Посвящается милому бариста

Кафе Стида не имело большого успеха, но и не было таким уж провальным. У него было несколько постоянных клиентов, которые приходили в одно и то же время за своими заказами, случайные туристы и несколько художников, которые находили укромный уголок, чтобы разложить свою акварель или блокнот, в котором рисовали свои эскизы. Так что всё было неплохо, но могло быть и лучше. Сильными сторонами кафе, пожалуй, были выпечка, которую предлагал Роуч: пончики с фисташковым кремом, грушевые макаруны, пирожные с корицей, пирожные с начинкой из варенья, приготовленного из корицы, имбиря и меда, а также сезонные пирожные, которые обычно появлялись, когда в окрестных садах и огородах поспевали сезонные фрукты, такие как крыжовник, вишня, слива, персик, осенние яблоки, тыква, клубника и малина. Так в чём же заключалась слабость этого кафе? Ну, в местоположении. Район города, где Стид открыл кафе, не пользовался особой популярностью у туристов и местных жителей, которым чаще всего просто незачем было спускаться вниз через реку. Однажды майским утром в кафе появился новый клиент. Он вошёл довольно неуверенно, неся на плече сумку с ноутбуком, французский словарь и пачку карт, которые, видимо, не поместились в сумку. Стид бросил почти всё, чтобы подойти к стойке и обслужить человека, который был абсолютно в его вкусе. У него были длинные серебристые кудри, аккуратная бородка и тёплый взгляд, который казался искренним и добрым, несмотря на то, что новый посетитель был одет в кожу, имел немало татуировок и мог показаться немного пугающим. – Чем вас порадовать? – спросил Стид, высунувшись из-за барной стойки, чтобы рассмотреть мужчину поближе. Стид предполагал, что мужчина закажет чёрный кофе или двойной эспрессо, но то, что попросил незнакомец, доказало, что не нужно судить о человеке по его внешнему виду. – Какие у вас есть сиропы? Стид слегка повернул голову в сторону сиропов, стоящих в углу, чтобы перечислить на одном дыхании: карамель, ваниль, корица, пряник, кокос, миндаль, лесной орех, ирландские сливки и шоколад. – Я буду латте с... тремя порциями карамели, двумя порциями ванили, четырьмя порциями корицы и лесным орехом, потому что я сейчас ограничиваю количество сахара. Стид ждал, что мужчина рассмеется и скажет, что пошутил, но его лицо не подавало никаких признаков того, что он собирается это сделать. – Не хотите ли к этому пирожное? Поспела первая клубника, и Роуч использовал её чтобы приготовить чизкейк. – Не сегодня, спасибо, приятель. На этом разговоры в тот день закончились. Когда мужчина забрал свой кофе, он сразу же разложил на столе свои бумаги, словарь и ноутбук, принявшись скрупулезно записывать на листках бумаги всё новые и новые сведения, а затем переписывать что-то на компьютер. Поначалу Стид признал в нём переводчика, который предпочитает мягкую обстановку кафе своему офису. Он решил, что обязательно расспросит его об этом, если тот ещё раз придет в его кафе. Такая возможность представилась уже на следующий день. Переводчик (?) заказал латте, на этот раз только с ванильным и кокосовым сиропом, и Стид, не выдержав неловкого молчания (а также желая выполнить решение, которое он принял накануне), начал расспрашивать мужчину. – Вы переводчик с французского? Эд поднял голову над телефоном. – Нет, мы с моим СДВГ начали работать над чем-то, о чём не имеем ни малейшего представления, и мне нужна помощь словаря. – О. – Я хотел написать книгу о французских революционерах, но я не могу сосредоточиться в своей квартире, а ещё я ни черта не говорю по-французски. – Что-то вроде "Отверженных"? – начал Стид, который всегда питал слабость к истории, даже если его интересовал золотой век пиратства, а не гильотины, Франция и становление республики. – Не сочтёте ли вы меня невеждой, если скажу, что не читал это произведение? В своё оправдание скажу, что смотрел мюзикл, – ответил мужчина, и в голове Стида зазвучали слова мюзикл, мюзикл, мюзикл. Он уже был уверен, что хочет встречаться с этим человеком, который, очевидно, разделял его интересы. Они могли бы вместе смотреть "Чикаго", а потом целоваться на диване, но их всё ещё разделял барьер "клиент-бариста". – О чём будет книга? Вы уже привлекли мое внимание, я бы хотел её прочитать. Мужчина нахмурил брови, и его взгляд на секунду остановился на бежевом фартуке Стида, на котором, помимо бейджика с именем и фамилией и значка с местоимением ОН/ЕГО, была ещё и брошь в виде мотылька с радужными крыльями. Этого, пожалуй, было достаточно. – Я не так много ещё написал, всего пятьдесят страниц, но я планирую написать трагический гомосексуальный роман о скрипаче и художнике, которые против своей воли оказываются втянутыми в революцию. Собственно, я ещё не начал писать ту часть, в которой они сидят на баррикаде. Сейчас они пьют абсент в старом монастыре и говорят о том, что эпоха подходит к концу. Стид вдруг почувствовал физический зуд на коже и, возможно, потребность спросить, может ли он прочесть хотя бы отрывок. Однако он предчувствовал, что это выбьет писателя из колеи и приведет к тому, что он больше никогда не вернется в его кофейню. Поэтому блондин стиснул зубы и, поставив кофе на стойку, сказав только. – В таком случае желаю вам вдохновения и чтобы вы сломали ручку, даже если вы пишете на компьютере... ээ...как вас зовут? – Эд. – Удачи, Эд. Следующие несколько дней прошли примерно одинаково. Эд приходил за кофе, обсуждал с блондином свои писательские успехи, затем занимал привычный столик и погружался в свои записи, страницы французского словаря и экран ноутбука на следующие несколько часов. Иногда он делал перерыв и пил второй кофе, иногда Стид приносил ему торт с собой, но ни в коем случае их отношения не выходили за рамки той вежливости, которую испытываешь при посещении любимой кофейни. Через месяц их отношения устаканились, и Эд перестал экспериментировать с сиропами. Стид, как только слышал звук колокольчика над дверью и замечал Эда, тут же наливал карамельный сироп и сироп с корицей в чашку и начинал вспенивать молоко. Бывало, Эд спрашивал совета, и они вместе обсуждали, в какую сторону должен развиваться сюжет. И вот однажды Эд дал блондину возможность прочесть отрывок. – На самом деле это та часть, которую я написал, когда пришёл сюда в первый раз, – начал объяснять Эд, открывая файл на своем компьютере. – Остальное более драматично, и я не хотел бы спойлерить. Я почти закончил, представляешь? Четыреста семьдесят страниц, десятки чашек кофе, пять литров карамельного сиропа и личная докторская степень по французскому языку. Сначала я знал, только как правильно представиться и попрощаться на французском, а теперь мне кажется, что я могу читать целые лекции. Стид жестом руки дал понять Эду, чтобы тот прекратил говорить (это был его типичный рефлекс, когда он начинал напрягаться во время разговора) и протянул ему морковно-коричный торт, чтобы хоть чем-то занять человека. Клеменс, однако, предчувствует, что это конец эпохи, последние вздохи романтизма, который возможно, перерастет в нечто более практичное. Исчезнут балы и приемы, придворный этикет будет отвергнут, а родовое серебро и драгоценности потеряют сентиментальное значение в вихре прагматизма. Рыжий же немного побаивается этих перемен в мире. На самом деле, хотя он и ненавидит эту бессмыслицу, он не может представить себе мир без меланхолии, народных верований и консервативного мистицизма. – Неужели это закат эпохи? – неожиданно спрашивает Клеменс у Элиаса, когда они бок о бок идут к холму. – Я верю, что следующий жанр придет в искусство, не убив духовность. Во дворе, который до некоторых пор назывался монастырем, уже есть места, которые затронула революция. На колоннах уже видны следы пуль, на полу через каждый шаг - последствия взрывов, некоторые колонны обрушились, а фрески и витражи со временем потеряли свой цвет. Теперь монастырь был больше похож на командный пункт богемного Парижа: богема и здесь оставила свой след. Прямо возле разбитого окна стоял старый клавесин с оторванной крышкой, здесь и там на полу ещё сохранились следы краски, а у южной стены здания блестят на солнце зеленые бутылки. Клеменс почти уверен, что по пути они проходили мимо свода, на котором когда-то была фреска с изображением святого. – Искусство будет оставаться искусством до тех пор, пока кто-то верит в него как в существо, а не как в область или ремесло, – говорит Элиас, глядя в потолок монастыря. – А это чьи слова? Я их не знаю. Элиас снова рассеянно улыбается, доставая из глубины скрипичного футляра маленький зеленый пузырек. – Мои собственные. Может быть, я когда-то писал стихи. Зелёные глаза стали широкими от удивления. Он никогда не объединял музыкантов и писателей в одном человеке. Ему казалось, что чувствительность поэтов противоречит замкнутому миру музыки, где нет места догадкам, есть только точность, часы практики и сосредоточенность. – Прочтите мне что-нибудь, – просит Клеменс, когда блондин ставит на пол хрустальные фужеры и сосредоточенно, держа во рту тлеющую сигарету, разливает травяную жидкость по сахарным кубикам, лежащим на декоративных ложках. – Пожалуйста, дайте мне несколько минут. Рыжий на мгновение задерживает взгляд на подозрительно зеленой жидкости, которая напоминает ему обманчивый оттенок воды осенью. У него в голове все эти дьявольские пруды, где царствуют поплавки, а вода имеет цвет утопленника. Он привык к кровавым оттенкам вина, а не к мистическим, подозрительным веществам. – Это... – Абсент, – перебивает его блондин. – Конец эпохи, это ужасно сентиментально, не правда ли? Клеменс не уверен в себе, в чуши, которую он может нести, и в поступках, которые он может совершить. Абсент уже много лет царит в хрустальных бокалах Парижа, является музой поэтов и композиторов, неразлучным спутником аристократии, но он также обладает неописуемой силой, которая может дорого стоить. – Боже, Эд, если у меня на полке не будет этой книги в мягкой обложке, клянусь, я наклею твою фотографию на дверь с огромной надписью "ЭДВАРДУ ТИЧУ ВХОД ЗАПРЕЩЕН", - сказал Стид, закончив читать. – Значит ли это, что тебе нравится? – Я не собираюсь с тобой разговаривать, бери кофе и садись писать дальше, – пошутил блондин. – Я сочту это за комплимент, – ответил Эд и направился к своему столику. Стид понимал, что каждый день, приближающий Эда к публикации книги, означает, что у него не будет причин проводить столько часов и дней в кофейне. Так и случилось. Однажды Эд просто не пришел. Не появился он и на следующий день. И на следующий. Стид почувствовал укор. Даже если Эд не интересовался им в романтическом смысле, блондин надеялся, что Эд хотя бы придет, чтобы показать книгу, может быть, даже подскажет, в каком книжном магазине купить экземпляр, и выпьет со Стидом триумфальный кофе в конце длительной борьбы с историей Франции и французским языком. Однажды августовским вечером, когда Стид убирался в подсобке и пытался втиснуть два ящика апельсинов в слишком маленький холодильник, дверной колокольчик издал характерный звон. Однако не успел блондин вернуться за прилавок, как кафе уже опустело. На мгновение Стид подумал, что, возможно, вошедший клиент отвлекся или решил, что кафе уже закрыто, так как за стойкой никого не было. Только спустя мгновение блондин заметил книгу, лежащую на столе, где обычно сидел Эд. Стид с нетерпением как у ребенка оказался у книги и тут же взял её в руки. Обложка не была похожа на современные красочные книги. Она была стилизована под старину, в красном переплете, похожем на кожаный, с золотой надписью, формулирующей название - к удивлению, не на французском, а на латыни - Sic Transit Gloria Mundi. Стид уже почти готов был пролистать первые страницы, на которых обычно указывались только издательство и дата публикации, возможный комментарий и оглавление, но что-то побудило его не перелистывать, а начать с первой страницы. И там, к его удивлению, оказалось посвящение. Посвящается милому бариста, спасибо за все советы и сладкий кофе, который дал мне столько сил, что я смог закончить эту маленькую катастрофу. Кстати, я знаю, что не выгляжу таковым, но я довольно застенчив. Не хочешь ли ты пойти со мной на свидание? (франц.: rendez-vous) Cordialement, Эд. Под этим текстом, фиолетовым маркером, был написан номер телефона. Стид ещё никогда не бежал за своим телефоном так быстро.