так крепко, будто, ослабь хватку хоть на мгновение, он снова исчезнет. Под ладонями бьется его сердце — сначала размеренно, потом все чаще и чаще. Ее собственное, кажется, вот-вот вырвется из груди и рванет навстречу чужому, чтобы наконец перестать биться в одиночку. Хочется раствориться в нем целиком. Вжаться так глубоко, чтобы больше никогда не отделяться. Отдать ему всю себя — без остатка, без оглядки, без страха. Хотя бы на миг. Хотя бы на этот краткий, невозможный миг, на который Микаса без раздумий разменяла бы целую вечность без него. Эмоции накрывают ее с головой так стремительно, что она почти перестает дышать, будто любое неосторожное движение может спугнуть это хрупкое, невозможное чудо. Под ней Эрен едва заметно шевелится и что-то невнятно бормочет сквозь сон. Микаса только сильнее стискивает его в объятиях. Когда-то подобная хватка могла бы закончиться для него переломами. Но теперь это, наоборот, быстрее возвращает его в реальность. Эрен распахивает глаза. Яркий весенний свет заставляет его зажмуриться, и первые секунды он не понимает, что происходит. Лишь постепенно в поле зрения попадают знакомый красный шарф, растрепанные темные волосы, судорожно вздрагивающие плечи. А потом до слуха доносятся всхлипы и его собственное имя, повторяемое почти беззвучно. «Неужели…» «Неужели у меня получилось?» Осознание ударяет резко. Все это — настоящее. Он здесь. Она здесь. И она обнимает его так, словно возвращает к жизни одними руками. Не давая себе времени испугаться, Эрен тут же крепко обнимает Микасу в ответ, зарываясь лицом в ее волосы и жадно вдыхая родной запах — так глубоко, будто хочет удержать его внутри навсегда, на случай если все это вдруг снова отнимут. Он не верит. Не верит в то, что заслуживает подобное. Не верит в право снова касаться ее. И все же, едва сумев совладать с голосом, он произносит то единственное, что должен сказать ей прежде всего. — Прости меня, Микаса… — хрипло выдыхает он. — Пожалуйста, прости. Она вздрагивает. Звук собственного имени в его голосе, сдавленном чувствами, оказывается самым прекрасным и самым мучительным, что ей доводится слышать. Прежде чем разум успевает вмешаться, Микаса подается вперед и целует его. Резко. Жадно. Совершенно неумело. Так, будто годами копившиеся внутри чувства наконец прорывают плотину. Она обхватывает его лицо обеими руками и целует с такой отчаянной силой, что случайно задевает его губу зубами. И только когда на языке проступает металлический привкус крови, испуганно отпрянывает. В следующую секунду она снова утыкается лицом ему в грудь, прижимаясь еще крепче, будто надеется спрятаться там и от собственной неловкости, и от всего остального мира сразу. Где-то в глубине души ей становится стыдно. Но сейчас стыд кажется чем-то таким незначительным, что почти не существует. Как и весь остальной мир. Существует только одна мысль, одна мольба, гулко отдающаяся где-то под ребрами: Останься. Пожалуйста, останься. Не исчезай. Не уходи больше никогда. — Прости… — шепчет она едва слышно. Прости за все, Эрен. Он не знает, сколько всего вложено в это короткое, надломленное слово. И оттого оно только больнее бьет по сердцу. — Не извиняйся, — тихо говорит он, осторожно гладя ее по голове. Ей не за что просить прощения. Не ей. Только ему. Эрен прикрывает глаза и запускает ладонь в ее отросшие волосы, путаясь пальцами в темных прядях и в собственных мыслях. Микаса больше не сдерживается. Плачет горько, надсадно, задыхаясь, вздрагивая всем телом в его объятиях. А он лишь крепче прижимает ее к себе, не двигаясь, не говоря ничего лишнего, чувствуя, как с каждым ее всхлипом что-то внутри него трещит и осыпается. Видеть ее боль невыносимо. Еще невыносимее — понимать, что эта боль во многом дело его рук. Он хотел бы сказать ей слишком многое. Объяснить. Исправить. Забрать назад. Но любые слова сейчас кажутся бесполезными и недостойными. Поэтому он просто держит ее. Пока она плачет. Пока сам едва удерживает собственные слезы. Его разрывает на части от всего сразу: от облегчения, от ужаса, от нежности, от вины, от почти болезненного счастья, в которое страшно поверить до конца. Кажется, что все это — сон. Что стоит моргнуть, и вместо прохладной земли под спиной снова окажутся липкие лужи крови, а вместо живой, теплой Микасы в руках — ее бездыханное тело. В Путях он не видит снов. Но кошмары остаются с ним всегда. Особенно те, в которых он снова и снова видит ее мертвой. При жизни Эрен даже не осознавал до конца, насколько сильно на самом деле боялся однажды увидеть безжизненный взгляд Микасы. Пути дали ему прочувствовать этот ужас сполна — так подробно, так безжалостно, что, будь он все еще обычным человеком, давно бы сошел с ума. Теперь же она жива. Теплая. Настоящая. И крепко прижимается к его груди. Постепенно рыдания Микасы переходят в тихие, судорожные всхлипы. Сквозь остаточную пелену слез и шока до нее вдруг доходит, что тело Эрена тоже слегка подрагивает. Она не сразу придает этому значение — ей кажется, что она и сама дрожит так же, от холода, от перенапряжения, от невозможности до конца поверить в происходящее. Но страх никуда не девается. Наоборот — становится только отчетливее. Он здесь. И именно поэтому становится страшнее, чем когда-либо. Смешанные чувства душат ее изнутри. С одной стороны, Микаса боится сжимать его слишком сильно, словно он может рассыпаться прямо в ее руках. С другой — еще сильнее боится ослабить объятия хоть на мгновение. Пока она касается его, он настоящий. Пока чувствует его тепло — не исчезает. Но вопросы все равно уже поднимаются из глубины сознания один за другим: Как? Почему? Надолго ли? Правда ли? А если это сон? Если она сейчас проснется одна, на холодной земле, и все это снова окажется лишь жестокой насмешкой? Страх сковывает все сильнее, почти до оцепенения. Но вместе с ним медленно приходит и другое понимание: какой бы ни была правда, от нее уже не спрятаться. Рано или поздно придется поднять голову и посмотреть ей в лицо. И от одной этой мысли становится почти физически больно. — Микаса, — тихо зовет Эрен. Мягко. Почти осторожно. И это наконец заставляет ее медленно открыть глаза, которые все это время остаются плотно зажмуренными. Первое, что она видит прямо перед собой, — его грудь. Обнаженную. Покрытую мурашками. Теплую. Сознание догоняет реальность не сразу, но, когда догоняет, делает это с поистине убийственной скоростью. Во-первых, она только что поцеловала Эрена. Во-вторых, поцеловала голого Эрена. И в-третьих — все это время прижимается к голому Эрену так, будто собирается срастись с ним в одно целое. Микаса резко отстраняется и, густо покраснев, выпаливает первое, что успевает осмыслить: — Ты… голый. Сказано это с такой искренней, почти оскорбленной растерянностью, будто именно он и виноват в том, что воскрес без одежды. Эрен тоже замирает, а затем с запозданием осознает весь масштаб ситуации. Он резко садится, прикрывая ладонью лицо и одновременно безуспешно пытаясь спрятать наготу всем остальным, чем только может. — Прости, я… — бормочет он, не глядя на нее. — Я не сразу заметил. Микаса, все еще не решаясь поднять взгляд, быстро стягивает с себя пальто и молча протягивает ему. Она бесчисленное количество раз представляла себе их встречу. Но ни в одной из этих фантазий нет ни вскрытой могилы, ни слез, ни поцелуя с кровью, ни абсолютно голого Эрена под деревом. И уж точно — нет такого сокрушительного желания одновременно разрыдаться, провалиться под землю и обнять его снова. — Спасибо, — тихо отзывается он, принимая пальто. Правда, стоит лишь накинуть его на плечи, как становится очевидно: в размерах Микаса и Эрен по-прежнему существуют в разных весовых категориях. Пальто едва прикрывает то, что следует прикрыть, и в целом справляется со своей задачей довольно посредственно. Но все же это лучше, чем ничего. И, как ни странно, вся эта нелепая ситуация — до смешного человеческая, глупая, смущающая — внезапно чуть-чуть ослабляет ту удушающую тяжесть, что сковывала их обоих еще мгновение назад. На короткий миг все становится почти… нормальным. Почти. Пока взгляд Микасы не цепляется за разворошенную землю у могильного камня. Она замирает. Он появился… оттуда? И главное — видел ли он, что высечено на камне? Эрен, проследив за направлением ее взгляда, тут же отводит глаза в сторону Сигансины, виднеющейся вдали, с таким видом, будто изучение горизонта внезапно становится для него вопросом жизни и смерти. — Как… — голос Микасы звучит тише, чем она рассчитывает. — Как это вообще происходит? Она все еще не смотрит на него прямо. — Как ты смог исцелиться без силы титана? Как ты… воскрес? Последнее слово особенно тяжело ложится на язык. По краю разворошенной могилы тянутся васильки — ровным полукругом, слишком аккуратно, слишком не к месту. Они мерно покачиваются под порывами ветра, и Микаса, сама не зная зачем, осторожно касается синих лепестков кончиками пальцев. Эрен не отвечает сразу. Он смотрит на ее руку. На тонкое запястье, перетянутое белой тканью. На длинные пальцы. На шею, светлую и беззащитную рядом с тем самым старым красным шарфом. Лица он почти не видит — его скрывают отросшие черные волосы, спадающие до лопаток. Раньше он и не позволял себе смотреть на нее слишком долго. Да, он замечал, что Микаса красива. Конечно замечал. Но каждый раз отбрасывал эти мысли прочь, как что-то неуместное, ненужное, почти постыдное. Будто на подобные вещи у них просто нет права и времени, пока их дому угрожают враги. Иногда он даже грубил ей, только бы не позволить себе задержаться в этих ощущениях дольше положенного. С возрастом он, конечно, понял, что именно чувствует. Но слово «влюбленность» всегда казалось ему каким-то нелепым. Слишком маленьким, слишком глупым для того, что годами росло внутри него, разрасталось, переплеталось с дыханием, памятью, домом, болью, самой жизнью. После возвращения стены Мария он когда-то и правда хотел попробовать сводить ее куда-нибудь. Провести время вдвоем. Нормально поговорить. Извиниться. Возможно, даже признаться. Попробовать быть… обычным. Но после воспоминаний о будущем он сам поставил точку на всем, что могло бы стать его личным счастьем. Теперь же, сидя перед ней — живой, смущенной, растрепанной, в весеннем свете, — он вдруг понимает, насколько отчаянно скучал даже по возможности просто смотреть на нее вот так. Микаса украдкой поднимает взгляд. Щеки у него тоже красные. На губе — тонкая полоска крови. И от одного этого зрелища она смущается еще сильнее. В последний раз, когда она видела его живым, от Эрена фактически осталась лишь голова, соединенная с телом Колоссального титана оголенными позвонками. Пустой, принявший поражение взгляд навсегда врезался ей в память. А теперь он сидит перед ней целый. Живой. Дышащий. Настоящий. Не считая разве что слегка прокушенной губы. Мысль о его губах заставляет Микасу вновь вспыхнуть. И все же на этот раз она заставляет себя смотреть внимательнее. Не как влюбленная девчонка, не как человек, боящийся спугнуть чудо, а как солдат, привыкший первым делом оценивать ранения. Она быстро скользит взглядом по его плечам, рукам, ключицам, шее, грудной клетке, проверяя, нет ли где серьезных следов повреждений. От раны на губе не поднимается пар. И именно это поражает ее сильнее всего. Он не регенерирует. Совсем. — Я… правда не знаю, — наконец выдыхает Эрен и, машинально коснувшись пальцами губы, недоуменно смотрит на кровь. — Черт… Он вдруг коротко, почти нервно смеется. — Я больше не могу залечивать раны. Для кого-то другого такая фраза прозвучала бы абсурдно. Но для них обоих она становится почти благословением. Если рана не затягивается сама собой, значит, сила титана действительно исчезла. Значит, если Эрену каким-то немыслимым образом и подарен второй шанс, его жизнь больше не ограничена сроком шифтера. И все же вместе с этим приходит другое, более трезвое осознание. Теперь он уязвим. По-настоящему. Уязвим в мире, где для огромного числа людей он — чудовище, заслуживающее лишь смерти. Микаса резко ведет плечом, будто стряхивая дурную мысль, и заставляет себя сосредоточиться на более насущном. На нем. На том, что находится прямо перед ней. И именно тогда до нее окончательно доходит еще кое-что. Да, Эрен жив. Да, цел. Да, выглядит почти так же, как прежде. Но… Покрытая землей кожа. Спутанные волосы, слипшиеся бог знает от чего. И запах. Тяжелый, сырой, сладковато-гнилостный запах смерти. Вся хрупкая возвышенность момента с треском рушится на землю. Нет, это не имеет значения в главном. Эрен жив — и этого ничто не может перевесить. Но физически стоять рядом с ним сейчас… непросто. Даже кровь титанов, кишки и боевые ранения когда-то воспринимаются легче. И потому, собрав в кулак остатки достоинства, Микаса совершенно буднично и даже немного сурово заключает: — От тебя… ужасно пахнет. Эрен моргает. — Пойдем домой, — добавляет она уже тише. Он смотрит на нее — и вдруг широко, совершенно по-мальчишески улыбается. Так, что у нее на мгновение снова перехватывает дыхание. А потом, неловко кутаясь в ее пальто и изо всех сил стараясь спрятать физические достоинства, идет следом туда, куда она его ведет. Домой.