Вопреки

Хорошо, что Микаса живет на отшибе, вдали от чужих глаз. Страшно представить, что подумали бы соседи, увидев, как местная нелюдимая девушка с серьезным военным прошлым ведет голого парня к себе домой. К тому же грязного, как черт из табакерки. Пальто едва ли справляется с задачей скрыть наготу, поэтому Микаса идет чуть впереди и не оборачивается на Йегера. Старается не оборачиваться, хотя тревожность так и подталкивает ее убедиться, что шаги позади принадлежат все еще Эрену, а не какому-то местному бродяге, проживающему, судя по запаху, на свалке. Желая услышать его голос, чтобы успокоить собственный шторм на душе, Микаса сообщает: — Почти пришли, тут недалеко. — Я знаю, — отвечает он, не задумываясь. Аккерман все же изумленно поворачивает голову в его сторону, и только в этот момент до Эрена доходит: болтнул лишнее. Не то чтобы он вообще собирался это скрывать, просто даже не подумал, как это может прозвучать. Не придумав ничего лучше и понимая, что Микаса все еще ждет объяснений, он смущенно поясняет: — Некоторое время я мог… наблюдать за всеми со стороны. Имир даровала такую способность. То, что все это время он наблюдал в основном только за Микасой, Эрен уточнять не спешит. — А как ты это мог делать? — Микаса уже давно догадывается, что поведение птиц временами было подозрительно неестественным, но сейчас хочет убедиться окончательно. — Знаю, это прозвучит странно, но я мог становиться птицей. Сначала просто как будто смотрел ее глазами, а потом каким-то образом смог ею управлять, будто я действительно сам — птица. Бред какой-то, если честно, но это правда. Микаса с хитрым прищуром и легкой ухмылкой снова оборачивается и спрашивает: — Так это ты мне окно на кухне разбил? Йегер опускает взгляд в землю, чем полностью выдает свою причастность. Но лишь на мгновение. Его глаза тут же поднимаются и смотрят четко, прямо в глаза Микасы. В зелени — привычная решимость и врожденное нежелание молча принимать реальность, если она ему не по нраву. — Да. Прости, но я не могу смотреть, как этот напыщенный болван все еще пытается перед тобой рисоваться. Я понимаю, что жизнь идет дальше и ты всегда хотела спокойную семейную жизнь, но Жан, — голос Йегера становится жестче, он даже не пытается скрыть раздражение, — не тот человек, с которым вообще стоит строить совместное будущее. Микаса отворачивается, скрывая улыбку. Ей до жути приятно чувствовать эту ревность. Пусть она и не уверена до конца, какие именно чувства испытывает к ней Эрен, такие моменты всегда наводят ее на одну и ту же мысль: он не хочет делить ее ни с кем другим. Собственничество это, беспокойство или любовь — уже неважно. Важно лишь то, что некоторые вещи остаются неизменными даже после всего, что произошло с их судьбами. — Тогда с тебя новая рама и стекло, Эрен. Теперь улыбается и сам Йегер. — Будет сделано. Непринужденная беседа идет на пользу им обоим. На короткий миг даже забывается, что Эрен воскрес из мертвых, а Микаса до этого уже и сама почти решилась устремиться следом за ним. Думать о более приземленных вещах — вроде ужина и подготовки бани — неожиданно приятно. Хотелось бы, чтобы так было и дальше. А прошлое оказалось всего лишь страшно долгим кошмарным сном. Микаса первой входит в дом и быстро прячет письмо-ответ для Хистории в карман. «Черт, мундир…» — вспоминает она и уже думает, как объяснить внезапный порыв постирать старую военную форму. Ведь если Йегер действительно следил за ней в теле птицы, то он совершенно точно знает: к современной армии Аккерман не имеет никакого отношения. «Интересно, слышал ли он тот разговор с Жаном?..» Еще один вопрос, на который Микаса сейчас не хочет искать ответ. По ходу дела как-нибудь выкрутится, если он начнет спрашивать. В конце концов, она не знает, насколько Эрен вообще осведомлен о ее жизни. И о жизни мира в целом. — Присядь здесь, я поищу тебе какую-нибудь одежду. Эрен входит нерешительно. Он видел эту хижину множество раз — через окно, снаружи, чужими глазами, — но оказаться здесь внутри, на своих двоих, ощущается странно. Несмотря на простое убранство и солдатский порядок, он почти сразу отмечает, что атмосфера в доме тяжелая. Неуютная. Йегер никогда не мог похвастаться особенно тонким чутьем к человеческим душам, но здесь он может сказать наверняка: в этом доме живет человек, которому плевать на собственную жизнь. Он помнит, как Микаса умела создавать уют вокруг себя везде — даже на изнурительных экспедициях за стены, даже под открытым небом, даже в тех местах, где, казалось бы, не оставалось ничего человеческого. Но здесь… Просто дежурная мебель. Просто голые стены. Просто звенящая пустота, до боли похожая на ту, что Эрен чувствовал в Путях. От этого по коже снова проходит холодок, а внутри вязкой смолой растекается вина. Потому что он слишком хорошо понимает, откуда здесь эта пустота. И кто в ней виноват. От тяжелых мыслей его отвлекает голос Микасы. Ее щеки покрыты румянцем, а взгляд упрямо устремлен куда-то вниз. Смущена. — Прости, я не нашла ничего подходящего. Но она хорошо тянется и достаточно длинная. Пальто можешь оставить себе, если так комфортнее. «Она?» — Я отвернусь, — слишком быстро произносит Микаса и так же быстро отворачивается, будто на стене позади нее только что пробежал трехметровый титан. Вскоре Эрен понимает, в чем дело. Она дала ему свою юбку. Что ж. Делать нечего — придется ходить так. Все лучше, чем сверкать голым задом. Пальто он оставляет накинутым на плечи, как плед, и перехватывает поясом на груди, чтобы не спадало. — Все… готово, — смущенно объявляет Йегер. А уже через секунду едва сдерживаемый смешок Микасы заставляет его мысленно провалиться под землю. И заодно взмолиться, чтобы больше никто — ни в этом, ни в загробном мире — его в таком виде не видел. Хотя, казалось бы, откуда в нем столько предрассудков, если он несколько лет светил огромным голым задом титана? — Ты голоден? У меня осталось немного вчерашней похлебки. — Я не голоден. Сразу после этих слов его желудок предательски издает звуки предсмертной голодной агонии, что, разумеется, не ускользает от чуткого слуха Микасы. — Садись за стол. Я поставлю кастрюлю на разогрев и пойду подготовлю баню. Ты же справишься без меня? — А ты не хочешь есть? — Нет, я завтракала. К тому же мне нужно успеть дойти до базара в Сигансине, взять тебе какую-нибудь одежду. Эрену не нравится чувствовать себя обузой, однако он смиренно капитулирует: Микаса права. Ему нужна хоть какая-то одежда. У него ни денег, ни возможности обеспечить себя этим нет. И еще неизвестно, узнают ли его местные, если он попадется кому-то на глаза, и чем это вообще может обернуться. Он остается на кухне в ожидании горячей похлебки, а Микаса выходит наружу, чтобы растопить баню.

***

— Все, баня скоро будет готова. Банные принадлежности я тоже подготовила. И чистую юбку… тоже. Грязное можешь бросить в таз на входе в баню, я потом постираю. Эрен кивает в знак согласия. И когда уже переодетая в чистое Микаса собирается выйти из дома, он неуверенно и немного застенчиво произносит: — Возвращайся поскорее. Сердце Аккерман дрогает от этой простой фразы, и, искренне улыбнувшись, она отвечает: — Обязательно. Дверь за ней закрывается мягко, почти бесшумно. И в ту же секунду дом будто меняется. Пока Микаса рядом, все происходящее держится на ней — на ее голосе, движениях, тепле, на самом факте ее присутствия. А теперь тишина наваливается резко и тяжело, будто кто-то разом выдергивает из этого места жизнь. Эрен остается стоять посреди кухни, не двигаясь. Смотрит на дверь. Слушает удаляющиеся шаги, пока они совсем не стихают. Только тогда медленно выдыхает и проводит ладонью по лицу, будто пытается окончательно убедиться, что все это не сон, не очередная издевка Путей, не призрак надежды, созданный ему в наказание. Микаса жива. Она правда здесь. Она правда его обнимала. Целовала. Смотрела так, будто он вернулся к ней не из могилы, а с самого края мира. От этого осознания внутри болезненно сжимается что-то теплое и невыносимое одновременно. Он опускается на стул и машинально касается края стола кончиками пальцев. Дерево теплое. Чашка, из которой она, видимо, пила утром, стоит у края. На подоконнике — банка с засушенными травами и какие-то семена. У печи аккуратно сложены дрова. На спинке стула висит полотенце. Вещи простые. Обычные. Домашние. Но в них почему-то так много того, от чего Эрену на мгновение становится трудно дышать. Он слишком долго был лишен всего человеческого: тепла, запаха дерева и золы, шороха ткани, живого чужого присутствия рядом… Слишком долго был один. И теперь, оказавшись здесь, в ее доме, он ощущает не только радость — но и нечто куда более тяжелое. Этот дом не похож на Микасу. Вернее… похож слишком сильно, но не на ту, которую он помнит. Здесь чисто. Даже слишком. Все на своих местах. Все вымыто, вычищено, сложено, прибрано. Но в этой аккуратности нет уюта — только привычка не развалиться окончательно. Как в казарме. Как во временном укрытии. Как в месте, где не живут, а просто пережидают. Эрен поднимает взгляд на голые стены. Ни рисунков. Ни лишних мелочей. Ни следов радости. Только вещи, которые нужны, чтобы прожить еще один день. И почему-то именно это бьет сильнее всего. Потому что он слишком хорошо знает, как выглядит человек, который не строит будущего. Похлебка, оставленная Микасой, начинает тихо булькать на плите. Запах еды медленно растекается по кухне, возвращая к телесной реальности. Йегер поднимается, снимает крышку и морщится от ударившего в лицо пара. Он и забыл, насколько сильно можно проголодаться. Сначала ест осторожно, почти с недоверием, будто организм сам не верит, что пища теперь действительно нужна. Но уже через пару ложек голод накрывает его с головой, и Эрен почти без разбору доедает все до конца, оставляя кастрюлю вычищенной едва ли не до блеска. — Черт… — негромко бормочет он себе под нос, с каким-то почти детским стыдом разглядывая пустое дно. Если бы Микаса это увидела, наверняка только молча подлила бы ему добавки. Эта мысль заставляет уголки его губ дрогнуть, но улыбка быстро сходит на нет. Взгляд цепляется за темно-зеленую ткань, развешанную в гостиной. Форма. Несколько секунд просто смотрит на нее, будто надеется ошибиться. Но нет — это действительно старый мундир. Выстиранный. Аккуратно расправленный. Подготовленный. Он медленно подходит ближе. Пальцы осторожно касаются знакомой ткани. От нее пахнет мылом, водой и чем-то давно забытым — железом, потом, гарью, дорогой. Войной. Эрен хмурится. Микаса никогда не любила службу. Никогда не цеплялась за военную жизнь так, как многие из них. Она шла в бой не ради формы, не ради долга, не ради славы. Она просто защищала тех, кого любила. Значит, мундир здесь не из-за воспоминаний. Не из-за привычки. И уж точно не из-за ностальгии. Холодок тревоги медленно ползет вдоль позвоночника. Йегер переводит взгляд на сложенные рядом ремни и старую куртку, затем — на приоткрытую тумбу под окном. Дверца, видимо, плохо закрывается и теперь чуть отошла в сторону. Внутри виднеется уголок ткани и что-то белое, зажатое между вещами. Эрен колеблется. Вообще-то, он не должен туда лезть. Но тревожное ощущение уже крепко вцепляется под ребра. Он медленно присаживается на корточки и тянет дверцу на себя. Внутри — аккуратно сложенные старые вещи. Запасные ремни. Платки. Несколько перевязочных бинтов. Пара потускневших металлических деталей от старого снаряжения. И письмо. Плотная бумага. Королевская печать. Эрен чувствует, как неприятно тяжелеет в груди. Хистория. Несколько секунд он просто смотрит на конверт, будто уже знает, что ничего хорошего внутри не окажется. Потом все же берет его в руки, разворачивает и начинает читать. …нашей стране угрожает вторжение… …буду признательна, если ты добровольно решишь вернуться в строй… …армии Парадиза очень нужны такие сильные и опытные бойцы, как ты… С каждой строчкой его лицо становится все жестче. К концу письма Эрен уже не моргает. Микаса собиралась на войну. Не просто думала. Не допускала. Не вспоминала старую жизнь. Собиралась. По-настоящему. Он медленно опускает руку с письмом. Перед глазами слишком ясно вспыхивает все, что еще недавно казалось просто горем: пустой дом, голые стены, ее бесцветный голос, старый шарф, этот неестественный порядок, похожий не на жизнь, а на ожидание конца. И вдруг все встает на свои места. Микаса не жила. Она просто дотягивала. День за днем. До чего-то. И, возможно, этим «чем-то» должна была стать новая война. Не потому, что она рвалась защищать Родину. А потому что ей, вероятно, было уже все равно, вернется ли она обратно. — Нет… — хрипло выдыхает Эрен, не узнавая собственного голоса. Пальцы сами собой сминают край письма. Все внутри поднимается волной — вина, ужас, злость, бессилие. Он хотел, чтобы она была свободна. Хотел, чтобы жила. Хотел, чтобы однажды, пусть даже без него, она все-таки научилась быть счастливой. А вместо этого оставил ей после себя выжженную пустоту, в которой она, оказывается, была готова снова пойти убивать. Или умереть. Эрен резко поднимается на ноги и тут же жалеет об этом — от слабости и напряжения мир качается перед глазами. Он упирается ладонью в край стола и тяжело дышит, не в силах отвести взгляд от письма. Еще немного — и он бы опоздал. Некоторое время он так и стоит посреди комнаты, сжимая в пальцах чужую тревогу так, будто та способна обжечь сильнее любого огня. В груди тяжело и глухо стучит сердце, а мысли — одна другой темнее — не дают вдохнуть полной грудью. Снаружи тихо потрескивают дрова в бане. Именно этот звук и возвращает его в реальность. Йегер медленно складывает письмо обратно, стараясь вернуть все ровно так, как было до него. Почти получается. Почти. Только ощущение внутри уже не спрятать ни в какой ящик. Он еще раз смотрит на старую форму, будто теперь видит перед собой не просто ткань, а нечто куда более страшное — возможность снова ее потерять. На этот раз окончательно. От этой мысли под кожей становится ледяно. Эрен резко выдыхает, проводит ладонью по лицу и, не позволяя себе снова зависнуть в этом вязком страхе, тянется к полотенцу и мыльным принадлежностям, которые оставила для него Микаса. Вещи простые, аккуратно сложенные. Все продумано заранее. Как всегда. Слишком заботливо для человека, который, как он теперь знает, сам едва держался за жизнь. Это осознание снова царапает изнутри, но Йегер заставляет себя отвернуться и выйти наружу. Весенний воздух встречает прохладой. От земли тянет сыростью, дымом и чем-то по-домашнему теплым. Баня уже натоплена, из щелей поднимается легкий жаркий пар. Эрен задерживается на пороге, глядя на нее несколько секунд. Странное чувство. После Путей, после песка, после крови, после той могильной сырости, из которой его будто вытолкнуло обратно в жизнь, сама возможность просто… помыться кажется почти нелепой. Словно мир внезапно вспоминает, что он все-таки человек. Он заходит внутрь, прикрывает за собой дверь и замирает в тишине. Здесь тепло. Очень. Пар мягко касается кожи, и Йегер только сейчас по-настоящему осознает, насколько продрогло его тело. Мышцы ноют тупо и глубоко, будто он не лежал в земле, а долгие сутки тащил на себе обломки целого мира. Он медленно опускает таз на лавку, сбрасывает с плеч пальто, затем чужую юбку, и несколько мгновений просто стоит неподвижно, глядя в деревянный пол. Мысли все еще тяжелые, но уже не такие острые. Или, может быть, просто тело слишком устало, чтобы продолжать переживать их с прежней силой. Эрен зачерпывает воду ковшом и обливает себя впервые. Грязь, пыль, земля и запах смерти начинают понемногу сходить с кожи, стекая к его ногам мутными разводами. Он закрывает глаза и на какое-то короткое мгновение позволяет себе ни о чем не думать. Ни о письме. Ни о войне. Ни о том, что едва не вернулся слишком поздно. Ни о том, что еще совсем не понимает, как теперь жить дальше. Только горячая вода, жар, деревянные стены и глухая, спасительная тишина.

***

Тем временем Микаса уже давно минует лесную тропу и быстрым шагом идет в сторону Сигансины. Солнце поднимается выше, весенний воздух свежий, но уже не холодный, и все вокруг выглядит почти обманчиво мирным. Земля подсыхает после талых вод, вдоль дороги пробивается молодая трава, а редкие птицы снуют между ветвями так беззаботно, будто в этом мире никогда и не было ни стен, ни титанов, ни Гула, ни войны. Аккерман идет быстро, почти слишком быстро для обычной вылазки на базар, будто боится, что если замедлится хоть на мгновение, мысли окончательно догонят ее. Они и без того уже следуют за ней по пятам. Навязчиво. Тяжело. Беспорядочно. Эрен жив. Даже мысленно произнести это по-прежнему страшно. Будто мир может передумать и в любую секунду отобрать его обратно. Микаса невольно сжимает пальцы на ручке сумки крепче. Живой. Сидит сейчас у нее дома. Ест. Говорит. Смотрит на нее своими глазами, а не из воспоминаний и снов. И от одной этой мысли по телу разливается такое хрупкое, почти болезненное тепло, что на глаза снова едва не наворачиваются слезы. Но за этим теплом почти сразу приходит другое. Тяжелое. Тревожное. А что теперь? Этот вопрос встает перед ней так внезапно и так прямо, что Микаса даже чуть замедляет шаг. Что теперь делать с ним? Нет — не с ним. С ними. Как вообще теперь жить дальше? Прятать его? Скрывать ото всех? Делать вид, будто ничего не произошло? Будто из земли у дерева иногда вылезают старые друзья, и это совершенно обычное явление? Она горько усмехается собственным мыслям, но смешно не становится. Если о нем узнают — все может закончиться катастрофой. Для Парадиза он мертвый герой и одновременно чудовище, о котором предпочитают говорить вполголоса. Для остального мира — палач, уничтоживший большую часть человечества. Для тех, кто пережил Гул, — живая причина кошмаров. И если правда всплывет наружу, Эрену не дадут жить. Ни здесь. Ни где-либо вообще. Микаса слишком хорошо это понимает. Но и вечно скрывать его… возможно ли это? Внутри неприятно холодеет. Армин. Его имя всплывает в мыслях почти сразу и так естественно, что Микаса даже не удивляется. Если кому-то и можно рассказать правду, то только ему. Он их друг. Он поймет. Или хотя бы попытается понять. Но вместе с этим почти сразу приходит страх. А если не поймет? Если сам факт того, что Эрен жив, разрушит в Армине все, что тот с таким трудом пытается удержать в себе после войны? Имеет ли она вообще право решать это одна? Микаса закусывает внутреннюю сторону щеки и упрямо продолжает идти вперед. Нет. Сейчас она не готова думать об Армине. Не готова думать о чужих реакциях. Сейчас у нее есть только одна, куда более приземленная задача: вернуться домой как можно скорее, пока мысли о том, что Эрен может в любой момент исчезнуть, не сожрали ее без остатка. От этой мысли ее брови хмурятся, но Микаса лишь дергает плечом, будто стряхивает наваждение. Сейчас у нее есть конкретная цель, и надо просто идти к ней. А дальше — будет видно. Следующая проблема настигает ее уже у первых лавок Сигансины и оказывается куда более… унизительно бытовой. Какого размера брать Эрену одежду? Микаса замирает возле торговых рядов так резко, что проходящий мимо старик недовольно бурчит себе под нос, едва не врезавшись в нее. Она честно пытается мыслить рационально. Рубашка — широкая в плечах. А лучше кофта со шнуровкой, похожая на те, что Эрен носил раньше. Ему такие вроде нравились. Брюки — длиннее, чем у большинства местных мужчин. Но лучше взять свободные, чтобы на поясе была резинка — вдруг в ширине прогадает? Или все-таки лучше свободные, но с возможностью вставить ремень? Дилемма… Возьмет и то, и другое. Чтобы наверняка. Обувь… наверное, тоже не самая маленькая. С ней уже сложнее. Поэтому Микаса выбирает пару шлепанцев и домашние тапки — с ними не так страшно, если окажутся велики. Потом они уже спокойно измерят размер стопы, и она снова сходит на базар за нормальными ботинками. Так разумно. Но всякий раз, когда Аккерман пытается думать об этом спокойно, сознание предательски подсовывает ей слишком свежую картину: голый Эрен. Совершенно голый. С растрепанными волосами. Смущенный. С прикрытым руками лицом. Щеки моментально вспыхивают. — Черт… — едва слышно бормочет она себе под нос и, будто надеясь спрятаться от собственных мыслей, почти рывком ныряет к прилавкам с мужской одеждой. Продавщица — бодрая женщина лет сорока с чересчур внимательным взглядом — встречает ее с той самой интонацией, от которой Микасе сразу хочется развернуться и уйти обратно в лес. И затеряться там на веки вечные, чтобы ее больше никто никогда не видел. Даже Эрен. — Вам для мужа? — Нет, — слишком быстро отвечает Аккерман. Женщина приподнимает брови, но спорить не спешит. — Для брата, значит? — Просто… для человека, — сухо отрезает Микаса, чувствуя, как предательски начинает гореть не только лицо, но и уши. К счастью, продавщица оказывается достаточно умной, чтобы не развивать тему. Или достаточно догадливой, чтобы сделать выводы молча. Микаса берет простую, удобную одежду без лишних деталей — такую, в которой не будет слишком бросаться в глаза его внезапное существование. Но потом ее взгляд падает на соседнюю стопку. Нижнее белье. И тут Аккерман понимает, что все прежние битвы в ее жизни были, возможно, проще этого момента. Она замирает перед прилавком так, будто перед ней не сложенные аккуратными рядами вещи, а еще несколько Эренов разом воскресли и лежат в раскопанной могиле в позиции «Улыбаемся и машем, парни, улыбаемся и машем!». Размер. Ей нужно выбрать Эрену белье. Как часто говорил он сам в отношении титанов, своими собственными руками. В голове на короткое, но убийственно яркое мгновение вспыхивает совершенно ненужная сейчас мысль о том, что она вообще-то уже видела его без одежды. Причем куда ближе, чем следовало бы для душевного равновесия. Микаса резко отворачивается, будто это может помочь стереть из памяти все случившееся утром. Не помогает. Приходится возвращаться. Она берет первое, что кажется более-менее подходящим по размеру, потом второе — «на всякий случай», потом еще носки, чтобы не выглядеть подозрительно сосредоточенной именно на одном предмете, и с самым непроницаемым выражением лица относит все это к общей покупке. Продавщица принимает вещи с тем видом, будто видела в жизни уже все и даже немного больше. Микаса начинает всерьез подозревать, что сегодня город решил коллективно поиздеваться именно над ней. Когда с одеждой наконец покончено, Аккерман уже собирается идти обратно, но на выходе из ряда вдруг вспоминает обещание, данное почти вскользь, еще у дерева. Выпечка. Она обещала купить Эрену что-нибудь из Сигансины. И эта мысль вдруг оказывается такой простой, теплой и нормальной, что Микаса останавливается. Никакой войны. Никаких писем. Никаких трупов, Путей, воскрешений и глобальных моральных катастроф. Просто… купить ему что-нибудь вкусное. Как будто они действительно могут позволить себе такую обыденность. Как будто им обоим еще можно жить такими мелочами. От этой мысли в груди болезненно щемит, но на этот раз не только от боли. Булочная, которую она замечает у угла, пахнет маслом, корицей и свежим тестом. Так знакомо, что на мгновение что-то внутри отзывается эхом очень старых, почти детских воспоминаний. Когда-то давно они втроем — она, Эрен и Армин — тоже могли вот так стоять у лавок и тратить последние мелкие монеты на что-нибудь сладкое, споря о совершенно бессмысленных вещах. Тогда будущее еще не выглядело как приговор. Микаса покупает сразу несколько булочек — с яблоками, с мясом, сладкую с кремом и еще одну, просто потому что не может решить, какая ему понравится больше. На выходе из булочной она замечает это и едва заметно качает головой. Смешно. Человек, уничтоживший мир, воскрес у нее под деревом, а она стоит посреди Сигансины и размышляет, взять ему сладкую выпечку или сытную. Но, возможно, именно в этом и есть жизнь. Не в великих решениях. Не в жертвах. Не в судьбе мира. А вот в таком. В теплом хлебе в бумажном пакете. В кофте не по размеру, которую еще предстоит подогнать. В мыле, полотенце, чистой одежде и растопленной бане. В человеке, который ждет ее дома. Эта мысль заставляет сердце сбиться с ритма. Ждет. Не в воспоминаниях. Не в снах. Не под землей. Дома. Микаса прижимает покупки чуть ближе к себе и, больше не задерживаясь, сворачивает обратно к лесной дороге. Идет быстро. Почти спешит. Потому что впервые за очень долгое время ей действительно есть к кому возвращаться. Когда Микаса возвращается, на улице уже заметно холодает. К вечеру весенний воздух снова становится сырым, а над лесом медленно тянется сизая дымка. В одной руке у нее — сумка с одеждой, в другой — бумажный пакет с еще теплой выпечкой из Сигансины. Она идет быстро, но чем ближе подходит к дому, тем сильнее начинает волноваться. Странное чувство. Нелепое, почти детское. Будто она слишком надолго оставила его одного, и теперь внутри сидит глупый страх: а вдруг, пока ее не было, он снова исчез? От одной этой мысли под ребрами неприятно холодеет. Но, поднявшись на крыльцо, Микаса замирает уже по другой причине. Во дворе подозрительно чисто. Настолько чисто, что это бросается в глаза сразу. У курятника прибрано, у коровы свежая вода, рядом аккуратно сложены инструменты, которые утром она в спешке просто оставила у стены. Даже старое ведро, которое давно валялось на боку возле сарая, теперь стоит на своем месте. Аккерман хмурится и толкает дверь. В доме пахнет теплом, баней, мылом и чем-то еще… домашним. Почти забытым. И только потом она замечает еще одну деталь. На спинке стула у печи развешаны влажные, но уже почти высохшие вещи. Ее вещи. И те, что она отдала Эрену раньше. Микаса молча переводит взгляд дальше — и застывает окончательно. Эрен сидит за столом к ней боком, чуть ссутулившись над чашкой. Волосы еще влажные после бани, темные пряди прилипают к шее и вискам. На нем — только чистая юбка Микасы, свободно сидящая на бедрах и доходящая чуть ниже колен. Ничего больше. Ни рубашки, ни накидки, ни даже попытки прикрыться. И именно поэтому первое, что видит Микаса, — это его обнаженная спина и плечи. И это… проблема. Потому что ее мозг, переживший титанов, войны, бойни, предательство, смерть и воскрешение любимого человека, в этот исторический момент выдает не что-то великое, а абсолютно идиотское: «У него слишком широкие плечи». Микаса замирает на месте, крепче сжимая пакет с выпечкой. Потом, совершенно не к месту, приходит вторая мысль: «И почему я вообще это замечаю?» И третья, окончательно добивающая: «Он красивый». Она едва не давится воздухом от собственного внутреннего ужаса. Красивый? Нет, конечно, Эрен всегда был… Эреном. Родным. Близким. Самым важным человеком в ее жизни. Но чтобы вот так, отдельно, как… парень? Нет. Нет-нет-нет. Это уже какое-то издевательство над ее и без того истерзанной психикой. Наверное, именно поэтому, вместо чего-то внятного, Микаса слишком резко говорит: — Я вернулась. Эрен тут же поднимает голову. И улыбается. Просто, легко, по-настоящему. Улыбается ей так, будто ждал только этого. — Я заметил, — отвечает он. И от этой обыденной, почти семейной интонации у Микасы снова опасно сжимается сердце. Потому что это звучит так… нормально. Так, будто все действительно могло быть вот так. Будто он мог просто ждать ее дома. Будто никакой войны никогда не было. Аккерман поспешно проходит внутрь и ставит покупки на стол, лишь бы чем-то занять руки. — Ты… — она бросает взгляд на развешанные вещи, — ты это все сам? — Угу. — И двор? — Угу. — И животных покормил? — Да. Надеюсь, правильно, — Эрен чуть морщит нос. — Корова смотрела на меня так, будто я ее глубоко разочаровал. Микаса невольно фыркает от смеха. — Это нормально. Она на всех так смотрит. — Тогда я ей сразу не понравился. — Она в принципе никого не любит. — Даже тебя? — Меня терпит. На секунду между ними повисает тишина. И эта тишина — не тяжелая. Неловкая, хрупкая, но уже не такая мертвая, как когда они только пришли в дом. Микаса снимает пальто и начинает выкладывать на стол купленные вещи, лишь бы не смотреть на его голый торс слишком долго. Потому что если смотреть слишком долго, можно заметить, как на влажной после бани коже поблескивает свет от лампы. Как по ключицам все еще скатываются редкие капли воды. Как на животе и боках проступают напряженные линии мышц — не вычурно, не нарочито, а просто… естественно. И, что хуже всего, теперь она знает: Эрен — не только ее боль, не только ее прошлое и не только ее сердце. Он еще и просто молодой мужчина, которого она почему-то раньше никогда не позволяла себе увидеть таким. Это знание ощущается почти неприличным. Чтобы не дать себе окончательно провалиться в бездну неловкости, Аккерман быстро достает кофту, штаны, белье и носки. — Вот. Я… постаралась примерно угадать размер. Эрен переводит взгляд на покупки и выглядит так, будто ему неловко уже за сам факт их существования. — Спасибо. — Не за что. — Вообще-то есть за что. Он говорит это тихо, без привычной резкости, и Микаса, не ожидавшая такой прямоты, на секунду теряется. К счастью, в руках все еще остается бумажный пакет. Она почти поспешно протягивает его ему. — Еще я принесла выпечку, как обещала… — И тут же осекается. Пауза выходит неловкой до судороги. Щеки начинают предательски теплеть. — До того, как ты вернулся, — чуть тише заканчивает она. Эрен замирает, глядя сначала на пакет, потом на нее. И в его взгляде вдруг появляется что-то такое, от чего у Микасы хочется отвернуться. Слишком много чувств. Слишком много нежности. Слишком много боли. Он понимает. Понимает, кому именно она это обещала. Понимает, куда именно она шла с этой выпечкой. Понимает, что она по-прежнему продолжала разговаривать с ним, даже когда от него остался только камень под деревом. — Спасибо, — повторяет он уже совсем иначе. Тише. Глубже. Будто это слово едва удерживается в горле. Чтобы не дать моменту окончательно раздавить их обоих, Микаса кивает на сверток с одеждой. — Примерь потом. Если что-то не подойдет, я завтра еще схожу. — Не надо, — сразу отвечает Эрен. — Этого более чем достаточно. Он берет пакет с выпечкой, осторожно разворачивает бумагу и, помедлив, отламывает кусок. Потом замирает. — Я и забыл, как это… — он коротко усмехается, — есть нормальную еду. — Ну да, это не моя вчерашняя стряпня. Ты, наверное, так и не поел… — Ты плохо готовишь? — Отвратительно. — Я всю кастрюлю заточил так, будто не ел две тысячи лет, и ничего подобного не заметил. Микаса даже не догадывается, что это не шутка. — Ты просто был голодный. — Я не верю, что все настолько плохо, — серьезно говорит Эрен. — И зря, — качает головой Микаса. — Проверим. — Это угроза? — Это план на будущее. Фраза срывается с его губ слишком естественно. Слишком просто. Словно это не что-то хрупкое и невозможное, а действительно существующая реальность. И оба сразу это чувствуют. Будущее. Слово повисает между ними почти осязаемо. Микаса отворачивается первой, делая вид, что поправляет занавеску. Эрен опускает взгляд в стол. Их обоих это пугает. Ее — потому что она не знает, можно ли вообще мечтать о каком-то «дальше» после всего, что уже случилось. Уже произошло то, что не укладывается в голове. Рассчитывать на большее — непозволительная роскошь. Его — потому что он уже знает: у этого «дальше» есть трещина. И эта трещина — не снаружи. Она уже лежит в этом доме. Сушится на веревке. Ждет своего часа. Сначала — краем глаза, еще до бани, когда Микаса в спешке что-то прятала. Потом — уже позже, когда искал, куда сложить выстиранные вещи. Не специально, но достаточно, чтобы понять: это не случайность. Не забытая память о прошлом. Не сентиментальность. Микаса никогда не цеплялась за армию. Никогда не любила службу. Никогда не доставала бы форму просто ради ностальгии. А значит, причина только одна. Она собиралась уйти. Куда-то, где снова пахнет войной. Куда-то, откуда можно не вернуться. Эта мысль с тех пор сидит в нем занозой. Сначала он пытался убедить себя, что ошибся. Что это может значить что-то другое. Что он просто накручивает себя, как всегда. Но теперь, глядя на нее — живую, теплую, стоящую в свете лампы у собственного стола, — Эрен понимает слишком ясно: он не выдержит, если окажется, что вернулся только затем, чтобы снова ее потерять. Микаса тем временем разливает чай, старательно делая вид, будто ничего в мире не изменилось. — Если хочешь, можешь потом лечь на кровати, — говорит она, не оборачиваясь. — Я постелю себе здесь. — Нет. — Ответ звучит слишком быстро. — Нет? — Она все же поворачивает голову. — Я не буду выгонять тебя из собственной кровати. — Ты меня не выгоняешь. — Все равно нет. Хоть Микаса и рада, что Эрен живой и, кажется, не проваливается сейчас в привычное самобичевание, тот факт, что вместе с ним вернулась и его врожденная упертость, заставляет ее мысленно закатить глаза. В этом нет ничего нового — она давно привыкла к этой его черте. Но, похоже, после нескольких лет полного одиночества ко многим вещам придется привыкать заново. — Тогда здесь. — Микаса устало выдыхает и кивает на диван у стены. Эрен переводит взгляд на старый диван и несколько секунд молчит, будто всерьез оценивает степень будущих страданий. — На этом? — с сомнением уточняет он. — А что не так? — На нем в полный рост сможет поместиться разве что ребенок. — Он щурится, прикидывая в уме, и уже чуть тише добавляет: — Или капитан Леви. Микаса замирает. Потом, вопреки всему, коротко и неожиданно смеется — впервые за день по-настоящему, без натуги. — Даже капитан Леви, думаю, был бы недоволен. — Тогда тем более, — серьезно заключает Эрен. Уголки ее губ все еще подрагивают от смеха. — Значит, тебе придется смириться с тем, что я не собираюсь выгонять тебя ни на улицу, ни на пол, ни в курятник, — Аккерман пожимает плечами, старательно не подпуская даже саму мысль о том, чтобы предложить ему разделить ее кровать. И хотя они не раз спали рядом — в детстве, на экспедициях, в условиях, где выбирать не приходилось, — сейчас все немного… не то. Особенно когда шальная мысль о его торсе так вероломно уже успела поселиться у нее в голове. — А диван ты, выходит, считаешь гуманным вариантом? — Его вопрос сквозит иронией, что немного отгоняет непрошеные фантазии. — Для особо упрямых — да. — Жестокая у тебя все-таки мирная жизнь, — голос Эрена звучит наигранно по-детски обиженно. Он и не собирается с ней спорить, просто этот дурацкий диалог как-то сам собой продолжается. — Кто бы говорил. Аккерман тоже не уступает в остроте, и этим окончательно выигрывает их маленькую бытовую «дуэль». На секунду между ними снова становится легче. Почти тепло. Почти нормально. Как будто можно еще немного побыть в этой маленькой, смешной, бытовой неловкости и не вспоминать о том, сколько всего на самом деле стоит за каждым их словом. Но это ощущение длится недолго. Потому что улыбка медленно сходит с лица Эрена- его взгляд невольно цепляется туда, куда не должен был. И потому что Микаса слишком резко отворачивается, словно уже понимает, о чем он сейчас спросит. Несколько секунд он просто смотрит на нее. Потом — уже тише, серьезнее, без возможности сделать вид, что это случайность — спрашивает: — Зачем ты подготовила мундир?