Вопреки

Столица Парадиза встречает Жана привычным шумом — тем самым, который за последние годы стал почти утешительным. По мостовой проезжают автомобили, все чаще вытесняющие телеги, по улицам гуляют безмятежные жители, а у новой фотовыставки толпится очередь желающих увидеть очередное чудо технического прогресса. Здесь, в самом богатом районе острова, новшества из уцелевших после Гула стран приживаются особенно быстро. Цирки, аттракционы, музеи современного искусства — если вспомнить Парадиз еще каких-то пару лет назад, трудно поверить, насколько далеко на самом деле ушло человечество, пока кучка элдийцев, не догадываясь ни о своем происхождении, ни о мире вокруг, отставала от цивилизации лет на сто пятьдесят. Теперь все меняется слишком стремительно. Пока в основном только в столице, но железная дорога уже тянется по острову, порт расцветает, и в скором времени автомобили, скорее всего, окончательно вытеснят верховую езду. И от этого тем, кто еще помнит мир в пределах неприступных стен, временами становится не по себе — тем, кто когда-то был уверен, что снаружи нет ничего, кроме титанов и пустой земли, куда не ступала нога человека. И все же жизнь продолжается. Город живет — не счастливо, не до конца спокойно, не так, как должен был бы жить мир после победы, — но живет. И, пожалуй, именно это иногда раздражает сильнее всего. Слишком легко здесь временами забывается, сколько людей осталось под землей. Сколько имен так и не вернулось домой. Сколько из тех, кто выжил, на самом деле так и не научились ценить жизнь. Да и вообще — стоила ли жизнь маленького острова тех жертв, что целыми странами погибали под пятами титанов, ведомых Эреном? Эрен. Жана уже давно мучают противоречивые чувства в отношении Йегера. В первую очередь — его дурацкое, почти болезненное стремление как можно скорее пойти на убой ради какой-нибудь великой идеи. Не случись атака титанов в Тросте, в его родном городе, и не погибни Марко, Жан, скорее всего, просто ушел бы в военную полицию, а не в разведкорпус. И на это уж точно не повлияли бы речи чертового смертника — по крайней мере, Кирштайн всегда предпочитал думать именно так. И все же он уважал Эрена. Всегда. За самоотверженность, за упрямство, за ту почти безумную силу воли, которой сам временами завидовал, хоть ни разу в этом не признался бы. И в то же время Йегер бесил его с какой-то особенной, глубоко личной силой — особенно когда они стали старше. Побег в Марли, атака на Либерио и все, что последовало дальше, до сих пор отзывалось внутри тупым раздражением. Неужели нельзя было обсудить хоть что-то с людьми, которые прошли с ним через ад, а не с приплывшей из какого-то чертиземья Еленой? И, конечно, сильнее всего бесило то, что этот придурок заставил самых близких людей собственными руками его убить. Это был слишком тяжелый бой. Но даже не это сидело в Жане глубже всего. Больше всего — с самого первого дня знакомства и до сих пор — он испытывал к Эрену глухую, почти бессмысленную злость из-за Микасы. Из ревности. Из-за того, что тот так часто обращался с ней, как последнее дерьмо, даже когда она этого совершенно не заслуживала. Особенно сильно Жану хотелось разбить Йегеру лицо за тот разговор в ресторане у Николо, когда тот намеренно ранил ее словами, пусть он и не был свидетелем самой сцены. Тогда Кирштайн понимал, зачем это нужно, понимал, чего Эрен пытается добиться — и, как бы горько это ни было, до сих пор оставался ему за это благодарен. Потому что, как бы они ни ругались во время службы, как бы ни скалились друг на друга, они оба были готовы рискнуть ради товарищей. Ради своих. И Жан точно знает: Йегер сделал тот чудовищный выбор ради всех них — ради Микасы, Конни, Саши, Ханджи, Леви, Хистории… и, как бы неприятно ни было это признавать, ради него тоже. Хотя сам Жан никогда не согласится с той ценой, что была уплачена за жизнь небольшого островка. Как бы сильно он ни хотел жить, он бы точно не захотел делать это за счет миллионов растоптанных колоссами душ. Да как вообще можно сделать такой выбор? Даже немного жаль, что он больше не может разбить лицо чертовому смертнику напоследок — как бы противоречиво ни был ему благодарен. Но можно ли вообще назвать даром ту жизнь, которую сейчас проживает Микаса после всего этого? Жан спешивается у внешнего двора и молча передает поводья дежурному. Пальцы разжимаются неохотно, будто даже это простое движение требует усилия. Напряжение, въевшееся в плечи еще с самого утра, так никуда и не делось. Он выполнил приказ. И все равно чувствует себя так, будто сделал что-то отвратительное. Пока лошадь уводят в сторону, Жан на мгновение задерживается у ступеней, ведущих к замку. Ветер лениво шевелит полы плаща, где-то вдалеке переговаривается караул, и все вокруг кажется до тошноты обыденным — как будто несколько дней назад и вовсе не было того вечера, когда он, полковник при королеве, приехал к одинокой хижине на отшибе с этим проклятым письмом. Именно это и не дает ему покоя. Не то, что Хистория обратилась к ней. Не то, что в армии снова стало тревожно. Не то даже, что на севере действительно нужна помощь опытных бойцов. А то, кому именно она это письмо отправила. Микасе. Человеку, который последние три года живет так, будто просто терпит собственное существование из упрямства. Жан слишком хорошо знает этот взгляд. Слишком хорошо помнит, как она смотрит куда-то мимо людей, как отвечает коротко и ровно, будто любая лишняя эмоция требует усилий, как улыбается из вежливости, а не потому, что ей действительно есть чему радоваться. Она не производит впечатление человека, который хочет умереть. Она производит впечатление человека, которому уже все равно, если это однажды случится. Как тогда, во время атаки на Трост. И потом — когда она решила, что Йегер погиб. И именно это пугает сильнее всего. Жан тяжело выдыхает и наконец поднимается по ступеням. У входа его пропускают без лишних вопросов. За последние годы он слишком прочно стал частью этого места, чтобы его появление вызывало удивление. Полковник при королеве. Надежный, собранный, здравомыслящий. Почти смешно. Если бы кто-то сейчас заглянул ему в душу, вряд ли нашел бы там хоть что-то от здравомыслия. Секретарь у кабинета Хистории, завидев его, лишь коротко кивает и отходит в сторону. — Ее Величество свободна. Жан криво усмехается. — Как кстати. Секретарь благоразумно делает вид, что не услышал. Жан стучит и, не дожидаясь второго приглашения, входит. Кабинет залит дневным светом. На столе — бумаги, печати, карты, несколько развернутых донесений. У окна стоит ваза с уже слегка увядающими цветами, и эта маленькая, почти нелепая деталь почему-то сразу бросается в глаза — как напоминание о том, что здесь все еще кто-то пытается оставаться человеком. Хистория поднимает голову от документов почти сразу. Несколько секунд просто смотрит на него, а потом вздыхает: — У тебя такой вид, будто ты либо собираешься на меня кричать, либо подаешь в отставку. Жан закрывает за собой дверь, но подходить ближе не спешит. — Если бы я собирался в отставку, я бы пришел с бутылкой. Уголки ее губ едва заметно дергаются, но улыбка не задерживается. Она и так уже все понимает. И это только сильнее раздражает. — Ты доставил письмо? Хистория отворачивается к окну, явно избегая его взгляда. — Доставил, — отвечает он ровно, будто речь идет о рядовом поручении, а не о женщине, которой занято его сердце еще с юных лет. — И? — И мне это не понравилось. Хистория медленно поворачивается к нему и жестом указывает на стул. — Мне тоже. Этот ответ сбивает его с заранее заготовленной злости сильнее, чем хотелось бы. Жан игнорирует приглашение, подходит к столу и упирается ладонью в его край. — Тогда зачем? Хистория не отвечает сразу. Только опускает взгляд на бумаги перед собой, будто надеется найти нужные слова между строк. — Потому что на севере снова неспокойно, — произносит она наконец. — Потому что гарнизон справится и без нее, но с ней потерь почти наверняка будет меньше. Потому что у нас все еще слишком мало людей с реальным боевым опытом… — Не надо мне сейчас объяснять это как офицеру, — перебивает Жан, и голос у него выходит жестче, чем он хотел. — Я и без того прекрасно понимаю, зачем армии сильные бойцы. Хистория поднимает на него взгляд — усталый, прямой и слишком человеческий. — Тогда ты и сам понимаешь, что я сделала это не из прихоти. — Я понимаю, что ты отправила письмо человеку, который, скорее всего, согласится не потому, что стране нужна помощь. Он на секунду запинается. — А потому, что ей уже давно не особенно важно, вернется она или нет. В кабинете становится тихо — не звеняще, не театрально, а той тяжелой, взрослой тишиной, когда вслух наконец произносят то, что и так слишком долго висело между людьми. Хистория опускает глаза первой. — Ты ведь знала, — говорит он тише. — Знала, что так может быть. — Да. Слишком честно. Слишком быстро. Жан коротко усмехается. — Вот даже как. Хистория садится за стол, несколько секунд смотрит на него, будто тоже устала от необходимости подбирать слова. — Я отправила это письмо не потому, что хотела сломать ей жизнь, Жан. — А что, по-твоему, это было? На мгновение ему хочется просто смахнуть со стола все — бумаги, карты, печати, — к черту, неважно, что перед ним сейчас королева. Но Хистория выдерживает его взгляд. — Потому что слишком хорошо знаю, как выглядит человек, который ищет себе достойный способ не возвращаться. Фраза бьет точно. Слишком точно. И не только потому, что речь о Микасе. На секунду Жану кажется, что Хистория говорит не только о ней — не только как королева, не только как подруга, а как человек, который когда-то сам стоял на краю. Он отводит взгляд к окну. За стеклом все так же движется столица. Мир, как назло, не разваливается даже тогда, когда внутри все давно трещит по швам. — Мне жаль ее, — говорит Хистория тише. И в этих словах больше нет ни трона, ни короны. Только Хистория. Та самая. — Мне жаль ее уже давно, — продолжает она. — Но я не могу делать вид, будто не вижу очевидного. Она не живет, Жан. Просто существует. И я… я не знаю, что было бы для нее милосерднее: заставить ее и дальше тянуть это существование или дать ей хотя бы возможность снова почувствовать, что она кому-то нужна. Жан резко переводит взгляд на нее. — На поле боя? — Хотя бы где-то. Потому что дома ей это, похоже, уже не помогает. От этих слов внутри неприятно сводит. Потому что он не может сказать, что она не права. И от этого только хуже. Он проводит ладонью по лицу, выдыхает и отступает на полшага. — Ты специально отправила письмо через меня. Это не вопрос. — Потому что думала, что я его не довезу, — сам отвечает он. Хистория едва заметно улыбается. — Потому что знала: если кто-то и решит ослушаться приказа ради нее, то это будешь ты. Жан качает головой. — Приятно осознавать, что ты так хорошо знаешь мои служебные качества. — Я знаю твои человеческие качества, — тихо поправляет она. И это звучит больнее любой насмешки. Несколько секунд он молчит. — А если она согласится? Хистория не отвечает сразу. — Тогда я дам ей столько времени, сколько смогу. И до последнего буду надеяться, что она передумает. — А если нет? — Тогда… я не стану делать вид, будто не понимаю почему. Жан опускает голову. Все это слишком честно. Слишком безысходно. И именно поэтому бесит. Потому что здесь нет правильного решения. — Я съезжу к ней еще раз. Он поднимает взгляд. — Как полковник? — Как идиот, который не умеет держаться в стороне. И от нее тоже. Хистория улыбается — слабо, почти по-старому. — Тогда да. Съезди. И занеси, пожалуйста, эти бумаги Флегелю. Тебе ведь по пути. Жан кивает, берет посылку и выходит. Коридоры по-прежнему полны движения, света, голосов. Жизнь дворца не останавливается ни на секунду. А у него в голове только одна мысль. Надо ехать к ней, пока еще не поздно. Потому что если Микаса Аккерман действительно решит уйти туда, откуда можно не вернуться, то отговорить ее потом не сможет уже никто.

***

К вечеру столица понемногу затихает, но полностью не умолкает никогда. Даже когда солнце клонится к закату и свет на каменных стенах становится мягче, внутри дворца продолжают шуршать бумаги, звучат шаги, передаются распоряжения, открываются и закрываются двери. Государство не умеет останавливаться. Не умеет делать паузу даже тогда, когда всем внутри него, по-хорошему, давно нужна хотя бы одна спокойная ночь. Где-то далеко на севере по-прежнему остается точка, отмеченная на карте чернилами и тревогой. Где-то здесь, в столице, полковник Кирштайн слишком долго стоит у окна, думая о девушке, которая живет одна на отшибе и, возможно, уже приняла решение за всех них. А в королевском кабинете Хистория еще несколько минут сидит неподвижно над бумагами, прежде чем снова заставить себя вернуться к делам, будто этот разговор ничего в ней не вскрыл. Мир продолжает двигаться. Люди продолжают проживать свою обычную жизнь. И никто из них пока не знает, что в маленьком доме у леса уже произошло то, что не укладывается ни в один здравый смысл, ни в один военный отчет, ни в одну человеческую логику. Там, вдали от столицы, от чужих глаз и чужих решений, вечер подступает куда тише. Свет в окнах уже теплый, янтарный. За стенами хижины медленно густеют сумерки, и лес вокруг снова становится тем самым — глухим, темным, живущим своей собственной жизнью. В ветвях переговариваются птицы, у сарая сонно переступает копытами корова, а на крыльце остывает влажный весенний воздух, пахнущий дымом и сырой землей. Внутри дома гораздо теплее. Вода для чая давно закипела. Купленные вещи лежат на краю стола аккуратной стопкой. Рядом — надорванный бумажный пакет с выпечкой из Сигансины, откуда тянет сладковатым запахом теста и яблок. Лампа у стены горит ровно, без дрожи, и этот мягкий свет делает кухню почти уютной. Почти. Потому что настоящий уют требует куда большего, чем тепло, чай и деревянные стены. Он требует покоя. А его здесь нет. Есть только двое людей — слишком настоящих и слишком уязвимых, чтобы вечно прятаться за бытовыми мелочами. Микаса стоит у стола, будто занята чем-то важным. Поправляет и без того ровно лежащую ткань, переставляет чашку на полпальца в сторону, проверяет чайник. Любое движение сейчас проще, чем просто повернуться и встретиться взглядом с Эреном после того вопроса. А вопрос уже прозвучал. И никуда не денется. Эрен не торопит ее. Не потому, что ему не нужен ответ — наоборот. Просто он слишком хорошо знает это состояние: когда внутри все уже болезненно сжалось, но человек все еще цепляется за последние секунды тишины, как будто, если немного помедлить, разговор рассосется сам собой. Не рассосется. Он уже видел мундир. Видел слишком много, чтобы убедить себя, будто все это случайность. И Микаса понимает это не хуже него. Тишина между ними становится плотнее. В ней даже слабый треск фитиля у лампы слышится слишком отчетливо. Микаса медленно опускает руки на край стола и на секунду зажмуривается. Она знала, что этот момент наступит — просто надеялась, что не так скоро. Надеялась, почти по-детски, что у них будет хотя бы еще один вечер без необходимости вскрывать то, что и без того слишком долго гнило внутри. Но Эрен уже здесь. Живой. Настоящий. Не морок. Не фантазия. Он. И, возможно, чувствующий ее куда точнее, чем ей всегда казалось. Она не хочет врать. Но и не хочет, чтобы он знал, что вопреки всем его жертвам у нее просто не было желания жить дальше. Не было. Но теперь есть. Смысл вернулся к ней этим утром и сейчас сидит прямо перед ней — полуголый, в ее юбке, — и, как бы нелепо это ни выглядело, Микаса всем сердцем чувствует: теперь она снова готова свернуть горы, пока рядом есть он. Она наконец поворачивается. Сначала смотрит мимо — на чашку в его руках, на стол, на светлую древесину под его пальцами — будто собирается с мыслями во всем окружающем мире. И только потом поднимает взгляд. — Я… — голос подводит почти сразу. Короткий вдох. — Я не собиралась тебе врать. Это не ответ. И оба это понимают. Но это правда. Эрен сидит неподвижно. Только пальцы чуть крепче сжимают край чашки. В его лице нет ни злости, ни осуждения — и от этого только хуже. — Тогда зачем? — спрашивает он тихо. Так тихо, будто боится не слов, а того, что за ними стоит. Микаса отворачивается первой. Смотреть на него сейчас слишком больно. Слишком страшно видеть в его глазах, как рушится та хрупкая нормальность, за которую они оба пытались ухватиться весь этот вечер. И вдруг — глухой, тяжелый удар о стену сарая. Следом — тревожное мычание коровы. Микаса вздрагивает и резко поднимает голову. Эрен уже встает. — Что это было? — Не знаю. Ответ срывается слишком быстро — почти с благодарностью к этому звуку, который выдернул их из разговора, в котором уже невозможно было дышать. Она первой идет к двери, на ходу хватая фонарь. Эрен молча следует за ней, прихватывая топор. Когда открывается дверь, в дом сразу врывается прохладный весенний воздух — влажный, пахнущий сырой землей, дымом и вечерним лесом. Во дворе уже почти стемнело. Последние полосы закатного света цепляются за кромку леса, но возле сарая все тонет в густеющих сумерках. Корова беспокойно переступает копытами и дергает головой, натягивая веревку. Рядом, у самой стены, криво повисла тяжелая боковая створка сарайной двери — одна из верхних петель не выдержала, и теперь доски перекосило так, что дверь держалась буквально на честном слове. — Черт… — тихо выдыхает Микаса. Она поднимает фонарь выше, быстро оценивает ситуацию. — Ее надо придержать. Иначе сорвет совсем. — Показывай. Эрен подходит ближе и сразу подставляет плечо под створку, ловя ее, когда та жалобно скрипит и проседает ниже. Он держит ее обеими руками, даже не задумываясь — как будто это самая естественная вещь на свете. И в этом простом, почти бытовом движении есть что-то, от чего у Микасы на секунду перехватывает дыхание. Словно ничего не изменилось. Словно между ними нет ни этих лет, ни той пропасти. Просто нужно сделать дело. Она быстро опускается к ящику с инструментами. Пальцы находят молоток, гвозди, проволоку — все знакомо, все давно выучено телом. Рядом Эрен удерживает дверь, и она невольно замечает, как напрягаются его руки, как под кожей выступают вены. Этот взгляд длится всего мгновение — и она тут же отводит глаза, почти сердито. — Она тяжелее, чем выглядит, — бросает он. — Потому что ты держишь ее не с той стороны. — Серьезно? — Серьезно. — И ты решила сказать это только сейчас? — Я надеялась, ты сам догадаешься. И на одно короткое мгновение между ними проскальзывает что-то почти забытое — живое, острое, до боли знакомое. Настолько настоящее, что от этого становится тяжело дышать. Как раньше. Эрен перехватывает створку. — Так лучше? Микаса подходит ближе и, не задумываясь, касается его руки, чуть сдвигая локоть. — Вот так. Ее пальцы задерживаются на его коже всего на секунду — но этого хватает, чтобы внутри все снова качнулось. Она резко отстраняется и принимается за работу. Молоток глухо ударяет по гвоздям. Дерево скрипит. Проволока царапает пальцы. Фонарь отбрасывает на стены неровные тени. Корова постепенно успокаивается. Они почти не говорят. И это не нужно. Движения подхватывают друг друга сами. Он поднимает — она фиксирует. Он держит — она забивает. В какой-то момент доска съезжает, и они одновременно ловят ее, сталкиваясь плечами — слишком естественно, слишком привычно. Как будто тело помнит то, что разум уже не выдерживает. Наконец створка перестает опасно шататься. — До утра доживет, — тихо говорит Микаса. — А утром? — Переделывать нормально. — Значит, я никуда не денусь, — отвечает он почти вполголоса. Слишком просто. Слишком буднично. И от этого внутри у нее что-то болезненно срывается. Она кладет молоток обратно. Пальцы дрожат едва заметно, но этого достаточно, чтобы она почувствовала, как рушится остаток самообладания. Эрен стоит рядом. Слишком близко. Она не смотрит на него сразу. — Прости, Эрен. Он не отвечает. — Я знаю, чем ты пожертвовал… ради нас. Ради меня. Я правда пыталась жить так, чтобы это не оказалось напрасно. Она делает вдох. — Пыталась делать все правильно. Просто… быть. И когда она наконец поднимает на него взгляд, в нем нет ни надрыва, ни красивой трагедии — только усталость. — Но я не знала, как жить в мире, где… тебя нет. Слова падают между ними тяжело и окончательно. Тишина. Эрен резко выдыхает, проводит ладонью по лицу, будто пытается вернуть себе контроль. — Микаса… — Не надо, — тихо говорит она. Почти шепотом. Но в этих словах не чувствуется отказ. На одно мгновение ей кажется, что он действительно остановится. Он замирает на долю секунды, будто давая ей последний шанс отступить. Будто проверяет — действительно ли она этого хочет, действительно ли просит оставить ее одну в этом состоянии, на этой грани. Но в следующую секунду он все равно делает шаг. Потом еще один. И прежде чем она успевает что-то сказать или отстраниться, его руки крепко обвивают ее плечи. Он обнимает ее резко, почти отчаянно — не как вопрос, не как осторожное утешение, а так, словно в нем слишком долго копилось все, что нельзя было сказать словами, и теперь это прорвалось наружу единственным способом, который у него остался. Ладонь тяжело ложится ей между лопаток, вторая рука крепко удерживает за плечо, прижимая ближе, и от этого простого, почти грубого тепла у Микасы на секунду будто исчезает опора под ногами. Она не отвечает сразу. Просто замирает в его руках, оглушенная не столько самим прикосновением, сколько тем, насколько оно настоящее. Он здесь. Живой. Теплый. Не воспоминание, не сон, не жестокая игра памяти. Его дыхание касается ее виска — сбивчивое, неровное. Сердце бьется слишком быстро, слишком тяжело, и она чувствует это почти кожей, так ясно, что на мгновение перестает различать, где заканчивается его дыхание и начинается ее собственное. И в этот момент она вдруг с пугающей ясностью понимает: ему сейчас не легче. Может быть, даже больнее. Эта мысль ломает в ней что-то окончательно. Она медленно поднимает руки — сначала осторожно, будто все еще не уверена, имеет ли право — и кладет ладони ему на спину. Чувствует под пальцами напряжение мышц, тепло кожи, неровное дыхание. И только потом сжимает крепче, уже без попытки сдержаться, будто если отпустит — он снова исчезнет. Как исчезал однажды. Как исчезал все эти годы. Она утыкается лбом ему в плечо, зажмуривается, и мир на мгновение сужается до этого простого контакта: его рук, его тепла, его дыхания рядом. Слишком много. Слишком сразу. Слишком настоящее. Но отстраниться уже невозможно — и не хочется. Они стоят так молча, посреди двора, рядом с перекошенной дверью сарая, притихшей коровой и медленно темнеющим лесом. И в этом молчании неожиданно оказывается больше правды, чем было бы в любых словах — потому что здесь нет ни попытки объяснить, ни оправдаться, ни защититься. Только факт: они оба все еще здесь. Живые. Рядом. Когда он наконец чуть отстраняется, это происходит не сразу. Его руки еще на мгновение задерживаются на ее плечах, словно ему самому тяжело разорвать этот контакт. Он не отходит далеко — просто дает ей пространство дышать, но не отпускает полностью, и в этом жесте больше осторожности, чем было в самом объятии. Он смотрит на нее внимательно, долго, будто пытается запомнить каждую деталь — выражение лица, взгляд, то, как она стоит перед ним сейчас. Во взгляде его по-прежнему слишком много того, что лучше пока не трогать: вопросов, боли, облегчения, чего-то почти невыносимо живого. Но когда он все же говорит, голос звучит тихо. Мягко. Почти по-домашнему: — Пойдем домой. Микаса моргает, не сразу улавливая смысл этих слов. Словно ей нужно несколько секунд, чтобы вернуться обратно — из этого сжатого, оглушающего «здесь и сейчас» в обычную, простую реальность. Эрен чуть сдвигает взгляд в сторону крыльца и добавляет, почти с неуловимой попыткой вернуть их обоих на землю: — Булочки так и не съедены.