Томпсоны из Парадайз-Спрингс

      Её звали Эдит. Не Мэри, не Нэн или — упаси Всеблагой Господь! — Лу.       Эдит.       А если ещё улыбнуться — так, чтоб мелькнули аккуратные белые зубки, и посмотреть из-под ресниц… То Эдит превращалась в Эди-и-и-ит, уходя воздухом из лёгких… На службе в прошлое воскресенье нескладёха Калеб аж в кашле зашелся, прям посреди отцовской проповеди о грехе прелюбодеяния. Неловко вышло…       И было Эдит шестнадцать лет. Ярких, как её синие глаза; тонких, как не поддававшаяся солнцу кожа; нежных, как румянец на щеках; звонких, как голос, лучше всех распевавший церковные гимны.       И было у неё двое старших братьев-ковбоев, отец-пастор и материнская могила позади дощатой церкви на западном конце городка. Богом позабытого городка в пыльной аризонской глуши с неуместным именем Парадайз-Спрингс.       И были у Эдит книги. Отцовский подарок — Библия благочестивого Ноа Уэбстера в чёрном телячьем переплете из самого Нью-Хэйвена. Девятьсот семь страниц истины, внушительной и тяжёлой даже на вид. И другие, сундучок с которыми достался Эдит по наследству от мамы, покинувшей плачущее семейство и ушедшей туда, где точно должно быть лучше, чем в Аризоне. Отец снисходительно улыбался, называя содержимое сундучка «женскими слабостями». Тоненькие, потёртые, собранные по подписке на журналы «Сердечные советы доброй христианке» и «Ведение домашнего очага». С заломанными страницами, залитые каплями дурного лампового масла — читать приходилось ночью, чтобы не сердить отца, да и времени иного не было. Романы мисс Джейн Остин, и сэра Вальтера Скотта, и скандальных сестёр Бронте. Даже «Записки Барри Линдона» Теккерея и «Пелэм» Бульвер-Литтона были в сундучке, хотя уж об этом отцу знать не стоило.       И была у Эдит мечта — уехать туда, в большой и страшный мир. Может быть, даже в самый настоящий Сан-Франциско. Потому что — ну какое будущее в маленьком городке Парадайз-Спрингс?..       Так думала Эдит Томпсон, поставив на ступеньки дома тяжёлое ведро молока вечерней дойки и убрав с лица соломенную прядь.       Солнце садилось, огромным оранжевым кругом уходя за горизонт. Было так тихо, как иногда случается на закате, даже вечный ветер, несущий пыль, улёгся. И в тишине стал слышен неспешный перестук копыт.       Чуткое ухо сестры ковбоев легко уловило, что лошади не кованые, а куда более острое предчувствие дочери Евы заставило сдернуть рабочий фартук.       Их было семеро.       Семеро всадников на прекрасных лошадях.       Семеро прекрасных всадников. Все рослые, с тонкими нездешними лицами, уверенным разворотом плеч и… Как, глядя в сторону заходящего солнца, можно высмотреть серый цвет глаз, Эдит не знала, но ведь сказано: «Узрите! И дано будет вам!» А, может, было сказано что-то другое, но Эдит одним движением распустила волосы, вскинула голову и улыбнулась.       Первым кивнул тот, кто ехал впереди — с медного цвета волосами, жестким ртом и глазами вождя. Вторым — тот, кто отставал от рыжего на локоть, темноволосый и белокожий, с приятной и грустной улыбкой. Мазнул равнодушным взглядом третий, с чуть более смуглой кожей, державшийся в седле, будто там и родился. Четвёртый, с чёрной толстенной косой, похоже, больше заинтересовался перегонным аппаратом, лежавшим на веранде — отец уже два дня собирался заменить там что-то. Не посмотрел даже в сторону Эдит пятый, чьи светлые с рыжим отливом кудри спадали до поясницы. Ну и ладно! Эдит только вздёрнула нос повыше и озорно улыбнулась ещё двоим — одинаковым с лица. Близнецы рассмеялись; тот, что потемней, толкнул другого в бок — и они раскланялись в седле.       Простучали копыта, порыв ветра привычно швырнул в лицо мелкую пыль, а звонкий смех чужаков ещё, казалось, звенел в воздухе.       Эдит подхватила ведро и поспешила в дом.       Сан-Франциско подождёт.       А про то, что батюшка в своём благочестии не поскупился и перед «Эдит» и до «Томпсон» стояло ещё Пейшенс Обидиенс Пруденс и жуткое Лорд-из-Нир… Об этом пришельцам из заката можно и не рассказывать.