"Осколки ретро" (Зеркала-3)

      Вся дорожка в парке была усыпана жёлтыми листьями, красивыми, но в то же время наводящими грусть — осень постепенно заявляла свои права. Погода в этом году была слегка сумасшедшей, впрочем, как и весь этот, слегка суматошный, но в целом более активный и богатый событиями год.       Приём по поводу наконец-то увидевшей свет фотовыставки* памяти Волькнера Шпенглера оказался вполне успешен и обычен: торжественная часть, реверансы оргов и журналистов, старых друзей-фотографов и нас, успевших повзрослеть за эти четыре года, статистов.       Девушку свою в этот раз я оставил дома: романтическая поддержка не всегда нужна, когда окунаешься в совсем иные материи. Этому я научился, конечно, у отца — не мешать рабочие отношения с женщинами. Бабы всегда подождут. А не подождут — сменим.       Зайдя в помещения выставочного зала со служебного входа, первыми, кого я увидел — это наших парней, вечно взъерошенного и куда-то бегущего «падшего ангела» Алекса с весьма погрузневшими и полысевшими Николасом и Свеном, что-то перетиравшими поодаль от главного портрета Шпенглера крупным планом.       Поприветствовав друг друга, и вполуха слушая Свена, который замороченно рассказывал про бюрократические и технически-карантинные препоны, которые им наконец-то повезло преодолеть с нашей взбаломошной главстилистом-модельером Эстер, только тогда я заметил слегка насупленную физиономию того, кто обнимал меня полуголого на этих фотках, а сейчас отряхивающего влажную шевелюру и озирающегося по сторонам.       Да, приятно было снова увидеть весь наш творческий состав, включая наших манерных девушек, и тем более надутого Альку, который облапил меня, и чмокнув в щеку, проворчал, что надолго его тут не хватит с этими занудами.       У этого моего друга было неудобное имя — Паскаль, и остальные ребята называли его Паско, а мне нравилось называть его Алькой. Паско, бывало, злился и орал на меня, что он не баба, но Алька так легко и приятно скатывалось с языка, что я его часто дразнил.       В эпоху карантинов мы пересекались пару раз, не больше, но в процессе подготовки экспозиции и фотоальбома, поставив пару не особо значащих подписей почти никому не нужных мальчиков-статистов под всякими документами, стало однозначно, что на открытии встретимся все.       Послушав официальную часть про трагическую потерю на ковидофронтах восьмидесятилетнего талантливого Шпенглера, дежурные комплименты участникам: томным и стильным женщинам, размахивающему сухой колючей веткой Алексу, поклонившись портрету Шпенглера и выпив по бокалу вина с парнями, мы с Алькой пошли покурить. Алька долго смотрел на повисший в воздухе сигаретный дым, потом сплюнул.       — Мерлин, дальнейшие планы на вечер имеются? Может прибухнём ещё? А то когда ещё увидимся, по такой-то жизни.       Я усмехнулся, поглядев на него. Да, после того съёмочного периода мы редко виделись, и тем более, редко зависали вместе. Сильно мы, конечно, друг без друга не грустили, но раз ожили полузабытые съёмочные эмоции, так почему бы и не развлечься без выставочных прилипал?       — Давай. Как понимаю, место выбираешь ты?       — Я. Ко мне махнём, подальше от цивилизации. А выпить и еды прихватим.       — Пойдёт. — не стал долго упираться я.       Когда стало «приличным» свинтить с пати-выставки, вызвав такси, мы уехали за город. Казалось бы, окраина восточного Берлина не считалась такой уж глухоманью, но камин в доме оказался настоящим, да и весь остальной интерьер деревенским, давным давно требующим ремонта.       Знакомо. Отец иногда брал нас с Кирой, ещё мелкими, с собой в подобные ебеня, но там за уют отвечали обаятельный хозяин и его дочь.       Я преданно ходил за хозяином по пятам, пока все не начинали возмущаться: сёстрам становилось скучно без меня, а отцу слишком хотелось получить свою дозу внимания и ласки от этого человека, и он никак не мог дождаться, когда мы, то есть дети, угомонимся. Проще было оставить нас дома, но обстоятельства часто складывались так, что это было невозможно. Хотя самого хозяина тоже крыло от близости любимого и желания побыть с ним физически. Зазеркалье не раз показывало мне их жадные взгляды, когда они, думая, что мы уже спим, наконец позволяли себе хоть чуть-чуть приласкать друг друга, или пропадали с полчаса то в сарай за дровами, то что-то принести со двора. Возвращались довольные, с блестящими глазами. Впрочем, это всё я понял с годами.       А тут, сбросив пальто, Алька сразу стал искать спички и растопку, а я — чем открыть вино и пепельницу на пыльной кухне. Когда поленья занялись огнём, мой друг взлохматил по своей старой привычке грязной рукой свою шевелюру и подмигнул мне.       — От бабушки наследство осталось. Всё руки не доходят в порядок привести. А иногда и не хочется — интим пропадёт. Вот, керосинку на барахолке нашёл, чтоб иногда прочувствовать настоящее ретро. Да и со светом здесь в непогоду проблемки.       — Погода сегодня мерзкая, не говори.       — Нормальная берлинская слякоть. Зато у нас есть отмазка, чтобы погреться у камина, выпить винца и поболтать за жизнь. Вот скажи, почему всегда всё такой банальщиной заканчивается?       Банальщиной. Хотя это как сказать. Вместо того, чтоб отплясывать на пати, попивая интеллигентные коктейли и слушая восторженные повизгивания женщин, мы валим и пытаемся спрятаться. Или ретро — на то оно и ретро, чтоб всколыхнуть былые ощущения и наконец расслабиться?       Вино было разлито по стаканам, стоявшим на старом журнальном столике, дрова в камине весело трещали. Мы развалились на старом низком диване, пледов для уютности и тепла Алька натаскал сюда достаточно.       — Prost. За исполнение желаний, что ли? Открышихся перспектив, или закрывшихся, я уже сам не понимаю. — состроил свою любимую задумчивую мину Алька.       Чокнулись. Вино оказалось прохладным и тягучим. Хотя я предпочитал напитки попроще, как отцов раммштайновский мерч или то же пиво, а иногда и что покрепче, типа виски, приятная терпкость на языке манила выпить ещё глоточек. А не пытаться искать выдуманные нюансы-букеты в стакане кислющего, но более крутого брюта.       — Утащил я тебя от комфорта цивилизации, Мерлин? — засмеялся Алька, снова потянувшись стаканом ко мне.       — Не говори: то ли дело — номера в Сохо-Берлин. Поехали туда? — вернул шуточку я. Алька прищурился.       — Фанатеешь от буржазных изысков? Не ожидал.       Я картинно схватился за голову.       — От меня? Бассейн с шампунем мне и у моего отца обеспечен. Тогда надо было напроситься к нему.       — В ваш бедлам? Помню, помню, как забегали к вам раньше. Да могли б и в городе остаться, не вопрос. Но подумал, что ты тоже не откажешься от полного погружения в атмосферу времён наших фото, особенно когда ты у общего портрета стоял. — усмехнулся Алька.       — Угадал. Я же здесь. Так-то да, чем проще, тем лучше.       Алька нехотя слез с дивана, подбросил пару поленьев в камин и долил вина.       — Именно. Красота в простоте. Мало тебе Волькнера было с его заумными страстями?       — Ощущать себя частью такого проекта тоже как бы не последнее дело. Оно того стоило.       — Не спорю. Хотя я тогда так и не понял, почему мне со временем расхотелось сниматься. Да и ты в тень ушёл. На Алекса с девчонками это же не повлияло: как играли в кино да театрах, так и продолжают.       — Так нового проекта не хватает, чтобы сильно зацепил. Вот и болтаюсь в подвешенном состоянии — ответил я, снова закурив.       — Но это левое оправдание.       — Не хочу я пока лишнего внимания. Да и кто бы говорил? Если Алекс худо-бедно снимается в своих фильмах, то он заметен. Даже вон на Берлинале замахнулся. А ты-то почему от арт-богемы отошёл?       — Много что становится незначимым, когда сталкиваешься вблизи. Видимо посредственный из меня актер, вот и передумал играть.       — Не свисти.       — А врать кому, себе? Я для себя решил, что особо напрягаться не буду, а мир бездарей пополнять тоже желания нет. И на самом деле проект покруче нужен, чем попадались, включая участников. Тебе попроще, у тебя отец в творческом мире не последнее лицо. Почему бы его поддержкой не воспользоваться, или бы вместе что-то замутили?       Я выматерился.       — Ты его последние клипы видел?       Алька ухмыльнулся мне через столик.       — А что? На обдолбанных «Биг босса» в красном костюме и шахматиста в модной шубе я поглядел. А трахнуть бабу на байке в полтинник — это постараться суметь надо. Я всегда уважал их с Тиллем сексуальные таланты.       Блять! Если б эти таланты уважал сам отец… А то загонов и закосов у них с любимым предостаточно по сей день. Включая их клипы. Папенькин посыл «не будьте мудаками, а то плохо кончите» — стар как мир. Впрочем, можно вообще не кончать, если рассматривать через призму сольника герра Тилльхена.       — Как бы жертва их сексуальных талантов сейчас сидит перед тобой. — усмехнулся я.       — Ты считаешь себя жертвой? Вообще то я думал, что такой отец как Рихард — только плюс.       — И минус. Начиная с их непоняток с матерью и заканчивая, что тебя все считают бледной отцовской ксерокопией.       — Лин, ты себя недооцениваешь?       — Наоборот. Я в вечном реале. Хочется чтото своё, а не быть на подхвате.       — Но Рихард же сейчас замутил молодёжный проект. Два же клипа подстроены под новый состав его группы, что зеркальный клуб, что мечты наркомана и тролля.       — Аль, ты слепой? Что мне в нём делать? Танцор диско из меня никакой, к ударным или дешёвым синтам никогда тяги не было. Это к моей сводной сестрице.       — Да я в теме про Кирину безумную любовь к электронщине, и про то что она с новым клавишником Рихарда спит. Ну что ж, каждой твари по паре. Кстати, в клуб как-нибудь выберемся? Прихватим Алекса, еще парочку ребят, оторвёмся по полной.       — Поглядим. Ты мне что при встрече сказал? Что даже номера телефона моего не помнишь.       — Ну облажался я, что поделать. — ухмыльнулся Алька, подлив ещё вина. — Ты ж с Алексом чаще общаешься, могли б и сами меня найти.       — Ему вечно некогда и он на свои съёмки торопится, плюс карантины жить спокойно не давали. Дай-то бог пару раз посидели за полгода.       — Понял. Как и то, что ты стесняешься протекции Рихарда. А вот твои сёстры — нет.       — Решил не заморачиваться и не думать о творчествах какое то время. Заебали вы меня все высокими материями последнее время, хочу просто жить. — ответил я.       А что тут скажешь? Отец доволен и ладно. От моих бренчаний на гитаре меня отучили мать и Эмиль — раз уж ты можешь спокойно жить без гитары, то играй, пожалуйста, но только дома, чтоб людям по ушам не резало, позориться незачем.       У Киры были другие запросы томящейся творческой натуры, и она так и не успокоилась, пока не нашлись в её бывшем итальянском мире моды мужик для неё и очередная баба для отца, как варианты, устроившие их обеих. Папа Рихард дочке потакал, папа Тилль посмеивался и подстёбывал. Но наши семейные дела тебе знать абсолютно ни к чему, ты и так много чего знаешь.       — Да и заметно влияние герра Линдеманна. У них что, один и тот же стилист в сольниках? — вернулся к допросу Алька.       — Нет. Рихарду эту стилистку-режиссёра кирина итальянская компашка подогнала. А то, что их всех там сдвинуло на клипах Тилля, я сам только увидев отцовы клипы, понял.       — Это как раз неудивительно: Тилль умеет шокировать и зацепить. Видимо отец твой решил обозначить близость и к нему, но со своим акцентом. Только не понял, почему Рихард с Тиллем не стали живой клип снимать? Мультики я люблю, но интересно было бы глянуть на их игру.       — Рихард соригинальничал. Да и Тилль не любит откровенничать на публику.       — Чего? А как насчёт его порноклипов, это разве не откровенность?       — Аль, не валяй дурака. После съёмок со Шпенглером тебе разве непонятно, что это было? Они одной театральной крови. И Тилль вполне себе прям. Или ты намекаешь, что хочешь сам его спросить при случае?       — Побойся бога. Сам знаешь, что при желании я и другими путями на него выйду пообщаться. Надо сказать, он интереснейший мужик.       — Еще скажи, что тебя тоже от него кроет. А то многие отцовы прожектёры резво лезут к Тиллю не только в проекты, но и в штаны.       — Ты за кого меня принимаешь? Только не в объятья герра Тилля, к таким громилам у меня никогда тяги не было. А вот взгляды на жизнь у него интересные, хотя и трешовые.       — Это точно. Сколько слышал их перебранки с отцом, так тот в конце всегда или орал благим матом, или ржал и включал заднюю.       — Ты же знаешь, что я не фанат тяжелой и их музыки, мне б чего попроще, чтоб расслабиться можно было. Трахать баб спокойнее под электропопс, а не разбираясь под дозой крепкого вина или косячком, что ж такого интимного хотел донести до неискушенного обывателя герр Линдеманн. Послушать его самого — интересней. Но вряд ли он расколется, так?       — Нет конечно. Ты много у Шпенглера успел выспросить? А Тилль тем более в этом преуспел, он даже отцу не всё сразу рассказывает.       — Да слухи разные про твоего отца и Тилля ходили и ходят, несмотря на их фанаток и постоянных баб.       — Ты до сих пор веришь слухам? — усмехнулся я. Алька отпил вина и сглотнул.       — Бывает, что верю. Или знаю ответ. Один момент прояснишь? Не захочешь ответить — пойму.       — Ну и? — слегка поднапрягся я.       — Так Кира ваша Тилля или твоего отца дочь?       Я чуть не поперхнулся вином.       — Охуительные у тебя интересы проснулись.       — Да любопытно стало после их мульта: девушку в конце срисовали с твоей сестры.       — Это их дело, мне они не докладывали. Так-то они с нами оба нянчились, всех нас вместе воспитывали, когда и я подтянулся. Но это ни для кого не секрет.       — Понял. Без обид?       — Однозначно.       В комнате заметно потеплело, или это согрел стакан вина? Алька теперь пытался разжечь свою раритетную керосинку, так как света от камина становилось недостаточно. Керосиновый кумар размылся в воздухе и атмосферка стала более камерной, когда мы с Алькой дружно уставились на мерцающие огоньки.       — Кофе напоишь? Или тут не вариант? — спросил я.       Алька потянулся, стянув наконец толстовку и оставшись в футболке. Стильный парниша, что сказать.       — Кто-кто, а ты всегда любил пожрать. Да и я не откажусь. Сейчас сообразим, и кофе и пожевать. Пара замороженных пицц у меня тут найдётся, газовая плита ещё живая.       — Ты же говорил, что редко здесь бываешь.       — Скажи спасибо современному фастфуду: затарил раз в три месяца морозилку и о’кей. Или ты тоже на веганстве помешался?       — Ещё чего? Это к отцовым бабам, а они даже Киру не сумели наставить на путь истинный.       — Так Тилль тоже ведь в рекламе веганов снимался. Спички дай. — пыхтящий Алька теперь воевал с духовкой, которая всё никак не хотела разгораться.       — И что? Ты его лицо в этой рекламе видел?       — Да уж, зная повадки Линдеманна, жрать такое точно не захочется. Блять, она гореть собирается? Последний раз всё нормально зажёг. Пицца отсюда вкусней, чем из микроволновки.       — Может ты трезвый был прошлый раз? Или наоборот за это надо выпить ещё? — нагло отхлебнул вина я.       — Мерлин! Тебя в честь какого чудовища назвали? Вот и щёлкни щас пальцами, чтоб разгорелось, как тот волшебный дед умел. А ещё лучше — моё вино гони сюда. — отхлебнув из протянутого мной стакана, Алька еще раз чиркнул спичками и наконец пламя занялось равномерно и несчастная пицца была гордо засунута в духовку.       — Так, поссать — дверь направо. И я тебя предупреждал: до современного ремонта у меня руки не дошли. Но газовая колонка пашет до сих пор, как проклятая: и ошпариться, и подмыться можно в бабкином корыте. Гибкий душ я я всётаки прикрутил.       — Так ты же мне обещал старину?       — Могу колонку не включать, экономия будет — шлёпнул меня полотенцем Алька. — Руки холодной помоешь. Пошли.       С интерьером ванной тут, конечно, была беда: всё напоминало отцовы фотки тридцатилетней давности: и обшарпанный кафель, и чугунная ванна, скромно прикрытая пластиковой занавеской, но украшенная новым хромированным краном с душевой насадкой.       На такую экскурсию в прошлое я всё-таки не рассчитывал, тем более с Алькой: у него дома, я конечно, бывал, и знал, что ничто современное ему не чуждо, включая последние модели техники.       — Чего так смотришь? — уже вытирал руки Алька       — Потоп тебе тут устроить не хочу. Потом всё на меня свалишь же.       — Устраивай. Тут по хер, да и делали качественно тогда, я только краны поменял.       — Да заебал ты со своим ремонтом уже! Я проникся. Дай глотнуть настоящего. — стукнул его по плечу я, отбирая у него полотенце.       Чайник закипел и растворимый кофе оказался вполне сносным, тем более, что пакет сливок у Альки нашёлся тоже. Я, подперев голову руками, наблюдал, как Алька сноровисто расправляется со своим куском пиццы, подгоревшим сбоку, но ставшим от этого не менее вкусным. Свой я съел быстро.       — Ничем не хуже, чем в италянских ресторанах. — похвалил «повара» я.       — А я тебе что говорил? Правда надо было обойтись с тобой по-волькнеровски, чтоб ты вспомнил, что я когда голодный, тогда злой. — довольно облизнулся Алька.       — Помню, помню. Шпенглер же спецом и кофе-то нам лишний раз не давал для согрева. А ты мне в ухо шипел, чтоб я проникся ролью и побыстрей, иначе платить за ужин и бухло всей нашей толпы в рестике придется мне.       — Так надо ж было тебя как-то направить на путь истинный: я мёрз, хотел кофе, жрать, и потрахаться. А вместо этого слушал вопли Свена и твоё пережёвывание соплей. — Алька смёл всё лишнее со стола в пакет и улёгся снова на диван, забрав у меня сигарету.       — Мне кайфово, когда я тут бываю: и расслабиться можно, и никто мне мозги не делает.       — Согласен. Гостей часто собираешь?       — Будешь смеяться, но ты первый. — блеснул глазами Алька. — Говорю же, отдушина мне тут нужна, а не алкоголики и блядство. Да и думается тут классно, помогало часто прийти в себя и определиться.       — Мне природы расслабиться хватает, да и в доме у отца меня никто не достаёт, когда я в своей квартире. А может быть, я просто далёк от этого.       — Тебе повезло. Когда крутишься то по делам, то в квартире с родичами бессонными ночами, хочется побыть и одному.       — Ты же ещё не женился? — Взаимный вопрос, дорогой — усмехнулся Алька, — думаю, что ты мне назовёшь ту же причину: тест на ту самую, подходящую, пока ни одна не сдала.       — Согласен. Хотя эксперт ты у нас тот ещё.       — Так стараюсь же, стараюсь. — Алька поднялся, чтобы подкинуть пару поленьев, отломил шоколадку и вкусно облизнулся.       Я взял щелкнувший телефон. Барби. Интересовалась, зайду ли я кофе попить. Отписываться я не стал: отец знает, что сегодня открытие выставки, отказавшись на неё зайти, а остальным не мешало б включить башку, что парней я давно не видел и могу с ними зависнуть.       — Утеряли тебя? — блеснул глазами Алька, поняв по моей мимике, что в чём-то засада.       — Не настолько, как ты подумал. Тем более, все в теме про выставку.       — Так небось твои рассказы хотят послушать, про наш театральный развратный мир. — заржал Алька, допив свое вино и кинув в меня подушкой. Подушка полетела назад в его ухмыляющуюся морду, была поймана и подсунута себе под голову.       — Ты забыл, что такое моё семейство? Уж с закулисной жизнью они точно знакомы.       — Не говори, просто вспомнил опять наше фотосборище. Классно тогда всётаки было, Лин.       — Да уж, есть что вспомнить. Но если честно, я был удивлён, что Свен с Николасом наконец довели до ума проект и дело дошло до выставки с альбомом. Даже немного грустно. — откликнулся я.       — Лин, ты хочешь сказать, что проект окончательно закончен? Ты уверен? — Алька, не мигая, уставился мне в глаза. А я…       Нахлынули все те, кайфовые и запретные ощущения — твоё горячее тело под моими руками в холодной комнате, похоть и понимание в глазах Шпенглера, когда он смотрел на нас, когда пытался, в своём странно-извращенческом стиле где погладить, где зажать, пусть уже не физически, но хотя бы осязаемым похабным взглядом, после которого накрывали двоякие ощущения — хотелось скорее в душ и в то же время накрывало какимто болезненным, тошнотным возбуждением. Пару раз дело доходило до дрочки в сортире, что уж тут скрывать… А шуточки Волькнера, когда он сбрасывал свой мерзкий имидж и превращался в умного и понимающего мужика, часто перекликались с теми, которые я слышал иногда от Тилля.       Но и Алекс, и Алька, сняв свои сценические манатки, увивались за присутствующими женщинами, а потом, за бутылкой, вставляли взахлёб наперебой свои комментарии и дальнейшие планы на интимные вечерки. Я тоже не оставался в стороне, по сути нам тогда всё равно было кого ебать. Но где-то на самом дне сознания, плавали болезненные фантазии — а каково б это было, если б ты, Алька, только что обнимавший меня и пощупавший как бы нечаянно мою задницу, своим похабным на словах ртом обхватил мой набухший член. Я замечал подобное желание в твоих глазах, когда ты смотрел на меня, но потом ты сглатывал и звонил очередной Саше, Ирен, Мари, или как их там ещё, а Алекс подливал мне ещё пива, материл Николаса за придирки и прилизывание фоток и тоже звонил очередной бабе. Но наше обоюдное возбуждение друг от друга никто не отменял, хотя так никто и не осмелился дать ему ход…       Чем занимались те парни с фоток в то далёкое мрачное время — нам стало понятно сразу. Прилетело пару намёков Свена и Волькнера, которые почти прямым текстом учили нас, что чтобы проникнуться теми моментами, надо всё испробовать самому, от насилия до сладких мгновений. Но «парни, подрочите себе при нас, и чем грязнее — тем лучше» так и оставалось неозвученным. Если женщинам было проще вписаться в тему — эротически пошловатый изгиб, мутнеющий кумар от тонкой сигареты в утончённых пальцах и всё путём, то нам пришлось чаще пить, чтобы поймать нужную волну, но при этом оставаться гетеро и не дрочить на публику.       Потом дома все орали, что я бухаю через меру, что общение с театральной богемой мне только во вред. Один Тилль тогда, послушав мои рассказы взахлёб, про съёмки, про Шпенглера и про тебя, пристально посмотрев мне в глаза, обложил отца матом — «Себя вспомни, мудак! Заткнись и не пили парня, пусть сейчас лучше пьёт и ебётся, так проще.» И тема моего «аморального поведения» закрылась сама собой.       А сейчас я даже не сомневался, что отражение того своего незамутнённого, отчаянного желания Алька снова видит в моих глазах.       — Лин, заебал придуряться, что мы только побухать и потрендеть приехали. Хочу тебя… — выдохнул Алька и потянулся ко мне, пытаясь поцеловать меня в губы. Что ж, это было ожидаемо с того момента, когда я захлопнул дверцу, садясь в такси.       Мы долго и со вкусом сосались, пока губы не распухли, а штаны не стали совсем тесными. Алькины руки пробрались ко мне под майку и гладили мою грудь, цепляя соски, от чего меня бросило в дрожь. Как же мне хотелось такой телесной близости на тех съёмках, но под всеми пристальными взглядами я тогда не сумел себя заставить это сделать даже поддатым. Майки мы поснимали и чуть не задохнулись от объятий и горячих тел. Этого стоило ждать все эти шесть лет, сбывшиеся ожидания пьянили не хуже вина…       — Лин, в рот возьми?.. — со стоном выдохнул Алька, — я так об этом мечтал… Я молча сполз пониже и накрыл губами солоноватую головку, Алька глухо застонал, подавшись вперёд и запустив руки в мои волосы…       Ночь оказалась невыносимо горячей. Утолив первое острое желание, мы подремали, потом снова выпили, потом помылись под душем, нагретым той ржавой газовой колонкой, когда криворукий Алька облил меня своим недопитым вином, потянувшись за сигаретой. Обеим хотелось куда как большего, чем просто минетная дрочка, а хотя бы минимальную «подготовку» никто не отменял.       Алька оказался в постели умелым, не нежничая, а жадно трахаясь, с той самой грубостью и страстью, которой мне часто не хватало с другими…       Вырубиться в обнимку и сквозь сон ощутить, что к тебе прижимаются крепким членом, который сначала осторожно, а потом всё наглей проникает в тебя, проснуться, когда кайф от этих настойчивых грубых проникновений становится всё жестче и слаще, было охуенно…       Утро оказалось таким же промозглым и серым, как и вчерашний день. Но констрастный душ, вкусные утренний взаимный дроч-минет и крепкий кофе вполне нас взбодрили. Гештальт оказался закрытым.       Алька вызвал такси, которое должно было развести нас по более цивильным домам. И в режиме ожидания транспорта обхватил меня за плечи, уже натянув куртку и закрыв двери.       — По возможности пересечёмся, Лин. — утвердительно блеснули наглые глаза из-под лохматой чёлки.       Но… Кажется, я немного ошибся с гештальтом: пусть обсуждать туманные перспективы будущих свиданок мы не стали, но и Алька, и я понимали, что вряд ли мы удержимся от «репита», если лягут удачно карты. И по хер, что у нас у каждого своя жизнь. Я притянул этого болвана к себе и поцеловал его в губы, Алька жадно мне ответил.       — Созвонимся. Пошли, там машина подъехала.